не знает. Вернее, не хочет знать. И ему не говорят.
Я возвращаюсь в палату, отец Владимир все еще у постели старика в дальнем углу. Дверь приоткрыта, и я вижу в коридоре высокого человека, без халата, длинные волосы, бородка, он шествует, неся на небольшом подносе глиняную фигурку, придерживая ее одной рукой. За спиной у человека рюкзак, из которого нетерпеливо выглядывает чей-то плюшевый нос и торчит тряпочная девичья голова с огромными нарисованными глазами. Наверное, это тот самый Александр Александрович, с которым Серёжа слепил глиняное чудовище, а теперь будет лепить аленький цветочек. Сказочник?
Исповедь и причастие тем временем подходят к концу. Отец Владимир уже накрыл голову старика своим зеленым золоченым «шарфом» – епитрахиль это называется, вспомнила, – и теперь этот жест показался мне наполненным смыслом и значением. Как будто защищал исповедавшегося, закрывая его от всего мира. Старик причастился и лег в подушку, закрыв глаза. Тихо-тихо. «Да жив ли он?» – подумалось мне при виде неподвижного рубленого профиля довольно грубого лица. Легкий пух на черепе, глаза, затянутые веками.
Это место не для меня. Я бы так не смогла. Я не смогла бы умирать так медленно и спокойно. И не смогла бы жить с болезнью, благодарить за каждый прожитый день, засыпать, не зная, проснешься ли. Не смогла бы жить с болью, равно как не смогла бы принять боль и не биться лбом в стену, не пытаясь спастись, что-то предпринять. Не смогла бы видеть себя желтую, кривую, кореженную. И не смогла бы смотреть на других, помогать им, прикасаясь, глядя в глаза, улыбаться, говорить, зная, что им недолго осталось и ничего нельзя сделать.
Я больше сюда не приду.
Осенью я переехала назад, в родительскую квартиру. Это садово-церковное лето стало целой жизнью, как будто поиски и попытки предыдущих трех с хвостиком десятилетий – хорошо, двух с хвостиком, если первые десять лет мы признаем условно безоблачными, – казались не просто далекими, а вроде и не бывшими вовсе, крайне несущественными. Как надломленный и вновь обретенный позвоночник в свое время дал мне железное чувство присутствия в этом мире, так лето, проведенное внутри церковной ограды, множеством тонких корешков, по которым побежали соки и силы, связало меня с потоком жизни. Этим теплым летом я была дитя, окруженное молчаливой, но совершенно надежной заботой. Скромные труды в безусловном расписании дней подарили мне бесстрашие, запустили щемящее, тихое, точное знание того, что жизнь продолжится, несмотря на смерть и умирание, смирение, горечь и неизвестность. Я узнала о тихих радостях, для которых так мало нужно и которым ничто не способно помешать. Кроме холода.
Понятно было, что надо съезжать от родителей и вообще, как говорится, «что-то менять». Работа нашлась там, где ее совсем не пришло бы в голову искать. В клубе «Третий глаз». Начинался расцвет эпохи корпоративных мероприятий и гламура, появились слова «ивент», «площадка», go-go и много других. Уже через полгода я зарабатывала достаточно, чтобы приступить к глобальным, как казалось, переменам.
Нонна
2001–2021 гг., Москва
Издательство, в которое я устроилась после окончания педа, развалилось – да вашу же мать! Все на свете летело в тартарары. Садясь в кресло редактора, я считала, что это временно, не пройдет и полугода, как я уже в качестве автора – никаких псевдонимов, писательница Нонна Скудова и никак иначе – приду сюда же, встану с другой стороны барьера. Полгода прошло, и год, и два, и десять. А я все сижу на том же стуле. Да что я, пенек, что ли?! Черепаха Тортила. Начатые и незаконченные тексты засунула куда подальше, мать с ее: «Ну что ж, и когда ты станешь знаменитой писательницей? Может, сначала на всякий случай замуж выйдешь? Я что-то, правда, очереди из женихов не вижу», – научилась посылать.
Моих талантов хватило на то, чтобы, одна из немногих, я быстро нашла другую работу. Снова в издательстве, снова редактором. Да уж! Разве где-то еще нужны энциклопедические гуманитарные знания и безупречное литературное чутье? Все та же шарманка. Мы издавали и учебники, и какую-то современную ересь из серии «Как перестать нервничать и начать жить», и современную художественную литературу. Я оказалась как раз в отделе современной художественной прозы. Собственно, отдел состоял из нас двоих с Оксаной, хрестоматийной старой девой неопределенного возраста, с серым пучком и опущенными уголками рта. Ее вид вечно портил мне настроение, наводил на мысли, что, мол, вот такое будущее ждет и меня. Сидели мы друг напротив друга, так что с настроением у меня постоянно было очень не очень. Я спрашивала себя: «Почему? Ну почему?! Если уж столько лет не хватало смелости уволиться самой, почему я хотя бы при закрытии того, первого, издательства не воспользовалась тем, что волею судеб оказалась на свободе? По-че-му?! Нет чтобы послать всех лесом, сесть на хлеб и воду, обратиться к творчеству! Приступить наконец к писательству, ради которого я рождена! Нет! Я приложила максимум усилий, чтобы как можно быстрее найти новое ярмо и скорее сунуть туда шею». Сама себе я отвечала: «Боже ж мой, нужно же быть реалисткой! Если бы я не могла не писать, я бы писала при любых условиях. А раз я столько лет этого не делала, значит, это была детская иллюзия и пора о ней забыть». Даже наедине с собой я не признавалась в том, что мне и представить страшно, что сказала и сделала бы мама, сообщи я ей, что не собираюсь искать новую работу. Узнав, что издательство закрылось и я оказалась на улице, она, конечно же, выдала свое любимое: «Кто бы мог подумать!» – хотя контора наша работала без малого лет пятнадцать и никто действительно не мог подумать и не думал, что она может вот так скоропостижно скончаться. Потом мама сказала: «Ну конечно, разве ты могла выбрать другое место, а не то, которое развалилось. Невезучая ты моя». Хотя я уж точно ничего не выбирала, оно само подвернулось. А потом: «Ну что ж, надеюсь, ты быстро найдешь другую такую же работу, ведь должны же они учесть твое образование и опыт». При этих словах у меня возник в голове темный угол в ее спальне, в котором я провела половину детства, отбывая разнообразные наказания. И я промолчала.
