— Но не вы же сами просили наградить вас.
— Это правда. И поверьте, я никак не ожидала, что смерть Сэнди вдруг аукнется. Меня мучило чувство вины, но я об этом не очень-то распространялась, а близкие и друзья помогли мне пережить несчастье, сделали все, чтобы я о нем много не думала.
— Но?
— Но… — вздыхаю я. — Все-таки нужно было понести наказание за свою ошибку.
Шон покончил с мидиями, я успешно расправилась с салатом и встала.
— Хотите познакомиться с моим братом?
Мы влезаем во взятую напрокат машину, совсем маленькую, сидеть в ней приходится, прижимаясь плечом к плечу. У Шона билет на тот же обратный рейс, что и у меня, в понедельник утром, так что…
— Пару дней можно погостить у Деклана и Эйслинг, — предлагаю я.
— Может, стоит сначала позвонить? Сказать, что вы едете не одна?
— Они будут только рады. У них там полно места.
По дороге вспоминаем детство, и я узнаю, что у него есть два брата, что он средний, что братья с семьями живут в Глазго. Родители умерли, сначала мать, потом отец, переживший жену всего на два года…
— Это случилось в девяностые, когда Тони Блэр обещал нам всем райскую жизнь.
Шон прижимается к дверце, а я отчаянно верчу баранку на крутых виражах, которые не заканчиваются уже целую милю.
— А ваши родители живы?
— Отец умер десять лет назад. Мать еще жива, но я с ней стараюсь поменьше общаться. Впрочем, у нее скоро операция, и мне надо будет приехать поухаживать за ней. Да-а, это будет непросто, — вздыхаю я. — Мы с ней не очень ладим.
— Неужели здесь трудно нанять сиделку?
— Нет, конечно, но мать станет капризничать, Эйслинг придется приезжать, утрясать… Познакомитесь с моей золовкой, сами увидите, что мирить и утрясать она умеет, это ее стихия, но не хочется сваливать это на нее. Она недавно родила. У них с братом уже пятый.
Чем ближе подъезжаем к ферме, тем больше я волнуюсь, сижу как на иголках, едва замечаю знакомые места.
— Смотрите, это католическая женская школа, здесь я училась, а вон там магазин, где можно заодно перекусить, вкуснее не кормят во всей Ирландии. А вон под тем деревом я потеряла невинность. Его звали Габриэль, в честь архангела Гавриила.
— Как романтично! — смеется Шон. — Наверное, было очень неудобно.
— Вообще-то, нет, довольно приятно.
Дорога вьется по деревне, и, подъезжая к церкви, я вдруг вижу на тротуаре отца О’Риордана; он стоит, заложив руки за спину, и смотрит по сторонам. Хочется развернуться и удрать, стать невидимкой, но, увы, слишком поздно, он делает шаг вперед, поднимает руку, я жму на тормоза и опускаю стекло.
— Неужели это сама Скарлетт Нотон?
— Да, святой отец. Рада встретить вас, святой отец.
— Издалека приехали, Скарлетт?
— Да, святой отец.
— А на святой мессе мы будем иметь удовольствие вас видеть?
— Думаю, да, святой отец. Но не в этот раз.
— А как поживает ваша матушка?
— Спасибо, хорошо, святой отец.
— Тяжелая женщина, между нами будь сказано. — Он наклоняется, заглядывает в автомобиль, протягивает через меня руку. — Простите, а вы кто будете?
— Шон О’Рейли. Рад познакомиться.
— Доброе ирландское имя.
Вполуха слушаю разговор Шона с отцом О’Риорданом, гляжу вдоль улицы, узнаю знакомые лица, вижу витрины магазинов, которые нисколько не изменились с тех пор, как я уехала отсюда.
— …И прочая чепуховина, — заключает отец О’Риордан и хлопает ладонью по крыше. — Ну, поезжайте и смотрите, в следующий раз погостите подольше.
Не успеваем проехать несколько ярдов, как Шон разражается смехом.
— Чего это он называет вас Скарлетт?
— Меня крестили именем Скарлетт Оливия Нотон, но, приехав в Эдинбург, я предпочла второе имя. Так вот и стала Оливией.
— Здесь вы какая-то совсем другая, — снова смеется он. — Полагаю, мне не будет высочайше позволено называть вас именем Скарлетт?
— Полагаю, что нет, — отвечаю я сухо.
Он хохочет, и в глазах его прыгают чертики.
Выворачиваю на узкую дорожку, она вся в ухабах, и пока мы едем к ферме, расположенной почти в миле от трассы, нас немилосердно трясет и швыряет. Отсюда прекрасно видны освещенные ярким солнцем крыши. Останавливаемся возле дома, племянники и племянницы радостно выбегают навстречу, потом выходит и Эйслинг с новорожденным на руках, мы все обнимаемся, смеемся. Представляю Шона. Мне не терпится увидеть брата. Старший мальчик бежит за ним, мы пока стоим и разговариваем, а я все посматриваю на дом: ну когда же появится Деклан. А вот и он, выходит из-за амбара, слышу свое имя и бегу к нему, словно мне снова тринадцать лет. Он крепко обнимает меня, не отпускает секунд двадцать, я плачу, не могу сдержать слез, потому что очень-очень его люблю.
— Они так привязаны друг к другу, — доносится голос Эйслинг, она обращается к Шону. — Надеюсь, мои дети вырастут такими же дружными.
Вечер проходит в разговорах, воспоминаниях. Потом Деклан показывает Шону ферму, они рассуждают об овощах и урожае, о домашнем скоте и ценах. При первой возможности Эйслинг отводит меня в сторонку.
— А ты у нас темная лошадка. Он прямо вылитый Шон Коннери! И такой приятный акцент. А глаза! — Она подталкиваем меня локтем. — Неужели не видишь?
