В укромной бухточке, где воздух полнился запахами прибрежных цветов и воды, Ирис остановилась. Она побросала на траву свою легкую одежку и осталась обнаженной. Подняла руки и застыла на миг, чувствуя, как освежает кожу прохладное дыхание воды.
На минуту воцарилась глубокая, мягкая тишина.
Солнечный свет обливал грудь девушки, словно окатывая ее дурманным вином. А потом лучи потекли ниже, на ее лоно, теплом облило бедра.
И вдруг Ирис спиной ощутила прохладу корней, сползающих в воду, и мокрых камней. Все тело передернуло, она испуганно огляделась.
Потом по травке-мокрице она пробежала к озеру, так что холодные брызги полетели выше головы. Все ниже уходило из-под ног мягкое дно, холодная вода почти покрыла бедра — лениво перебирая руками и ногами, она поплыла. Она кокетливо подрагивала под ласковым поглаживанием воды, всем телом внимая мягким касаниям ее ладоней.
Проплывая мимо кувшинки, она ухватила цветок, вытянула с корнем и поплыла дальше, а зажатый в пальцах стебель извивался за нею змеей.
Неожиданно овальные листочки мокрицы кончились, будто их ножом отрезало. Внизу темнела бурая бездна, впереди светилась зеркальная гладь.
Ирис танцевала, плескалась над сумрачной пропастью, летучей рыбой выбрасывалась из волн и опять падала в зыбящиеся глубины.
Но вот она устала, перевернулась на спину, раскинула руки и замерла, лишь часть лица виднелась над водой.
Бескрайнее небо простиралось над ней. И в самой середине — одинокая кудель белоснежного облака. А за этим облаком бескрайность голубизны, в которой, точно птенец в пуху, утопал земной шар со всеми своими поющими лесами, сверкающими озерами и всем, что в лесах и озерах. Парят в этой дымчатой голубизне и другие громады — цветущие горы земли и камней, склоны которых окрашивает пурпур рождающихся и гаснущих светил.
Какое безмолвие, какая гармония! Безмятежен покой тишайших долин земли, и деревья в цвету склонили над ними верхушки. Головокружительно благоухание земли и воды, упоительны ласки трав, рук и волос. Невесомые газы мягко обволакивают людей и деревья в долинах, луга дымятся под солнцем, и дрожат в дальнем мареве взгорья.
Ирис глубоко вздохнула и смежила утомленные светом глаза. И сразу все умерло. Только сквозь веки едва ощущалось желтоватое зарево странствующего в небе огненного шара да вокруг тела — прохлада воды, в которой она покачивалась словно в облаках.
Так и осталась бы здесь! Удары ее сердца будут рябить поверхность воды, дыхание будет вздымать и опускать ее, и груди, точно розовые рифы, станут то появляться, то исчезать в волнах. Так бы и остаться здесь — свежая, вольная и чистая, словно морская дева, которую баюкают волны на гребнях, которой поет колыбельную прибрежный камыш.
Прекрасной, просторной казалась жизнь, как никогда прежде.
Но вдруг Ирис затрепетала от страха и собственного бессилия. Ах, скорее на берег, домой, к нему! Она снова проплыла среди зарослей аира, и солнце играло на ее мокрых плечах. Длинные листья аира колебались на расходящихся волнах.
Вскоре она стояла под деревьями и, дрожа от холода, куталась в полотенце. Она присела на залитую солнцем траву и отжала тяжелые волосы. Потом, пугливо озираясь, натянула белье, стыдясь одиночества и яркого света.
— Он, может быть, ждет, а меня все нет, — подумала она с трогательной тревогой. — Он же один и не знает, куда я пошла…
Она засуетилась, мокрые волосы, оттягивающие голову, вывели ее из себя, пальцы запутались в тесемках, и глаза увлажнились. Да как же она могла уйти на целую вечность, целую вечность не думать о нем. Нет, нет, она думала, она беспрестанно думала о нем. Да и можно ли ей думать о чем-нибудь другом, в каждой ее мысли, слове и движении — он. Не сам ли он заметил, что говорит Ирис низким голосом на его манер, что и смеется она точно так же, как он. Ибо чем была Ирис? Только воздухом вокруг него — воздухом нежным, счастливым, радостным.
И она не стыдилась этого. Ей ничуть не хотелось избавиться от этого ига. Напротив — пусть только сильнее стягиваются эти сладостные путы!
Как бы ей хотелось быть подле него сейчас, в это самое мгновение. Ему не нужно ничего говорить, да и ей самой нечего ему сказать — только быть подле него. И пускай это кажется смешным ребячеством. Ладно, перед другими, да и перед Алланом она еще может смирять себя. Но наедине с собой вся сила истаивала, и оставалась всего лишь маленькая девочка, которая любила сладко и самозабвенно.
Она перегнулась, будто надломленная посередине, и нетерпеливо завязывала шнурки, пылающее лицо завесили влажные волосы.
И так каждое утро, подумала она. И пусть, пусть!
Ее сердце радостно трепетало, чувствуя эту боль отъединенности, говорившую только о ее безграничной любви к Аллану. Все ее существо стремилось стать одной-единственной огромной любовью. Чем сильнее она рвалась к нему, тем большее счастье щемило ее горящее сердце. О, еще больше, еще больнее! Ее грудь словно захлестывала сладостная огненная волна.
Она уже бежала по тропинке, минуя пригорки, и просыхающие волосы разлетались над ее головой.
