Как прекрасен был теперь город! Повсюду люди, огни, и окна горят. И чем дальше он шел, тем многолюдней становилась толпа. Мелькали лица, наряды и экипажи, о которых он раньше и не подозревал.
По углам улиц тут и там стояли гурьбой молодые люди. Прекрасные женщины — алые губы, широкополые шляпы — шли тротуарами. За ними по пятам семенили, опираясь на свои тросточки, седовласые старцы.
Бова чувствовал себя все более приподнято. Со многими он сталкивался, с кем-то заговаривал, а так как он держал в руках кошелек, кто-то попросил у него денег. Он дал сразу же.
И это было особенное чувство.
Не было для него теперь большего удовольствия, чем предлагать кому-нибудь деньги. Он останавливался перед незнакомцем, протягивал деньги и со смехом говорил: «На!»
Лица при этом у всех были разными. Одни быстро брали и мгновенно терялись в толпе. Других приходилось чуть ли не заставлять, иначе они просто пренебрегали деньгами. Третьи в нерешительности озирались, то протягивали руку, то отдергивали.
Все это доставляло Бове непостижимое наслаждение.
Только два раза от его денег отказались вообще.
Первый раз это был господин в сверкающем мундире. Во второй — молодая женщина, которая рассмеялась, уткнувшись в муфту, и торопливо скрылась. А на третий раз скверно одетый человек объяснил, что монета чужая и в их стране хождения не имеет, тут Бова сразу подобрал ему деньги получше.
Нет-нет да и заходил он в какое-нибудь питейное заведение. Теперь-то он постиг секреты бутылок. Пузатые и низенькие, высокие и стройные, рядами стояли они в буфетных шкафах, словно трубы в орга́не похмелья. А он тыкал пальцем и осушал рюмки.
Когда он вот так пил в очередном трактире и потрясал своими деньгами, к нему навязалась в друзья целая компания незнакомых людей. Одни были изысканно одеты и напудрены, другие — в рубище и со шрамами.
Может, он их угостит? — спросил человек, у которого на щеке была татуировка — сердце, пронзенное стрелой.
Разумеется, Бова ни капельки не возражал.
Он сразу подсел к ним и распорядился наливать, сколько выпьют. Они окружили его плотной стеной, подмигивая и притоптывая. Их жесты становились все загадочней, они удивлялись, сколько у него денег, и до изнеможения смеялись его шуткам.
Потом кто-то из них предложил поехать покататься. Они чуть ли не на руках вынесли Бову: один, господин с виду, и другой, оборванец, бережно обнимали его за плечи. Они уселись в несколько экипажей и понеслись.
Это было неописуемое блаженство. И чем сильнее настегивали лошадей, тем безудержнее становилась его радость. В повозке он вскочил во весь рост, замахал руками, закричал — веселился вовсю. Потом, не в силах больше стоять от смеха, он повалился на дно повозки, прямо под ноги своим попутчикам.
И как раз в этот момент повозка ударилась об угол, и Бова кубарем покатился по камням. Он не ушибся, потому что руки и ноги были у него гибкие, как у кошки. Но все произошло до того неожиданно, что какое-то время он пролежал без движения.
Он лежал, уткнувшись лицом в камни, а рядом валялся цилиндр вверх дном. Улица была пуста. Издалека еще долетали вскрики и перестук колес.
Потом он встал, схватил шляпу и пустился было вдогонку на эти крики. Он бежал вразвалку, пока ему не подвернулась порожняя извозчичья коляска. Он сел, махнул рукой и велел погонять.
Но прежнее настроение ушло безвозвратно. И хотя извозчик гнал так, что Бове приходилось обеими руками придерживать цилиндр, он оставался холоден.
Какое-то время они ехали, и Бова дремал, едва замечая, как чередуются улицы. Но тут извозчик неожиданно встал подле освещенного дома.
На его крыльце высокие, жирафами вытянувшиеся столбы раскачивали розовые шары света, качались и тени от них. У распахнутых дверей стояли люди в золотых галунах. Бова дал каждому по золотому и показал на дом. Один из них сразу пригласил его войти.
Они миновали прихожую, стены которой были забраны зеркалами, а полы — крыты темно-красными коврами. Потом поднялись по лестнице в узкий проход, и сопровождающий открыл дверь.
Комната, в которой оказался Бова, была странной. В темноте он почти ничего не различал. Опасливо вытянув руку перед собой, он неловко опустился в кресло.
Почти напротив него в стене был огромный прямоугольный проем, окруженный искусственными деревьями. Меж ветвей струился свет, который, однако, не мог разогнать темноту громадного здания. В ней желтело призрачное море лиц, простиравшееся, казалось, до бесконечности.
Далеко в темноте играла музыка.
Вдруг по освещенному полу пробежали розовые существа — водопад музыки опал до тихого ручейка — и розовые создания стали вскидывать в воздух руки и ноги. Волной они летели вперед — музыка нарастала, как шум леса — и опять кружились нежные лесные феи, едва касаясь ногами пола, простирая руки, словно цветущие ветви.
Бове все это показалось таким диковинным, что он засмеялся в голос.
Но в эту минуту внизу произошла внезапная перемена: минуя кружащиеся розовые создания, на свет вышли светло-зеленая девушка и темно-зеленый юноша, и оба запели.
