Салем припозднился в компании друзей в одной из кафешек аль-Курума. Грохотала музыка, посетители стали уже расходиться. Он продолжал потягивать лимонный сок с мятой, как вдруг на его столик кто-то положил руку. Длинные, ярко крашенные ногти. Салем поднял голову. Перед ним стоял парень с подведенными глазами. Одетый в черную рубашку от Версаче и джинсы от Армани парень прошептал:
– Ты ранил мое сердце с первого взгляда!
Салем не выпускал из рук стакана с соком, однако его трясло. Парень склонился и выложил перед ним на стол вычурную визитку с номером телефона, но без имени.
Салем не шелохнулся. Куда запропастились его приятели? Сели где-то играть в карты?
Парень все нависал над ним, вздыхая и пододвигая свою визитку.
– Вали! Вали отсюда! – не выдержал Салем.
– Знаю, что у тебя на уме. Думаешь, я и мизинца твоего не стою, – зашептал парень. – Боже, боже, любимый мой… Только подумай, какой огонь меня сжигает изнутри. Пожалей меня, ну же!
Когда Салем возвращался из центра, парень ехал на своем «Порше» за ним. Чтобы оторваться, Салем долго мотался по узким улочкам и только потом отправился домой.
Шел второй час ночи. Я ждал его в зале, замахнулся и как ошпаренный заорал:
– Еще не ложился?! Ослушаться вздумал!
Паучиха
25 сентября 1926 года Паучиху, прозванную Бамбучиной, в пустыне, пока она собирала сухие ветки, застали схватки. И в тот самый момент, когда она ржавым ножом перерезала пуповину дочери, отделяя дитя от себя, в Женеве подписывали Конвенцию об отмене рабства и признании торговли живым товаром преступлением. Она и не догадывалась о существовании Женевы, равно как не знала о том, что в этот день ей самой исполнилось шестнадцать.
Паучиха стянула с головы пыльный платок, разодрала его надвое, в один кусок завернула новорожденную, другим подпоясалась сама и направилась босая, с непокрытой головой обратно в аль-Авафи, в дом шейха Саида, с еще одной нахлебницей. На пороге ее подхватили женщины и ввели в дом. Она опустилась на циновку, наблюдая за тем, как ребенку в рот выдавливают сладкую мякоть финика. Когда же девочку положили с ней рядом и Паучиха взглянула на это маленькое морщинистое тельце, завернутое в рваный платок, она расплакалась. Это был ее единственный не продырявленный и не зацепленный ветками платок. Белый – его она не окрашивала индиго, – но очень крепкого кручения. Он хоть и был кое-где испачкан, но все равно считался новым. Теперь и он испорчен.
Неделю спустя шейх объявил, что девочку будут звать Зарифой, но из-за того, что урожай фиников у него пропал, барана он в жертву в честь рождения ребенка приносить не будет.
А через шестнадцать лет он продаст ее торговцу Сулейману. Зарифа станет его рабыней, его наложницей и возлюбленной, единственной женщиной, которая достучится до его сердца. Он же станет для нее единственным мужчиной, которого она полюбит и перед которым будет благоговеть до самой смерти. Он избавит ее от унижений отпрысков шейха Саида, будет защищать от Хабиба, с которым вместе с телесными наслаждениями она впервые испытала на себе жестокость и ревность, а затем испустит дух в ее объятиях.
Абдулла
Поначалу Зайед заезжал в аль-Авафи по пятницам, привозя с собой столько ящиков фруктов, что их приходилось раздавать соседям. Он, важничая, не снимал с себя военную форму, даже когда ходил послушать, как Сувейд играет на уде. Но в тот момент, когда на поминках Зейда его обнесли кофе и он вынужден был сам подойти и налить, он понял, что для всех он так и остался сыном попрошайки Манина, что люди верят прошлому и не доверяют будущему. Зайед наведывался к отцу все реже, а после того как привел ему служанку-индуску, навещал его уже только по большим праздникам.
Через несколько лет после убийства его отца мы неожиданно узнали, что он женился. Ноги его не было больше в аль-Авафи, но взял он в жены вторую дочку Хафизы, самую красивую из ее девочек. Свадьба, на которой со всего аль-Авафи присутствовали только невеста, ее мать и сестры, гремела в столичной гостинице «Шератон».
Хафизе не было и семнадцати, когда она в первый раз забеременела. Мать схватила ее за космы и оттаскала как следует, на что соседки с ехидством заметили, что девка пошла в родню и шкуркой, и натуркой. Мать отстала от нее, но когда Хафиза разродилась ребенком намного смуглее, чем она сама, снова набросилась на нее с расспросами, кто же отец. Но Хафиза твердила одно: «Я же говорю, если не Заатар, то Мархун или Хабиб». Мать качала головой и отходила в сторону. Через сорок дней после родов судья Юсеф постановил высечь Хафизу, определив ей сто ударов плетью. Мать обернула ее простыней, натянула на нее холщовые штаны, надела несколько старых рубашек, под которые напихала тряпки, чтобы смягчить удары хлыста, и сама пробралась в толпу смотреть, как будут исполнять наказание. Однако не прошло и двух лет, как Хафиза опять забеременела и на этот раз принесла девочку белее белого. К тому времени дела изменились: судья вынужден был подчиняться султану, хотя сам продолжал считать, что служить надо имаму, свергнутому в результате схватки за власть и бежавшему из Омана. Высечь негодницу уже было нельзя, поэтому предложили отправить ее в тюрьму, но исполнением приказа никто заниматься не стал. В деревне перешептывались, что девочка-то смахивает на младшего сына шейха Саида. Но и на этот раз Хафиза не могла уверенно указать на отца ребенка, за что получила прозвище «общественный драндулет». Еще через три года она родила девочку, точную свою копию, и это был ее последний ребенок, после рождения которого она стала пачками пить противозачаточные.
