— У, ведьма проклятая, — в сердцах выругался он.
Разозленный, он поднялся и заметил, как девушка прошмыгнула в дверь мельницы.
— Ну, подожди! — бормотал он сквозь зубы. — Я тебе что — мальчишка, в игрушки играть? Ну, подожди!
Упрямо вскинув голову, Куста подошел к мельнице и нетерпеливо подергал дверь. Чертовка изнутри закрыла ее на задвижку. На мельнице было тихо, как в могиле.
— Маали! — позвал Куста как можно мягче. — Сколько порогов мне еще обивать сегодня? Не дурачься, открой!
Внизу за мельницей, под густым ольшаником журчала вода. На берегу ручья размеренно водил своим смычком кузнечик: цик-цик… и ему отвечал сверчок с мельницы: стрик-стрик…
И больше ничего — тишина. Парень прижался ухом к двери: за ней ни гу-гу.
Куста взбешенно огляделся. Как бы все-таки попасть на эту мельницу? Правда, на окне со стороны плотины не было рамы, но вместо нее — ржавая решетка. Он заглянул за решетку. Внутри кромешная тьма. Еле виднелись пыльные ступени, ведущие на чердак.
Все остальные окна были забиты толстыми досками.
Но тут он вспомнил. Внизу, у края водослива, дверца вела в комнату при водяном колесе, а оттуда можно попасть наверх, в саму мельницу. На ощупь, хватаясь за подмытые водой грязные корни деревьев, он спустился на дно ручья. Оно чернело, как могила. В лицо дохнуло холодной сыростью. Где-то поблизости журчала вода и пах черносмородиновый куст, а под ним шебуршала лягушка.
С бьющимся сердцем и дрожащими от волнения коленями, Куста перешагивал с одного замшелого камня на другой, все время боясь оступиться. Темнота под шатром сросшихся крон нагоняла жуть. Вдруг лягушка скакнула в воду — и он испуганно отпрянул. Раз нога его коснулась холодной воды и, осторожно пошарив, он нащупал новый камень.
Ведя рукой вдоль заплесневелой стены, он нашел наконец дверь. Она пропиталась водой и разбухла, однако была незаперта. Надсадно заскрипели петли, и дверь наполовину открылась. Земля, которую нанесло водой, не давала ей открыться совсем.
Куста попал в кромешную тьму и тут же наткнулся на гниющее водяное колесо. Желоб, по которому раньше вода шумно падала на колесо, высох, а колесо, что когда-то вращалось с мощным гулом, сотрясая все внутренности мельницы, бессильно замерло.
Он толкнул люк, который вел наверх, в мельницу, но тот не поддался. Тогда, собрав все силы, он надавил могучим плечом, так что ступени застонали под ногами. Но люк был придавлен чем-то тяжелым, и приподнять его не было никакой возможности. Юноша плюнул, почесал в затылке, подумал минуту и стал нащупывать обратную дорогу. Он был как пьяный.
Посреди ручья он оскользнулся на камне и по колена съехал в холодную воду, которая набралась сверху, из Пангодиских родников.
Тьфу, черт, чего только не натерпится мужик из-за девчонки! Гоняйся за ней полночи, шатайся, как лунатик по пустой мельнице, а с каким бы удовольствием он отдохнул от вчерашнего сенокоса!
Он снова полез на разрушенную плотину, в страхе, что кто-то вот-вот ухватит его когтями за ногу, всю в гусиной коже, и стащит обратно, в зияющую глубину.
Когда Куста снова добрался до мельницы там, внутри, будто кто-то ходил. Но нет, он, наверное, ошибся. Только стрекотал в старой трубе сверчок.
Он устало опустился на чурбак под окном и задумался.
…Отчего она так упрямится? Ну, что ей от этого сделается? Не убудет же от нее, проведи они вместе ночь? Неужели она не понимает, как это хорошо?
…Была бы на ее месте Мари… Да, та совсем из другого теста… Сейчас бы барахтались на чердаке в свежем сене… пальцы сплетены… ноги перевиты… как на той неделе…
…Ух, не выносит он эту девку! Противна хозяйская дочка Мари батраку Кусте. Чересчур распущенная, чересчур доступная… Целует любого, кто голову не отворачивает… Спит с любым, кто под руку попадется. Кругленькая такая, мягкая…
А-ах, зевота привязалась! После вчерашней работы на сенокосе кости не гнутся. Поспать бы!
…Нельзя девушке никого хотеть, кроме одного-единственного, девушка ч и с т о й должна быть… Потому-то он и хочет именно Маали. А она словно обезумела!
Оа-ах, сейчас хорошо бы поспать… Да еще бы с девушкой в обнимку… Глаза утомленно смежились… Усталому телу тепло и сладко… Не щекотись!.. Ах, чтоб тебя!.. Думаешь, я так не могу?.. Но-но!
Ух, черт, как в сон клонит! И не захочешь — заснешь.
Кусту внезапно осенило: а что если Маали ушла, пока он возился там, возле водяного колеса? И разом пропал сон и злость простыла. Только что-то болезненно-горькое покалывало в груди.
…Хоть бы она поняла, наконец, как томится он по ней! Тогда бы не играла так. Она ведь хорошая, добрая… Если б она только уразумела, что жжет ему грудь раскаленным камнем! Это неугасимая страсть, от которой нет покоя ни днем, ни ночью… Его ли в том вина, что он мужчина, а она женщина и он хочет ее всю без остатка?..
Он уронил голову на руки.