Они пели попеременно, а иногда вместе, их голоса повышались, движения стали резкими, стремительными. И вдруг юноша схватил меч и вонзил его в сердце девушке. Она рухнула на пол, но продолжала свою печальную песнь. Юноша, не переставая петь, бросился на нее ничком. А песня, которую они пели то в одиночку, то вдвоем, все звучала, жалобная песня…
Сердце Бовы разрывалось от умиления. Он спрятал лицо в ладони, и слезы потекли из-под пальцев. Спутанные волосы затряслись от безутешных рыданий.
И тут его ошарашил удар в лицо. Он судорожно повел руками, между пальцами оказалась длинная апельсиновая кожура. Только что снятая, свежая и пахучая.
Бова в изумлении огляделся и увидел, что рядом с ним, за сеткой, женщина ест апельсин и в полумраке улыбается ему белоснежными зубами.
Бова протянул руку, и незнакомка, смеясь, тут же положила ему на ладонь апельсиновую дольку. Это оказалось вкусно, и Бова вновь вытянул руку. Вместе они в считанные мгновения покончили с апельсином.
Тогда незнакомка очистила новый, и опять хотела поддразнить его: примерилась и замахнулась кожурой. Бова поднял воротник, а глаза прикрыл рукой.
Но тут женщина схватила Бову другой рукой и повлекла его за собой. Чуть не бегом спускалась она по ступенькам, не отпуская Бову ни на шаг.
Едва они добежали до дверей, как подкатила карета, запряженная парой серых лошадей. Женщина вскочила в карету и втянула за собой Бову. Экипаж бесшумно покатил.
В карете было темно. Сквозь задернутые занавески пробивался слабый свет. От подушек и букета цветов на подставке исходил тонкий аромат.
Бова припал к женщине, которая полулежала на подушке, запрокинув голову и уронив руки. Лицо Бовы оказалось на ее высокой груди.
Минуту-другую он не шевелился. Это было удивительное чувство. Потом он услышал отдаленное воркование — женщина смеялась.
Не меняя положения, он приподнял голову. Прямо перед его глазами едва белела в полумраке шея женщины. Откуда-то издалека глядели на него томные глаза. И он опять уронил голову.
Женщина медленно подняла голову и стала перебирать его волосы. Она зарывалась в его кудри и пропускала их между пальцев несильно, но больно подергивая. Это было так удивительно!
Неожиданно экипаж остановился.
Женщина вскочила и вытолкнула Бову. Они очутились в тихом парке перед темной виллой. Подбежали к маленькой потайной дверке, женщина отперла ее крохотным ключиком и втянула Бову в прихожую.
Бледный свет проникал в окна, затененные деревьями. В этом полумраке они поднялись по лестнице, вьющейся между пальмами и скульптурами. Словно дети, держась за руки, они миновали анфиладу полутемных комнат. Женщина остановилась, вытянула руку — и вдруг их залил яркий свет.
Бова в изумлении огляделся.
Это была прекрасная комната. Зеркала покрывали стены с пола до потолка. Белые портьеры в пышных складках скрывали окна. Под потолком тысячью хрустальных огней сверкала люстра.
Женщина подтолкнула Бову ближе к свету, заглянула ему в лицо и попятилась в испуге и удивлении. Потом снова приблизилась, взяла Бову за плечи, повертела его и заговорила. Бова только покачал головой.
Это еще больше изумило женщину. Она упала на софу в подушки, притянув Бову к себе, разглядывала его и смеялась. Иногда она останавливалась, серьезно смотрела на Бову, и опять всплескивала руками, заходясь в смехе.
При этом пальцы ее перебирали крошечные флакончики на туалетном столике. Вот она взяла один из них, отломила тонкую шейку, словно сосульку, и опрокинула содержимое флакона Бове на голову.
В тот же миг его окутал пьянящий аромат, Бова увидел, как этот запах розоватым облаком обволакивает его, и почувствовал, как он дурманит голову. Сквозь это облако все виделось ему в новом свете.
Рядом с собой он видел женщину, ее волосы, уши и серьги в них. Он видел ее изысканный наряд, в складках которого лежали длинные руки в тонких перстнях.
Он взял руку чтобы рассмотреть ее, но пальцы выскользнули у него из ладони. Женщина вскочила и, отступая, все время протягивала руку Бове. Он подошел было, женщина побежала.
Они закружили по комнате. Бова натыкался на стулья, налетал на зеркала, все больше и больше безумея. А женщина бабочкой порхала по комнате, протягивая руки, то одну, то другую и беспрестанно смеясь.
И вдруг на бегу она обронила часть одеяния. Словно летая, заскользила она вокруг стола и обронила другую часть своего туалета. Ее одежды падали тут и там, невесомые и прозрачные, точно вуали. Весь пол был устлан ими.
Все быстрее, быстрее! Вот спали туфельки; она бежала — на одной ноге прозрачный чулок выше колена, другая — босая. Все быстрее, быстрее! Теперь она была, точно те розовые создания, что недавно танцевали в искусственном лесу.
Бове стало жарко, пот побежал из-под волос. На бегу он скинул сюртук, но это не помогло. Как и женщина, принялся он повсюду разбрасывать одежду. Вот и он уже почти раздет.