Поднявшись на ноги, я вновь обрел человеческий облик.
– Господин мой, ты превзошел Кира. И Геракла, и Диониса, и божественных Близнецов… Весь мир знает это.
Александр изучал мое лицо, и я постарался согнать с него безверие.
– Я должен увидеть Край Мира. Не для того, чтобы завладеть им. И даже не ради славы. Просто увидеть, побывать там… И он так близко!
– Они не понимают, – прошептал я.
Позднее Александр призвал к себе Птолемея, Пердикку, других полководцев – и сказал, что сожалеет о своей сегодняшней резкости. Он вновь будет говорить с военачальниками завтрашним утром, а пока они займутся подготовкой будущего похода, в который все-таки выступят, когда ему удастся уговорить людей. Полководцы уселись за стол и деловито делали заметки о переправе и о походе по ту сторону реки. В сокрытии неверия они преуспели ничуть не больше меня самого.
Александр чувствовал это кожей. Весь вечер того дня он тосковал, и я сомневаюсь, что ему удалось наконец уснуть. На следующее утро, когда военачальники явились, царь не стал убеждать их, а просто спросил, не переменили ли они своего решения.
Последовало нечленораздельное бормотание. Думаю, Александр все же уловил основную мысль – слухи об огромных расстояниях, и так далее. Кто-то слыхал что-то от толмача, явившегося с караваном. Кто-то говорил о двухнедельном марше по безжизненной пустыне… Послушав какое-то время, Александр призвал к тишине.
– Я выслушал вас. И как я уже говорил вчера, вам нечего бояться. Ни единому македонцу я не прикажу идти за мною вопреки его желаниям. Есть и другие, которые пойдут за своим царем. Я двину войско дальше, но без вас. Вы все вольны уйти, когда захотите. Возвращайтесь по домам. Ничего иного я не прошу.
Александр вошел в шатер. Голоса снаружи становились громче по мере того, как люди расходились. Стражу, стоявшему у входа, Александр приказал не впускать никого, ни единого человека.
Но я вновь стал невидимкой. Весь тот день я входил и выходил из царского шатра. Видя, что меня не прогнали в первый же раз, стражник пропускал меня снова и снова. Пробравшись в спальню, я выглядывал из-за занавеси, дабы убедиться, что Александр не предался отчаянию, оставшись в одиночестве. Нет, он просто сидел за столом, уставившись в свои записи, или же просто расхаживал из угла в угол. Было видно, что он все еще цепляется за надежду.
Что бы ни было сказано, царь не пойдет дальше без македонцев. Она вошла в его плоть и кровь, эта армия, которую он вел в сражения еще в мальчишестве. Армия была его любовницей. Как же иначе? Ведь армия страстно любила его. И теперь он уединился в своем шатре не из гордыни или с тоски; нет, он намеревался заставить любовницу приползти сюда на коленях, вымаливая у него прощение.
Любовница не явилась. Над громадным лагерем повисла тягостная, жуткая тишина.
Меня Александр не отсылал. Видя, что царь желает побыть в одиночестве, я старался не мешать ему. Я лишь приносил то, в чем, как мне казалось, он нуждался; выходил прочь, если Александр беспокойно вздыхал; подливал масло в светильники, когда сгустилась ночь. Стражники принесли ужин. Вдруг заметив мое присутствие, Александр заставил меня усесться рядом и поесть с ним. И тогда, с чашей вина в руке (которую едва пригубил), царь начал говорить. Он сказал, что всю его жизнь, где бы он ни был, его обуревали какие-то великие желания: свершить что-нибудь, найти и посмотреть на некое чудо… Желания столь могучие, что внушены они могли быть одним только богом. И всякий раз он исполнял их – до сей поры…
Я надеялся, что после трапезы Александр пригласит меня в постель: там я мог бы немного успокоить его. Но царь ждал иной любви.
Весь следующий день он не выходил из шатра. Лагерь угрюмо шептался. Все оставалось как прежде, за одним исключением: то был уже второй день, и надежды понемногу оставляли его.
Вечером я зажег светильник. Невиданные летучие создания бросались на огонек пламени и, корчась, падали замертво; Александр сидел за столом, подперши обе щеки кулаками. Мне нечем было с ним поделиться. Я даже не мог привести Гефестиона… Да, я сделал бы даже это, если б только мог.
Какое-то время спустя он достал книгу и открыл ее. Он хочет упорядочить мысли, решил я; это подсказало мне хорошую идею. Я выскользнул в короткие индские сумерки и направился к ближайшему дереву с густой кроной. Там я и нашел, кого искал, со сложенными на бедрах ступнями и с лежащими на коленях открытыми ладонями. Теперь он уже знал достаточно простых греческих слов, чтобы говорить.
– Каланос, – позвал я. – Царь в великой печали.
– Бог добр к нему, – отозвался философ и, едва я тронулся с места, чтобы приблизиться, плавным жестом удержал меня.
Прямо у моих ног свернулась огромная змея; она отдыхала в сухих листьях всего в двух шагах от философа.
– Присядь там, где стоишь, и она не станет сердиться. Она терпелива. Злость и досада раздирали ее, когда она была человеком. Теперь она учится.
Поборов страх, я уселся на землю. Змеиные кольца лишь немного пошевелились – и застыли в покое.