…Маали, поди, считает его грубым, таким бесцеремонным, бессердечным… По рассказам Мари да и по всему остальному… Где ей понять, что это оттого, что он ее, Маали, любит… Так любит, что словами нельзя сказать, только телом можно дать понять…
Острое чувство жалости к себе завладело им, и плечи его затряслись.
В это мгновение кто-то мягко провел рукой по его всклокоченным волосам и ласково произнес:
— Куста!
В испуге юноша резко обернулся. По ту сторону решетки стояла Маали. Куста сжал ее теплую руку своей влажной от слез ладонью.
В первую минуту оба не могли ничего сказать. Луна вышла из-за облачного утеса и осветила смущенное лицо Кусты.
— Почему ты такая? — наконец спросил он.
— А ты такой, — отозвалась девушка.
Куста снова сел на чурбак, не выпуская ее руку. Маали легла на подоконник.
— Ты же знаешь, не могу я этого, — продолжила девушка.
— Зачем ты меня мучаешь? Видишь ведь, я так тебя хочу…
— Да не могу я!.. Или ты думаешь, что я сама… — Ее голос снизился до жаркого шепота. — Ну, не могу!..
— Почему? — так же, шепотом, спросил Куста, прижав лицо к решетке.
— Сам знаешь… С тобой-то ничего не станется, а мне что делать?.. Куда деваться?..
— За меня пойдешь, — проговорил парень, сам не вполне веря тому, что говорит.
— Нет, не возьмешь ты меня… я старая… бедная… — печально произнесла девушка, а в голосе — горячая мольба: «Возьми, миленький, ну, возьми же!..»
— Подумаешь, старше… два-три года разве что-нибудь значат…
Он стиснул руку Маали:
— Теперь открой.
Но девушка покачала головой:
— Нет, не открою. Вы, парни, такие дикари, что с вами только через железную решетку и потолкуешь.
На этом разговор снова прервался.
Куста взглянул на озеро. Где-то в поблескивающем лунным светом омуте плеснула большая рыба. По воде пошли кругами волны, луна плясала у каждой на загривке, разбивалась и нарождалась заново. По берегам чернеющими громадами тянулись к светлеющему небу деревья. Их очертания тоже посеребрила луна.
Куста ощутил, как в нем нарастает что то новое, чистое. Рука его, которой он держал руку Маали, задрожала.
— Маали! — прошептал он. — Маали!
— Что?
— Ты на меня не сердишься?
Девушка ничего не ответила. Ее рука тоже дрожала, лицо ее в темноте казалось горестно-бледным.
— Ты не думай, что я такой… — зашептал юноша. — Иногда и не знаешь, как… и сам уже не понимаешь…
— Куста, Куста!.. — вдруг горько всхлипнула девушка. — Если б ты знал мою жизнь, ты бы все понял!..
Слезы ручьями бежали по ее бледному лицу, грудь судорожно вздымалась, сердце больно колотилось в груди.
— Семь лет я служила на Каарнанурме… — продолжала она всхлипывая, — дни и ночи работаешь… а тебя же еще и ругают… И все это время я ждала: хоть кто-нибудь поглядит на меня… замуж не возьмет, так хоть полюбит, будет думать обо мне… И никого!..
Теперь она уже рыдала, лежа грудью на подоконнике. Куста, у которого сердце тоже тоскливо сжималось, растерянно склонился к ней.
— Никого… — причитала Маали. — Ты… знаю я, чего ты хочешь… Тебе до меня никакого дела нет… Ты как дикарь… Получил свое и пошел… Если бы любил, то не делал бы так…
— Но нельзя же любить по-другому, — сконфуженно ответил он. — И захотел бы — так не смог…
— А как я могу?..
— Ты ведь женщина…
— Так мне и пожить не хочется?.. А, что с тобой говорить!.. Никому дела нет… все смешки да подначки… Как себя помню, только и знай, что защищайся… Что ни мужик, то зверь дикий… только об одном и думает…
Девушка снова заплакала в голос. А ему почудилось, будто над головой рассеялось какое-то туманное облако. Он чувствовал, как от воды тянет сыростью.
А девушка перешла на паляще-заклинающий шепот. Она то и дело хватала парня за руку, порывисто трясла ее, прося о помощи. Потом приникала лицом к решетке и опять говорила торопливым шепотом:
— Куста, миленький!.. Ненаглядный ты мой… Даже слов не нахожу… Ночью, бывало, лежу одна на постели и тебя вспоминаю… Возьму мешок изголовный, обниму, прижму к груди… Ты, ты!.. А то, бывало, посмотрю на тебя за обеденным столом или за работой… какой ты большой, какой сильный!.. А когда ты однажды возле трактира всех курнавереских парней побил… как я тобой гордилась!.. Ты, ты!..
Ее жгучие слезы падали юноше на руку. И тут он почувствовал, что у него тоже увлажнились глаза. Он провел рукой по лицу и даже засмущался…
— Куста, если бы ты меня взял в жены… — прошептала она. — Ты и я… Пошли бы под венец, а потом начали бы свою жизнь… Построили бы хижинку на землях Каарнанурме… Ты бы ходил на работу и я бы работала… И все было бы как раньше… А потом она добавила смущенно и тихо совсем:
— И детки были бы…
— Маали! — прошептал Куста, дрожа от возбуждения. — Маали!
Как по уговору, они соединили губы и поцеловались — и оба при этом улыбнулись. Потом Маали сказала:
— Куста, пойдем-ка лучше домой.
Она отодвинула засов и пошла по мосткам через ручей. Куста, как послушный раб, шагал за ней следом.