Через примерно год на том же месте я схватила тебя за рукав:
– И где же моя корзина с розами?
Я была венчанной женой, и супруг перед Богом никак не давал мне земного развода. Мы с тобой сидели в коридоре суда и ждали своей очереди, ведя неспешную доверительную беседу, приличествовавшую сюжету и обстановке.
– Если тебя слегка подпоить, надарить подарков, наговорить красивых слов – ну поумнее, ты ж не дурочка какая, ты отдашься, сама не заметишь. Ты ж порока не узна́ешь, если тебе его на блюдце поднести с каемкой, ты ж его не видела никогда.
– Так я и не стану разбираться, порок или нет. Неинтересно. Ну вот отдала я тебе сто долларов тогда – я знала, что, может, ты и врешь. Просто решила не разбираться, а поверить. Мне все равно было. То было мое решение. И – вот видишь!
После полутора лет походов в суд мне выдали наконец бледную, каким-то допотопным сиреневым цветом напечатанную справку о разводе.
– Ну и? Ты что, не хочешь разве, чтобы мы теперь поженились? – Этим вопросом он, пожалуй, застал меня врасплох.
Мне даже в голову это не приходило. Он высыпа́л мои шмотки в ванну, когда я раз в две недели собирала их, чтобы уйти навсегда. Один раз я ушла – и вернулась через три дня. Сама. Вещи даже не разбирала. Он писал клятвы фломастером на белой, масляной краски, двери. На последние триста баксов был куплен телевизор. И через неделю продан. Он постоянно терял мою машину, угонял ее, находил, ронял в кювет и отправлял на штрафстоянки. Забирать ее оттуда мне приходилось самой. Я была вынуждена занимать у подруг деньги, которые мы не могли отдать. Он двинул мне в челюсть ногой – аккуратно прицелившись. Часами он делал вид, что разговаривает со своей бывшей. Уходя, клал на грязную тарелку две вилки, чтобы я думала, будто они ели вдвоем из одной тарелки. Он скрывал от меня много такого, чего я не могла себе и представить. Он верил мне безоговорочно.
Проще быть таким, каким ты себя уже знаешь. Не пробовать волчьих ягод, не смотреть по сторонам. Выбрать себя один раз, запомнить и больше не думать об этом, не знать, каково это, – быть иным. Теперь, вернувшись, я это точно знаю.
В один прекрасный день я набираю номер и говорю: «Знаешь, этой ночью я была с другим», – и твой слух и мозг зависают, ты не можешь поверить – ни тому, что это правда, ни тому, что я могу врать. Я научилась у тебя лгать, чтобы мстить и мучить. Ты тем временем научился верить в то, что для меня это невозможно. Ты умер, так и не разобравшись.
Мы к этому времени уже расстались. Приворотный яд выдохся, силы тоже. Любовь на уничтожение, длившаяся бесконечных два года, закончилась в одно мгновение. Однажды утром я снова собрала свои сумки и просто сказала: «Ну все, я пошла. Нет. Я больше не вернусь. Это точно».
И тут мой мошенник, мой инструктор по парашютному спорту, мальчик мой, которому жить оставалось меньше четырех месяцев до своих двадцати девяти, любовник, равных которому я более не встречала, сволочь, предатель и кобель, каких мало, клинический бордерлайн и психопат, он молча взял мои сумки, погрузил их в мою машину и отвез меня сюда. В эту квартиру. Мы поднялись на этаж и стояли с сумками перед дверью. Его колотило, меня тоже. Он сказал, что будет ждать. Я не ответила. Вернувшись с дачи через два дня, я обнаружила, что сумки, оставленные мною в коридоре, исчезли. Ближайший месяц я жила в одних джинсах, футболке и с парой трусов, которые брала с собой на дачу. Мне было так спокойно: я теперь знала, что даже не подумаю звонить, искать свои шмотки, что-то обсуждать. Нет. Нет, и все.
– Ты больше не уедешь? – спрашивал сын.
– Нет, не уеду.
В психушке коридоры были широкие, с полами грязно-рыжего, с проплешинами кафеля, в сортирах голые, без дверей проемы – в глубине маячили неясные фигуры. Колонны центрального фойе увивали плющи и лианы, рекреацию загромождали огромные листья пальм, фикусов и монстер в кадках. Экзотические растения любят подобный – тяжелый, застоялый, жаркий – дух. Им это напоминает родные джунгли. На скамейке под пальмами сидели интеллигентного вида старуха и высокий тощий псих в синей робе, с выпуклым узким лбом и глазами навыкате. Рядом с ней стояла объемная сумка – видимо, с продуктами. Он поедал блестящую, мокрую от жира куру, жадно, по-черепашьи кусая, заглатывая пищу. Мать смотрела на него внимательно, держа наготове салфетку и ломоть хлеба. За решеткой, отгораживавшей отделение, держась за прутья, приникали к ним, тесня друг друга, бритые люди в синих робах. «Женёк, Женёк, – кричал один. – Косточки оставь! Оставь косточки, Женёк!» Из глубины раздавались гортанные голоса и смех, звук телевизора.
В наркологическом отделении было чисто, бело, закрытые двери, светлый линолеум, скрадывающий звук шагов. Доктор беседовал со мной добросовестно, долго. Не надо было мне приезжать. Не пришлось бы столько раз говорить «нет»…
– Вы родственница?
– Нет.
– Он говорит, вы единственная родственница, близкая.