– Не грусти о царе, дитя мое. Он выплачивает ныне часть своего долга; сегодня плечи его согнуты под ношей, но когда-нибудь он вернется к нам налегке.
– Какому богу надо принести жертву, – спросил я, – чтобы, когда Александр родится вновь, я пришел бы на землю вместе с ним?
– Это и есть твоя жертва; ты уже связан этим долгом. Ты вернешься, чтобы вновь служить ему.
– Он мой господин и всегда им останется. Можешь ли ты снять с его плеч сегодняшнюю печаль?
– Он пытается сдержать собственное огненное колесо. Стоит лишь ослабить хватку… Увы, богам нелегко освободиться от божественности. – Каланос расплел ноги и в следующий миг уже стоял, готовый идти. Кольца змеи даже не шелохнулись.
Александр все еще читал. Войдя к нему, я позвал:
– Аль-Скандер, Каланос скучал по тебе. Быть может, ты примешь его ненадолго?
– Каланос? – Царь бросил на меня взгляд из тех, что пронзают насквозь. – Каланос никогда не скучает. Это ты привел его.
Я виновато потупился.
– Да, введи его. Если подумать, он – единственный, кого я могу сейчас видеть, кроме тебя.
Проведя философа мимо стоявших на посту стражников, я ушел. И даже не пытался подслушать. Магия исцеления – вещь тонкая, и я страшился разрушить ее чары.
Отойдя подальше, я наблюдал за пологом, прикрывавшим вход, и вошел не ранее, чем увидел покидающего шатер Каланоса. Александр знаком дал понять, что видит меня, но пребывал в глубоком раздумье, так что я сидел тихо. Когда внесли ужин, царь пригласил меня разделить его, как и днем раньше. Некоторое время мы ели в молчании, но потом Александр спросил:
– Ты когда-нибудь слыхал об Архуне?.. Вот и я тоже не слыхал, до нынешнего вечера. В стародавние времена он был царем индов и великим воителем. Однажды, перед началом битвы, он плакал, уже забравшись в боевую колесницу: не из страха, но оттого, что честь обязала его биться с собственным родичем. И тогда, совсем как это описано у Гомера, бог вошел в плоть его возничего, и бог обратился к Архуне.
Александр умолк, и мне пришлось переспросить: что же сказал воину бог?
– Много чего. Они оба пропустили сражение. – На какое-то мгновение Александр расплылся в улыбке, но тут же посерьезнел вновь. – Бог сказал: «Архуна, ты рожден воином и должен выполнить свое предназначение; но ты должен делать это без сожаления или радости, ты не должен вкусить от плодов дел своих».
– Разве возможно такое? – спросил я. Меня поразила серьезность, с которой Александр повторял все это.
– Наверное. Человек, выполняющий приказы, способен просто делать свое дело, не радуясь и не огорчаясь. Пожалуй, я знавал таких воинов – и хороших притом, – хотя все они ценили слово похвалы. Но для того, чтобы вести людей вперед, чтобы воспламенить их сердца, чтобы наделить их мужеством – это в первую очередь, без мужества они ни на что не способны! – чтобы ясно видеть цель и не познать отдыха, не достигнув ее, – для этого требуется стремление посильнее, чем желание остаться в живых.
– Аль-Скандер, на свете столько вещей, которые ты ценишь превыше собственной жизни… И твоя жизнь – это все, что у меня есть.
– Огонь сжигает, милый мой перс, и все-таки ты поклоняешься ему. Я тоже. Я возложил на костер страх, боль и нужды тела… И как же красиво они горели!
– Воистину, я поклонялся именно этому огню, – ответил я.
– Но Каланос хочет, чтобы я возвратил пламени все, что оно дало мне: честь, славу среди нынешних и будущих поколений, само дыхание бога, что шепчет мне в уши: «Ступай дальше, не медли».
– И все же он оставил своих друзей, чтобы последовать за тобою.
– Чтобы освободить меня, как он говорит. Но бог дал нам руки… Если бы он хотел, чтобы мы постоянно сидели, сложа их на коленях, у нас не было бы пальцев.
Я рассмеялся. Александр же продолжал, даже не улыбнувшись:
– О, Каланос – настоящий философ. Но… Как-то раз мы вместе проходили мимо умиравшей собаки, которую бессердечные люди забили почти до смерти. Ее сломанные ребра торчали наружу, и она изнемогала от жажды. Каланос упрекнул меня, когда я обнажил меч, чтобы прекратить страдания бедного пса. Я должен был позволить собаке до конца пройти выбранный ею путь… И все же сам он не способен навредить ни единому живому существу.
– Странный человек. Но в нем все-таки есть нечто такое, за что его нельзя не любить.
– Да. Мне понравилась наша беседа, и я рад, что ты привел его… Завтра я выслушаю провидцев. Если предзнаменования для перехода реки окажутся благими, людям придется еще раз хорошенько подумать. – Даже сейчас он все еще пытался ухватить за обод собственное огненное колесо.
– Да, Аль-Скандер. Тогда ты точно будешь знать, что уготовлено для тебя богом. – Я решил отчего-то, что эти мои слова не повредят ни мне, ни ему.
На следующее утро притихшие македонцы окружили прорицателя. Жертвенное животное отчаянно брыкалось, что само по себе было дурным знаком. Когда внутренности вынули из тела и возложили в руки Аристандра, сти