Ты заснул? Пить не хочешь? Зарифа всегда переживала, что я лягу спать и во сне меня замучает жажда. Она пугала, что душа вылетит из тела в поисках воды и потом не найдет дорогу обратно. Поэтому я вливал в себя на ночь по два-три стакана, памятуя страшную историю о том, как у одного человека душа вылетела ночью к кастрюле с водой, крышка случайно захлопнулась, и очнулся он, когда его несли на кладбище, благодаря тому, что кто-то по надобности приподнял крышку.
После того как за кражу винтовки, которую я взял на охоту да так и не опробовал, отец связал меня по рукам и ногам и макнул в колодец, я, терзаемый кошмарами, перестал пить перед сном.
В конце концов Масуда сдалась и рассказала мне о матери.
– Абдулла, мальчик мой! Как говорят, что ночью демоны творят, Бог не зрит. Мать твоя истинно в раю пребывает! Она шла ночью и бросала камушки, сама не зная, куда попадет. И задела, видно, голову детеныша джинна. Джинн явился к ней и приказал: «Срежь во дворе куст базилика! Его аромат притягивает змей! Твой сын вырастет, будет там играть, и его ужалит змея!» И мать твоя, наивная женщина, не догадываясь, с кем имеет дело, поверила и сделала как сказали. На рассвете она выкорчевала куст, но дух, который жил под ним, разозлился и наслал на нее недуг. Ее как подкосило, пролежала два или три дня и отошла в мир иной. Аллах отвел ее в рай!
А когда я возмужал и отпихнул от себя полезшую соблазнять меня Шанну, она поднялась с земли, отряхнулась и прокричала:
– Мать твоя не умерла! Жива она! Ее заколдовали и увезли! Вместо нее подложили бревно! Твой отец хоронил бревно! Твоя мать не в себе! Колдун лишил ее разума и заставил себе прислуживать. Отец мой видел, как она в белом по ночам бродит!
Салима
Как только приданое дочери было собрано, Салима закрылась в своей комнате и разрыдалась. Внезапно в ней пробудилась тоска по родителям.
Салима родила Холю, младшую из дочерей, когда матери уже не было в живых. Однако, в сущности, ее не стало задолго до этого, лет за десять. В тот день, когда кто-то пришел и принес новость, что ее единственный сын Муаз погиб в бою за аль-Джабаль аль-Ахдар[19]. Она так и не попрощалась с ним.
Муазу не исполнилось и семнадцати, как он сбежал из дома дяди, шейха Саида, чуть рассудка от этого не лишившегося. У шейха было нехорошее предчувствие, что парень выйдет из повиновения и примкнет к перешедшим на сторону имама племенам, которые ввяжутся в бой против него с соратниками. Везде прилюдно шейх объявлял, что не виноват и не в ответе за племянника. Всем имеющим уши он твердил: «Неужели этот дурачок думает, что укрылись они на горе с имамом и британские бомбардировщики их не достанут? У англичан оружие, самолеты и невесть еще что припасено!»
Соглашение в ас-Сибе, по которому Оман делился на внутренний Оман под управлением имама и Маскат с побережьем под властью султана, заручившегося поддержкой англичан, было подписано в 1920 году. Стороны соблюдали условия, под которыми подписались, до тех пор пока султан не заключил договор с британской компанией по поводу разведки нефти на пустынной территории Фухуд, относившейся формально к имамату. Компания тут же сформировала армию для собственной охраны, которая получила название «Пехота Маската и Омана». Алчность колонизаторов привела к тому, что фитиль войны вспыхнул, стоило солдатам переступить границы Ибри. Низву и Нахаль забросали бомбами, и в 1955 году имам Галеб аль-Хинаи был вытеснен со своими сторонниками из многочисленных племен к аль-Джабаль аль-Ахдар, где вынужден был обороняться. Муаз, прознав, что случилось, покинул аль-Авафи и примкнул к защитникам. Там он оставался до конца 1959 года под обстрелами самолетов британской короны, имея при себе лишь примитивное снаряжение. Они прибегали к вылазкам небольшими отрядами и блокировали дороги, ведущие в город. Задача Муаза заключалась в том, чтобы разводить костры в случайных местах, вводя таким образом в заблуждение английских солдат, которые обстреливали пустоту, напрасно расходуя боеприпасы. Но однажды, возвращаясь ночью в лагерь, он наступил на мину, его разорвало в клочья, и он стал одним из двух тысяч погибших в боях за аль-Джабаль аль-Ахдар.
Весть о смерти сына мать приняла с отрешенным спокойствием и объявила траур, устроив поминки на собственные скромные средства, после того как дядя отказался даже принимать соболезнования. Она тихо умирала день за днем в течение десяти лет. Дышала, пила, ела, отвечала что-то, но внутри была мертва. Она ходила меж людей, будучи вовсе не с нами, пока тело ее не сдалось вслед за уже умершим д