– Нет. У него есть мать, сестра, отец. Я ему – никто.
– Ему необходимо присутствие близкого человека. Вы готовы с ним быть? У нас есть поддерживающая программа также для родственников.
– Нет. Я не готова. Мне не нужно.
– Его курс лечения заканчивается, вы готовы его принять после больницы?
– Нет.
– Вы поддерживаете отношения с его матерью, сестрой, отцом, сможете передать им информацию?
– Нет, не поддерживаю, не смогу.
Отца своего он называл батей и лучшим другом. Однажды мы были в гостях у бати и его молодой жены. Началось светски, закончилось дракой. Молодая жена получила в лоб от пасынка. Встречи же с матерью на моей памяти происходили исключительно в присутствии ментов, которых она вызывала против сына. Их связывала взаимная ненависть. Когда-то он был беспомощным младенцем, которого она кормила грудью.
Двадцать девять. Лицо у трупа было желтое и угловатое. Холод лба – потусторонний, мертвецкий, ни с чем не сравнимый холод. В тот день я в первый и единственный раз в своей жизни упилась водки. Что было бы со мной, если бы он остался жив? Что было бы с ним, если бы мы не встретились?
Как-то он приснился мне – с красными тюльпанами в руках.
Вернуться в родительский дом после многих лет взрослой жизни – это как родиться обратно, как войти в ту же реку, как оказаться действующим лицом собственного дежавю, как провалиться в щель небытия между прошлым и будущим.
Дача. Туда отвези мешки с барахлом и мусором – мать все зарывала в землю на участке, о чем потом говорила: «Я эту землю создала собственными руками». Картофельные очистки, остатки продуктов, тряпки – для перегноя, консервные банки – для дренажа, яичную скорлупу – для кальция. Назад отвези, опять же, мешки с барахлом и мусором, барахло в стирку, мусор – тот, что нельзя закопать, – в помойку.
О благоустройстве дачи можно писать отдельный роман, ну как минимум трактат. Чего стоит мебель, перевезенная из бабушкиной квартиры в московскую, а оттуда – на дачу.
– Лёлечка, ну какого он, шкаф этот, размера, ты можешь померить? Мне же нужно понимать, какую машину заказывать.
– Слушай, ну вот… ну раскинь руки – вот такого он размера.
IIКРЫЛЬЯ и ДЖУНГЛИ
Анна
2021 г., Москва – 2005–2008 гг., Олюдениз (Турция), Лима, Паракас, Арекипа, оз. Титикака, Икитос, Куско (Перу)
На маршруте «дача – Москва, центр» пробки стояли прочные. Томясь в одной из них – ах, это состояние, когда уже теряешь ориентацию во времени и пространстве, – я вдруг различила в темнеющем сиреневом небе… фонарик? Кажется, совсем близко, над головой, вернее, над крышей автомобиля. Еще один… Треугольники крыльев, человеческие фигуры под ними. Я смотрела зачарованно, как они парили, бесшумно (на самом деле – нет, эти конкретно были дельтапланами с жужжащими моторами, но я об этом узнала уже потом, а из машины было не слышно). Из железной коробки автомобиля, стиснутого другими такими же коробками, они казались мне ангелами, почти миражом. Поиск в интернете: «кто летает над Рижским шоссе», «полеты Подмосковье», «крылатые существа на Ригой» – ничего не дал. Но я запомнила. И через несколько месяцев снова поискала, потом еще… и, наконец, нашла. Так начались мои парапланы.
Ничто не может сравниться с этим ощущением – полета. Небо, звук ветра, чувство воздуха и чистого пространства. И больше – ни-че-го. Полная свобода. Иллюзия? Пусть…
Закончились вся эта крылатая романтика интересной историей. Я, считай, собственными руками сломала себе хребет. На параплане в горах, в Турции. Приняла, понимаете ли, такое самостоятельное решение – пролететь над вершиной. А оно оказалось неверным, и втемяшилась я со всей дури ногами в ту самую гору. Вот и получается: самостоятельно, по собственному почину и решению сломалась. Результат – лежишь на койке, вроде всё в норме, а шевелиться нельзя. А тут еще турки: «Мы вам наденем корсет», – и приносят эдакую железяку наподобие рыцарских доспехов. Половину этого панциря привязывают спереди – от подбородка по самое не балуйся, а половину сзади – по той же схеме. Сплющивают тебя между двумя этими железками – уже не только не шевельнуться, а и не вздохнуть. В довершение всего приходят турецкие жандармы писать протокол для страховой компании, один из них якобы говорит по-русски. И задает чудный, с искренним удивлением и сочувствием вопрос: «Зачем же вы полетели на параплане?!» Тут задумаешься… Кто ты? Что ты? И зачем ты, правда что, полетела на параплане?.. И надо ли рассматривать переломанный хребет с точки зрения кармы? Или травматологии достаточно?
Снится побег. Под землей мрак – серый камень, редкие лампы, пыль, и кажется, нет воздуха. Шаги звучат торопливо, беспомощно; испуганно, испуганно. Туннель все теснее, все ниже. Камень давит, давит, давит… вот уже ползком протискиваюсь… смерть? Нет, за этой щелью – воздух. Вытаскиваю себя сквозь плоскую щель – прямо к небу. Круглый холм с бурой скудной травой. Сумерки. Звучит воздух. Хлопают, шелестят над головой темные птичьи крылья. Свобода. Свобода?