— Вот уже три дня никто ее не видел, — сокрушенно повторил Яан. — Где только не искали, да так и не нашли.
— Отец твой, конечно, и в винокурне искал, — снова заговорил Юрна и принялся своей кровью рисовать на голенище очертания пальцев. — Да только не нашел. Я сам слышал, как он говорил с винокуром: «Где моя дочь?» — спрашивает. А тот отвечает: «Что я ей, сторож?» — Старик кричит: «Что ты с ней сделал?» — А мастер напустил полную винокурню пара и прыг в окно.
Яан лежал молча. Ах, как ему было грустно, как грустно!
Никогда он не видел сестру такой, как сейчас, лежа здесь. В воздухе ему виделись ее глаза, едва ощутимое дуновение ветерка пошевеливало волосы и складки ее юбки. Повсюду была она.
Вот она поутру в дальней каморке при кузнице укладывает волосы перед крохотным зеркальцем, вот идет через кузню, а парни так бьют по раскаленному металлу, что море искр сыплется к ее ногам. А она обеими руками подхватывает юбки и с визгом выбегает. И подмастерья прячут улыбки в почерневшие от сажи бороды.
Она направляется в мастерскую к плотнику, где мужики только для нее снимали тончайшую стружку с лучшего дерева. Набрав полный передник пахнущей смолой стружки, она бежит через дорогу к дому, а плотники отпускают ей вдогонку шуточки.
Потом она замешивала в глиняной миске тесто, раздувала огонь, да так, что вспыхивали щеки, пекла пирог и посыпала его сахарным песком. Яан читал у окна книгу, но краем глаза видел, как пылает пламя в очаге и краем уха слышал, как потрескивает на плите жир.
А когда наступал вечер, Юули накидывала на голову платок и поминай как звали, а старый кузнец тем временем брюзжит да ругается на чем свет стоит. Внизу в винокурне выпускали из котла пар, он, точно облако, окутывал дом, и из облака доносилась музыка.
Летними ночами в господском парке пели соловьи и даже поверх ограды пахло розами. Проснувшись однажды, Яан увидел в лунном свете, как Юули бесшумно скинула одежду и долго сидела на краю постели, слушала соловьиное пение.
Такой и виделась она Яану — распущенные волосы в лунном сиянии, губы приоткрыты навстречу благоуханию роз, и, не переставая, поют соловьи.
Но куда же она в самом деле подевалась? Почему все пугаются, говоря о ней?
Все воскресенье отец с подмастерьями искал ее на мызе и в лесу, ночью, при свете фонаря, забрасывал невод, а утром, на большой дороге, расспрашивал тех, кто ехал с ярмарки. И никто ничего не знал.
Смутно угадывал Яан какую-то тайну, всем однако известную. Снова и снова видел он недоброе лицо отца и слышал, как женщины шушукаются во дворе мызы. В облаках пара винокурни мерещились ему всякие ужасы.
Ах, как ему было грустно, как грустно!
Юрна тем временем дорисовал одну кровавую руку и принялся за следующую. Кровь на ранке запеклась, но он выдавливал ее и украшал голенища страшным узором.
— Так делают индейцы, — сказал он. — Когда-нибудь вскрою вены и весь покрашусь в красный цвет. Тогда меня похоронят как настоящего индейца.
Никто не отозвался, и он продолжил:
— Индейцы, когда у них нет соли, вскрывают себе вены на руках и пьют соленую кровь. В прериях они неделями живут на одной своей крови.
Но теперь его ранка окончательно подсохла, из нее не удавалось выжать больше ни капли. Он полюбовался на свое голенище — мастерская работа — и продолжил:
— Когда индейцы кочуют, они несут на спине бурдюки с кровью. У лагерного костра выливают кровь в сделанную из черепа чашу и осушают ее. Потом с головой укрываются плащами из красных перьев и дрыхнут.
Яан, приподняв голову, поглядел на Юрна, и Мийли, разинув рот, обмерев от страха, смотрела на него.
— А в полночь на опушке леса появляется индеец в черном плаще на белой лошади, кладет пальцы в рот и свистит — вот так!
Юрна сунул пальцы в рот и пронзительно свистнул, так что волосы у всех стали дыбом.
Людоеды повскакивали и испуганно огляделись.
Между тем наступил вечер. Над серым ландшафтом все стремительней неслись пепельные облака. Как страшные звери, мчались они, неуловимо меняя обличье. Вот лошади с развевающимися гривами, вот всадники, и плащи их полощутся за спинами, реют знамена — стылый ветер треплет облака.
По склону густо чернел можжевельник, мыза была далеко, у кромки неба, волнами откатывались холмы, посреди которых распласталась печь, где когда-то обжигали известь.
Дети побледнели — до того все было жутко.
Вдруг Юрна указал пальцем на печную трубу и гортанно крикнул: — «Там! Там!» — потом сунул в рот пальцы, пронзительно свистнул и впереди всех помчался вниз по склону.
Они лавировали между можжевеловыми кустами, в низине под ногами захлюпала вода, потом кусты кончились, и пошла поляна. Гуськом и на четвереньках преодолели они стерню на косогоре, торчащую, как ежовые иголки. Впереди Юрна с ножом в зубах, позади всех Сами, извиваясь по земле, как червяк.