Тексты, с которыми приходилось иметь дело, были в основном примитивными, неинтересными, неталантливыми. Я находила определенное удовольствие в том, чтобы методично править все до одной корявые фразы, несуразные обороты, отмечать и выдавать списком все натяжки и нестыковки. По-лу-чи-те! И распишитесь. Авторы – все как один мужчины, ни одной авторессы, их в принципе было по пальцам одной руки и все бездарные – воздевали руки к небу, кляли меня за глаза молодой закомплексованной сукой и вместо Скудовой называли Скудоумовой. Знаю, что попасть в мои руки считалось истинным проклятием. Хотя и Оксана уж точно была не подарок. Я звонила им вечером или в выходные дни, мне было все равно. Их жены брали трубки, на заднем плане я слышала сдавленный вопль и шипение. Елейным голоском эти дамочки спрашивали: «Что ему передать?» или «Кто его спрашивает?» – «Передайте, что звонила Нонна Скудова, нужно, чтобы он зашел в издательство в понедельник, у меня вопросы по тексту».
Рукопись Кольцова я открыла с обычным чувством – между презрением и предвкушением тайного превосходства над всеми этими писаками, которым просто больше повезло. Текст сразу захватил меня: он тек, как река, нес, накрывая волнами чувств и образов, ударяя точными словами. Боже! Это был такой текст, какой я сама хотела бы написать. Читая, я ясно понимала, что не могла, не могу и не смогу ни-ко-гда! написать такой текст. К тому же он уже написан – и не мной.
Был поздний вечер, я сидела одна в издательстве, текли слезы, домой я идти не хотела, не было сил. Я сняла со стола телефон, поставила на колени и набрала номер. Как обычно, мне ответил женский голос.
– Сергея Ивановича, будьте добры.
– Он не может подойти, что ему передать?
– Это его редактор из издательства. Нонна Скудова. Нужно, чтобы он подошел в редакцию в понедельник. У меня… У меня вопросы по тексту.
– Хорошо, я передам.
Я представляла себе ожившего героя романа – высокого тонкого юношу с пшеничными волосами, веселыми глазами, со свободой в движениях. Смешно! Он оказался совсем не юношей, небольшого роста, плотный, но спортивный, со звучным голосом, с копной, но не пшеничных, а темных и уже с проседью волос. У него жена и взрослая дочь – вот еще! Меня это вообще не волнует.
Анна
2005–2020 г., Москва
– Девочки, девочки, где крылья-то? Почему не готовы? Вас, ёшки-матрёшки, заменить? Вы сомневаетесь, что я это в секунду сделаю? Вы не видели, какая очередь там снаружи стоит на ваше место?
– А что, в крыльях уже? Мы думали, еще раз вполноги.
– Вполтелеги! Ебёндра-колено… тоже мне, вполноги… Прогон! Готовность минута.
– Всем подготовиться к прогону, готовность одна минута. Технические службы, пультовая, у вас все на месте?
– Световика нет.
– И для чего вы мне это говорите? Найдите его быстро, меня не корежит, где он там шалавается и чем занят.
– Что, начинаем?
– Да, давайте посмотрим.
– А это еще что такое, блин, что выстрелило? Почему всё в дыму?
– Дым-машина сработала.
– Это с какого рожна ли башня-то упала вдруг?
– Ну кто ж ее знает.
– И что теперь?
– Ну открываем монтажные ворота. Сейчас вытянет дым. Ждем.
– Отбой, ждем, пока дым вытянет. Никто не расходится!
– Дым разошелся, все на исходные позиции. Пультовая, все на месте?
– Звук ушел…
– С какого ляда он ушел, когда было сказано никому не уходить. Ищите его. Возвращайте на место.
– Петя, Иванов, быстро на место, прогон.
– Да что ж такое, опять дым-машина. Мы посмотрим номер сегодня или нет? Кто тут за все отвечает?
– Ну, я, наверное…
К этому моменту я уже не админ «Третьего глаза», а новоявленный проджект-менеджер молодого и дерзкого ивент-агентства, битых трое суток как не ем, не пью и не сплю. Вокруг меня все взрывается, искрит, оборудование не стыкуется друг с другом, железки, провода, люди и животные теряются и возникают сами по себе. Конструкции, подобные железнодорожным мостам, строятся прямо на глазах только для того, чтобы повесить на них еще десяток-другой фонарей, каждый из которых имеет свое название, я никогда их не помню.