Сейчас она войдет к Аллану, стыдливо-счастливая, как маленькая девочка. Они взглянут друг на друга с улыбкой — и только в его глазах увидит она всю глубину их любви, которая своим молчанием будит в ней радость, которая беззвучно сплавляет их в единое яркое пламя.
Какое утро, какая легкость во всем теле, как пружинит сырая земля под ногами! Она вспорхнула по лестнице, кинула простыню в комнату и постучалась к Аллану:
— Аллан!
— Да!
С сияющим лицом она влетела в комнату.
— Как долго ты спишь! — воскликнула она. — Я тебя еще когда будила. Но ты не слышал! А сейчас я была на озере.
— Я ждал тебя.
— Ждал? — лукаво смеющимися глазами она исподлобья взглянула ему в глаза. — А я вот совсем не спешила. Нисколько не торопилась. Да и с чего мне торопиться?
Улыбка играла в уголках ее губ и в ребячливых глазах.
— Любимый, — вдруг прошептала она, опустила голову на плечо Аллану, обвила руками его шею. — Как сегодня красиво повсюду! Я шла и думала, что мне это снится. И вот пришла к тебе…
— Ирис, милая… — прошептал он и обеими руками взял голову девушки.
— Волосы мокрые…
— Что?
— Волосы…
Тут она закрыла глаза, приподнялась на цыпочки и подставила губы для поцелуя. Дрожа всем телом, прижалась к нему. Его мягкие руки полны были нежности, а губы — любви.
— Он держит мою голову в руках, — подумала Ирис, сознание затуманилось, тьма окружала ее. — Он целует меня…
Ирис едва не висела на нем.
Полузакрыв глаза, Аллан наблюдал за тем, как сменяют друг друга оттенки выражений ее лица, которое сейчас было так близко. В его чертах было нечто давно знакомое, детски понятное и одновременно неизведанно-незнакомое, как вечно закрытая книга. С жадным интересом вглядывался он в это лицо, силясь понять и не понимая. Под его любящим взглядом снова и снова менялись черты лица истомленной нежностью женщины, преображаясь с каждой мыслью, с каждым чувством. В едва ли не прозрачной коже, по которой тенью пробегал даже намек на перемену настроения, в тонкой, гибко поднятой точеной шее было что-то неизъяснимо трепетное и нежное.
Они застыли, прильнув друг к другу, с полузакрытыми глазами, с отсветом усталого забытья на лицах. То бледнели, то вспыхивали ее щеки, а его блуждающему взору они виделись в многоцветной дымке.
Могучие каштаны стояли усыпанные цветами. Меж черных сучьев порхали желтые бабочки. Затхлый запах из-под кустов стлался по земле, как угар.
Хозяйка стояла во дворе и смотрела на цветущий каштан. Май только что вышла из чадной кухни, и глаза ее слезились. Всего минутку постояла она, растроганно любуясь деревом, и вот уже побежала по дорожке в хлев, и ходуном заходили ее кирпично-красные локти, будто она месила тесто. Глядь, она уже покачиваясь, выходит из хлева с тяжелым ведром. Состроив слащавую мину, она поднесла руку к глазам и поздоровалась с выходящими дачниками. Она смотрела им вслед с улыбкой на лице, все еще держа руку перед глазами. Дачники не успели еще скрыться за постройками, а на лице хозяйки опять проступила озабоченность. Она шагнула через высокий порог, и сразу же из пара донесся ее жалобный голос:
— Мийсу, ах ты, злодейка!
Из дымной кухни с костью в зубах выскочила толстая серая кошка с прижатыми к голове ушами. Хозяйка, тяжело дыша, погналась за кошкой по двору с разлохмаченные веником в руке. В воздухе мелькали розоватые подушечки кошкиных лап. И вскоре кошка, сгорбившись, сидела под низкой клетью, яростно урча, грызла кость, и белоснежный кончик ее хвоста нервно подергивался вверх-вниз. А хозяйка стояла возле клети на коленях, грозила веником кошачьей пасти, которую видела между камней, и причитала:
— Ах ты, беспутница! И ни капельки тебе не совестно! Кур прямо на глазах душишь, мясо чуть не изо рта хватаешь!
Кошка только коварно повела хвостом.
И уже хозяйка хлопотала в кухне, над клокочущими котлами, с непросыхающими от чада глазами. Можжевеловые кадки, ушаты, подойники, черпаки деревянные и жестяные, ковшики, большие и маленькие ложки — стучали и звенели в ее сноровистых руках, отправлялись в ванну с водой и появлялись оттуда с чистыми физиономиями. Проворные руки протирали им за ушками, обхлопывали их плоские мордашки, отчищали подбородки. А потом они водворялись на закоптелые полки, откуда хвастливо и надменно взирали на все четыре дымные стороны, и из носиков ложек, из ушек ушатов сквозь пар котлов на камень возле очага, на котором щепили лучину, капали слезы.
Ох, сколько работы, сколько заботы было у хозяйки! Каждый кол в ограде, каждая картофельная борозда громко взывали к ней: смотри, я гнию, я неправильная, я кривая! Все обкрадывали, все обманывали ее. Ни на что уже не было надежды: ни на заборы, ни на запоры, ни на слово божье, ни на совесть. И была жизнь хозяйки точно большой клубок несчастий, который она со вздохами разматывала с утра до вечера, в нитях которого ей предстояло барахтаться до конца жизни.