се же знают о его секретном поручении – и готовят ему ловушку?
Так, а теперь следует подумать не как Юэ-военачальнику, а как Юэ-шпиону. Прежде чем самому принять решение о том, кого следует поддержать – дядю или племянников, ему все же следует связаться с Бастэ. Он должен послать в Чод привезенную с собой маленькую птичку и ждать. И в зависимости от этого выстроить план действий. Хотя его задача в любом случае будет включать и необходимость сохранить как можно больше людей (при том, что обе стороны, которым служат куаньлины, будут стремиться использовать их в первую очередь). Юэ достал то, что дал ему Бастэ лично в руки, – шифровальный набор, представлявший собой набор деревянных пластинок длиной в полпальца, разделенных надвое неглубокой бороздкой. В верхней части были нарисованы буквы алфавита, в правой – знаки, которыми следовало передавать сообщение.
Юэ написал на чистой бумаге, которую ему принесли еще с вечера, текст своего послания:
«Готовится битва за перевал Тэмчиут. Противник уже выступил. Вестей от Гуй Бо пока не получал. Готовлю первоначальный план».
Первоначальный план был таков: в решающий момент отойти, по возможности не обнаруживая свое предательство, и дать варварам возможность втянуть Ургах в войну, которая может его ослабить. В момент, когда слабость и хаос достигнут пика, известить Бастэ и перейти в нападение. Если что-либо поменялось, Бастэ прочтет между строк его вопрос и вышлет свои указания. Он подождал, пока высохнет тушь. Потом взял чистый лист, развел тушь заново и начал аккуратно наносить на новый лист значки в обратном порядке, начиная с конца. Жидкость, которой наносились знаки, имела светло-серый цвет, пропадавший по мере высыхания. Когда Юэ закончил, половина надписи уже высохла. Еще через несколько мгновений лист опять стал чистым. Юэ взял обычную тушь и написал поверх надписи:
«Шлю наилучшие пожелания. Нам оказан радушный прием. В дороге потерян один человек. Князь несколько недоволен числом наших воинов, однако впрямую просьбы о подкреплении не высказал. Полагаю, это станет понятно после первого столкновения с противником. Юэ».
Когда шифровальщики Бастэ получат это послание, они смоют тушь с бумаги, затем поместят ее в темную комнату и прочтут знаки, светящиеся в темноте. Невидимый состав был сделан с добавлением фосфора.
Потом Юэ вызвал своего заместителя, начальника передовой сотни Шанти. Шанти был рослый северянин, наверняка уроженец одной из Гхор, темнокожий и немногословный, с довольно сильно выступающими передними зубами, которые пытался несколько неудачно замаскировать с помощью усов. Юэ за время пути вынес о нем мнение как о дельном, хотя несколько бесшабашном командире. Клетки с птицами Юэ поручил ему. Шанти, хоть и удивился странной просьбе (содержание птиц было странным для его ранга), исполнял поручения беспрекословно и старательно. Юэ вручил ему две копии письма, скатанного в маленькие трубочки и запечатанного красным цветочным воском, и приказал отправить их по возможности незаметно с интервалом в полдня. На всякий случай.
Эхэ-Гэсэр вставал рано. Он вообще плохо спал, и сны, что ему снились, уже много лет были очень неприятными. Однако последнее время он стал спать спокойным, глубоким сном без сновидений, из тех, о которых говорят – «сном младенца». Потому что то, что терзало его много лет, разъедая ему душу, утихло в злорадном предвкушении. Время мести пришло.
Эхэ-Гэсэр встал с постели, привычно поморщившись: два года назад, когда он дал клятву уничтожить всех, в ком течет кровь князей Ургаха, он зашил в свой матрац то, что осталось от его брата. Песок, серый песок.
Он сделал это, чтобы помнить, чтобы никогда не забывать, как забыл однажды, обманувшись фальшивыми милостями. Его отец был ближайшим царедворцем Каваджмугли, его сестра была женой князя. Правда, она так и не смогла родить ему ребенка, но князь проявлял к ней то уважение, которого она заслуживала. Ее убили в Ночь Наложниц – Дхома чаще жила в доме отца и своего любимого брата Эхэ-Гэсэра, но именно в ту ночь… Эхэ-Гэсэр любил свою сестру и горевал о ней черным горем. Даже больше, чем по отцу, который также не пережил этот год, когда Падварнапас убил своего брата, правящего князя Каваджмугли, перебил всех его жен, детей и приближенных к нему царедворцев. Эхэ-Гэсэру тогда сравнялось двадцать два года, – и он не колебался, когда брат тирана Ригванапади предложил ему участвовать в заговоре. Ригванапади предложил ему самому убить князя, ссылаясь, что не может пролить кровь брата. Эхэ-Гэсэр согласился с радостью. Падварнапас был один, когда они пришли по потайному ходу древнего дворца. Эхэ-Гэсэр навсегда запомнил ужас в ненавистных зеленых глазах, жидкие светлые волосы, запачканные кровью, и отвратительный хлюпающий звук, с которым он вытащил кинжал из тела. Тогда ему казалось, что он отомстил.
Мать умерла быстро и тихо, смерть отца подточила ее силы, как вода точит камень. Эхэ-Гэсэр оказался главой рода. Долгое время он считал себя другом князя и был горд оказываемыми ему милостями. Это были хорошие годы. Единственную угрозу в виде оставшейся княжны Ицхаль упрятали за толстые стены школы Гарда. Войн и тяжелых бедствий не случалось, поля, засеянные просом, ячменем и чумизой, давали хорошие урожаи, множились стада. Они вместе охотились, вместе совершали паломничества в предписанные дни. У Эхэ-Гэсэра подрастал младший брат Ташил, который с раннего возраста выказал рвение и способности к магическим практикам и уже больше пяти лет был многообещающим послушником школы Омман.