— Вижу, вижу, еще как.
— Вам вместе стелить?
— Ш-ш-ш! Ты что, нет, конечно.
— Точно?
— Точно. Мы с ним даже не…
— Господи, Скарлетт, ты покраснела!
Дети уложены, мы вчетвером сидим, разговариваем, и мне радостно оттого, что Шон очень понравился брату и его жене, да и они ему тоже, вон с каким удовольствием общаются.
На следующее утро встаю пораньше, надеваю резиновые сапоги невестки и вместе с Декланом обхожу ферму. Он показывает все, что сделал с тех пор, как я в последний раз уехала; я иду рядом, сунув руку в карман его куртки, я так всегда делала. Потом наступает моя очередь рассказывать о том, что случилось в моей жизни за время разлуки; не перебивая, он терпеливо выслушивает все до последней подробности.
— Да-а, Скарлетт… — тянет он. — Такое решение принять непросто… Но думаю, ты все сделала правильно.
Именно за этими его словами я приехала, и на следующий день, когда собираюсь в аэропорт, у меня на душе легко. Детишки обнимаются с Шоном так, будто знают его всю жизнь, и он обещает в следующий раз погостить подольше.
Потом мы с Шоном молча сидим в зале отправления, ну прямо муж и жена, возвращающиеся домой из отпуска. Шон купил в киоске газету «Гарденерс уорлд» и с головой ушел в статью о компосте. Перед вылетом он не суетится, не вышагивает нетерпеливо взад и вперед, как всегда делает Фил, спокойно сидит рядом, и мне с ним тоже очень спокойно и уютно. С трудом сдерживаюсь, чтобы не положить голову ему на плечо, и в душе брезжит робкая надежда, что уж на этот раз в любви мне повезет.
Когда самолет садится в аэропорту Эдинбурга, Шон идет в туалет, а я стою у конвейера и жду багаж. Включаю мобильник и вижу пропущенный вызов от Робби. Гляжу на часы: около шести, дети должны быть у Фила. Лорен в любом случае у него, а Робби собирался отправиться к отцу вечером. Наверное, сейчас обедают, и мне не хочется прерывать их общение. Посылаю Робби коротенькую эсэмэску: «Позвоню после семи». Едва успеваю отправить, как телефон оживает, на экране высвечивается имя Робби. Шон вернулся и жестом показывает, что багаж примет сам: конвейер как раз поехал. Спасибо, отвечаю одними губами и отхожу в сторонку, к стене, где поменьше народу и удобнее разговаривать.
— Здравствуйте, доктор Сомерс.
Мороз пробегает по коже. Это голос не Робби. Это Кирсти…
— Вы меня слышите?
— Откуда у тебя телефон Робби?
— Хотите поиграть в вопросы и ответы, сначала ответьте на мой вопрос.
Я закрываю глаза: «Боже, не дай ей выкинуть еще один фортель».
— Слушаю.
— Зачем вы затеяли нечестную игру?
— Не понимаю, о чем ты.
— А что было после того, как я ушла? Разве вы с этой сучкой Блейкмор не договорились подставить меня?
Вижу, как О’Рейли берет с конвейера мой чемодан. Как далеко он сейчас, господи, как далеко. Словно вижу его в перевернутый бинокль.
— Никто никого не подставлял, Кирсти, — отвечаю я. — Ты была там со мной. И слышала все, что я говорила.
— Вы лжете.
— Откуда у тебя телефон Робби?
— От верблюда. Ваш сыночек сейчас здесь, со мной.
— Где?
Слышу в трубке звуки проезжающих машин и не удивляюсь, услышав ответ:
— На мосту Форт-Роуд.
У меня перехватывает дыхание.
— Кирсти, я все сделала, как ты просила. И ты обещала, что оставишь нас в покое.
Несколько бесконечных секунд она молчит, сердце мое замирает, потом бешено колотится, словно хочет пробить грудную клетку.
— Слишком поздно, — говорит она. — Жизнь за жизнь. Это справедливо, как вы считаете?
Отключает телефон, и я с беспомощно раскрытым ртом смотрю на Шона.
19
— Что случилось? — Шон трясет меня за плечи. — Да говорите же!
— По телефону Робби со мной говорила Кирсти.
— А Робби где?
— С ней на мосту Форт-Роуд.
— Перезвоните ей.
Пытаюсь подавить панику, нажимаю на кнопки, надеюсь услышать голос Робби, молюсь, но… В ответ тишина.
— Она отключила телефон.
— Хорошо, Оливия. Давайте подумаем. — Он берет меня за трясущуюся руку. — Что вам сказала Кирсти?
— Не помню…
В голове полная путаница, обрывки фраз, я лихорадочно ищу нужную, мне страшно, наконец выскакивает то, что запомнилось больше всего.
— Она сказала «жизнь за жизнь», — лепечу я.
— Но почему, ведь вы сделали все, о чем она просила?
— Она еще сказала, будто я ее подставила.
Он отпускает мою руку и берет чемоданы.
— Нужно срочно достать номер «Эдинбургского курьера».
Несколько ярдов до киоска, вокруг которого слоняются, разглядывая обложки журналов, какие-то люди, мы преодолеваем бегом. Газеты лежат стопкой на нижней полке, и Шон хватает одну из них. На пятой странице моя большая фотография, я улыбаюсь, а заголовок гласит: «Хороший врач должен стремиться стать еще лучше». Вдвоем читаем первый абзац: «Оливия Сомерс, совсем недавно удостоенная награды „Женщина города“, признается, что она такой же человек, как мы с вами. Как и у всех, у нее в жизни бывали серьезные ошибки. Но в отличие от многих из нас, Оливия Сомерс способна не только признавать свои ошибки, но и учиться на них».