Юрна то и дело припадал к земле и предостерегающе шипел, потом приподнимался на руках и продолжал свой путь. Он не переставал приглушенно ругаться, с ножа стекала слюна, и шуршали в жнивье окровавленные сапоги.
Теперь силуэт печи обозначился в каких-нибудь нескольких десятках шагов. Известка здесь выбелила землю, пучки травы пробивались сквозь истлевшие плетеные рогожные кули. Сломанная тачка валялась вверх ногами, а в высокой сухой траве змеились черные обручи с кадушек. Отовсюду веяло запустением.
Юрна, держа в зубах нож, опять зашипел и подал знак окровавленной рукой. Они разделились на две группы: Юрна крался с одной стороны прохода, остальные — с другой.
Это было строение о четырех углах, стены которого едва ли поднимались на фут от земли. С четырех сторон резко уходили ввысь одинаковые треугольники черепичной крыши.
Низко пригнувшись, с ножом в руке и широко открытыми от страха глазами, Юрна появился из-за угла. И остолбенел: воры утащили черепицу со всего ската крыши, невидимого со стороны мызы. И только обрешетка белела, как звериный скелет.
Людоеды осторожно подошли к краю стены и заглянули внутрь. В бездонной пропасти чернела печь. Ветер едва ощутимо гулял в решетинах голой крыши.
Но тут перед их широко открытыми глазами предстало видение настолько призрачное, что поначалу они даже внимания на него не обратили. На сквозном ветру неслышно и едва заметно сдвинулась в сторону какая-то черная завеса. И мгновение спустя на них глянуло распахнутыми глазами чье-то лицо, находившееся вровень с их головами.
Они обомлели, но раньше, чем они что-либо поняли, лицо так же незаметно исчезло. В недоумении они испуганно попятились, уставившись в темноту.
И они опять увидели, как та же завеса черной тенью скользнула в сторону, и появилось человеческое лицо, обрамленное волосами, большое и серьезное.
Этот человек висел, и его раскачивал ветер!
Нож выпал у Юрна из рук, он поддернул окровавленные голенища, чтобы легче было бежать, и с воем наддал к мызе. Лишь несколько мгновений еще виднелась его пригнувшаяся фигурка, да слышался хруст жнивья под сапогами.
Яан и Мийли бросились было за ним, но коленки у них тряслись, так что они не сдвинулись с места. И вдруг они поняли, что уже настала ночь. Беспросветная тьма окутала землю, мызы совсем не было видно. И сразу стало так страшно, что дыхание перехватило.
Но вот Яан собрался с силами настолько, что прерывистым шепотом выдавил:
— Это Юули.
И Мийли точно так же, еле слышно, отозвалась:
— Да.
Нетвердо ступая, они вернулись назад, к печи. Теперь она нагоняла такой страх, что дети остановились чуть поодаль. И все равно в темноте ясно виделись струящиеся волосы Юули и светлое пятно ее лица.
— Позови ее, — прошептала Мийли, — может, она живая.
Но Яану насилу удалось выдавить даже не шепот, а хрип. Он собрал все силы, однако слова застряли в горле. Яан зашатался и, чтобы не упасть, обеими руками ухватился за плечо Мийли. Так они втроем застыли перед мертвым телом, девочка и двое мальчишек по сторонам.
Наконец Яан обрел голос:
— Юули! — позвал он. — Юули!
И, услыхав собственный голос, осмелел. Подошел прямо к стене, правда, когда он прижался к обрешетке крыши и уставился во тьму, глаза у него чуть не вылезли из орбит.
Лицо покойницы было приподнято, голова слегка склонилась набок, угольно-черная прядь волос свешивалась вниз — и она беспрестанно покачивалась, поворачиваясь к ребятам по очереди то лицом, то затылком.
— Юули, ты слышишь меня, Юули? — позвал Яан. Он добавил еще несколько фраз, хотя и понимал, что напрасно. Потом обернулся к Мийли, стоявшей за спиной:
— Она мертвая. — И вот странно, он не заплакал, а вместо этого сказал:
— Я сниму ее.
— Нет, нет! — запричитала Мийли. — Не трогай ее, не трогай! Мне так страшно!
Но Яан уже поднялся на край стены и попытался пролезть между рейками обрешетки. Им овладело вдруг удивительное спокойствие и решительность. В темноте он казался большим и сильным.
Он отыскал промежуток пошире и пролез внутрь. И здесь сразу стало ясно, что Юули висит не на рейке и даже не на стропилине, а на какой-то перекладине, что шла поперек чердака. Он нащупал эту поперечину, но покойница была слишком далеко от него.
Тогда он подтянулся, взгромоздился на перекладину верхом и таким манером начал продвигаться дальше. Вскоре он нашел веревку, но узел был затянут намертво, и Яан не мог его развязать.
Он замер на минуту и снова ощутил страх, а перед глазами будто искры заплясали. Он обернулся и посмотрел через плечо. Снаружи было уже так темно, что рейки едва угадывались, а за ними чернела головка Мийли.
— Дай мне нож Юрны, — крикнул он Мийли и начал отползать спиной вперед, сдвигая за собой по перекладине веревку. У него закружилась голова — потому что тело раскачивалось, потому что рука его коснулась волос сестры.
Наконец он добрался до обрешетки и высунул руку, но до ножа не дотянулся. Тогда он слез с перекладины и сделал несколько шагов по внутреннему краю печи, все время держа руку на отлете.