Однажды, в день, который он тоже проклял, Эхэ-Гэсэр взял с собой Ташила, который довольно часто ездил с ними, хотя устав всех монастырских школ не одобрял убийства. Однако вид убитых другими зверей явно не смущал его.
– Нас учат понимать мысли и чаяния муравья и гиены, – говаривал он, плутовато улыбаясь на каверзные вопросы, которые любил задавать ему Ригванапади. – Орла и змеи, горного барана и навозного жука. Скажи, великий князь, смог бы я втолковать орлу, что ему не следовало охотиться на зайца и обойтись цветочной пыльцой?
– У тебя на все есть ответ, хитрый монах, – засмеялся князь. – Тогда скажи-ка мне, а правда ли говорят, что маги школы Омман столь могущественны, что могут создавать магические существа и воскрешать мертвых?
– Могут, – важно кивнул головой Ташил. – Только далеко не все. Послушников этому не обучают, однако я прошлым летом был учеником у одного полоумного старика, который дал обет провести год на кладбище. Какое-то время было ужас как скучно и ничего не происходило, а потом… потом я своими глазами видел, как старик заставил танцевать толстого монаха, что умер накануне, долго шептался и хихикал с ним, а потом сделал что-то, и труп опять стал трупом.
– Я хочу посмотреть на это, – загорелся князь. – Мне будет нужен при дворе такой человек. Я осыплю его золотом. Кого ты можешь мне порекомендовать?
В этот момент в голове Эхэ-Гэсэра звякнул колокольчик тревоги. Однако было поздно, Ташил уже произнес:
– Себя.
– Не стоит тебе хвастать о том, чего не можешь совершить, перед своим князем. – Ноздри Ригванапади гневно раздулись, напускное веселье разговора разом слетело с него. – Я жалею, что сказал тебе об этом. Такой вопрос следует обсуждать с настоятелем, а не с послушником, который еще не прошел полное посвящение.
– Зато посвященный маг не будет выполнять те задания, о характере которых я могу только догадываться, – оскалился в ответ Ташил, и Эхэ-Гэсэр понял, что зря держался с мальчишкой как с равным, пытаясь таким образом поддержать его после смерти отца. Как говорят, всему свое время, и Ташил вместо того, чтобы приобрести уверенность, приобрел дерзость.
– Когда язык – единственное оружие, не диво, что он становится очень острым, – насмешливо произнес Ригванапади.
Ташил покраснел и досадливо отмахнулся от попытки Эхэ-Гэсэра вклиниться в разговор с умиротворяющими словами.
– В отличие от тебя я знаю, о чем говорю, князь, – запальчиво выкрикнул он. – Когда луна станет полной, обеспечь мне свежий труп на кладбище и приходи сам. Я буду там, и ты сам увидишь, как я заставлю труп танцевать по моему приказу!
– Что ж, я-то там буду, – с издевкой сказал князь, – но, надеюсь, и ты не испугаешься, щенок!
Все попытки Эхэ-Гэсэра остановить обоих были тщетны. Единственное, на чем он смог настоять, что будет сопровождать князя.
Луна в ту ночь взошла над горами красной, как бычий глаз. Тело преступника, казненного накануне, князь велел завернуть в темную ткань и оставить на кладбище. Возможно, собаки уже потрудились над ним. Приближаясь к назначенному месту, Эхэ-Гэсэр чувствовал, что волоски на его теле стоят дыбом.
Им надлежало укрыться и наблюдать. Ташил особо настаивал на том, что не защищенный специальными заклинаниями человек не будет иметь никаких шансов спастись.
«Ни при каких обстоятельствах вы не должны двигаться и не издавать ни звука! – очень серьезно сказал он. – От этого зависит жизнь всех нас!»
Эхэ-Гэсэр сидел рядом с князем, спрятавшись за каменным обелиском, потирал мерзнущие пальцы и ждал.
Ташил появился, облаченный в длинный темный балахон, воткнул в землю странного вида кривые прутики и разложил на земле тлеющие пучки резко пахнущей травы. Потом он уложил тело, начертил на нем какие-то знаки и, усевшись перед ним, затянул жутковатую песню без слов, больше похожую на вой голодного охрипшего пса. Это продолжалось так долго, что у Эхэ-Гэсэра затекло, кажется, все тело.
Ташил что-то резко выкрикнул и ткнул тело пучком горящей травы. И тут они увидели это. Увидели, как покойник пошевелился, как невидящие глаза повели вокруг взглядом, от которого все в них заледенело. Мертвец начал подниматься. Ташил резво вскочил на ноги, не позволяя рукам, тянущимся к его горлу, коснуться его. В свете луны они оба выглядели, словно куклы театра масок, отбрасывая в их сторону длинные, уродливые, шевелящиеся тени.
Мертвец принялся раскачиваться, повинуясь движениям Ташила. Это и вправду напоминало какой-то дикий танец, – если не видеть, что на самом деле Ташил будто держит невидимый щит, который медленно прогибается под давлением. Мертвец приближался все ближе. При этом его голова продолжала вращаться, словно то, что происходило с телом, не имело к ней отношения. Вот она повернулась и уставилась прямо на них…