Они чувствовали, что близки как никогда. Май сидела на лавке рядом с Конрадом, сложив руки на коленях, и смотрела на его склоненную голову. Застенчиво-счастливый свет любви трепетал на ее полном лице. Этот свет оттенял ее распущенные белесые волосы, падал на зеленые руки, и она снова становилась молодой и красивой. Она смотрела на мужчину, пьянея от чувства нераздельного обладания, и горячая волна любви текла по ее телу.
День клонился к вечеру. В комнате стемнело.
— И сегодня ночью ты уже из дома ни шагу, да? — прошептала Май, просительно заглядывая ему в глаза.
— Да не знаю я, — беспечно ответил он.
— Нет, ты не пойдешь, не пойдешь, нет! — женщина с жаром заламывала руки. — Тебя могут избить, могут убить! Хочешь — играй на каннеле, хочешь — не работай, пей понемножку, если не можешь без этого — только не уходи, не уходи больше!
— Посмотрим, — сказал он, и в уголках его губ проступила улыбка.
— Ты сумасшедший! — закричала женщина, ухватив его за плечо, словно щипцами. И слезы брызнули у нее из глаз. — Ты значит, думаешь, мне тут одно удовольствие сидеть как ни в чем не бывало, удовольствие ежиться в холодной постели и думать: вот сейчас он распевает там, на качелях, сейчас он пляшет в трактире, а сейчас спит на сеновале меж двух девок.
— Тогда не запирайся на ночь.
Но женщина заплакала, вся содрогаясь от безысходности:
— Я и не закрывалась бы! Да не могу я, не могу, как барышня с холма или как девка-пастушка. Как же мне тогда дальше жить, господи? Хозяйка ведь я — что люди скажут!
И зарыдав еще горше:
— Ладно, приходи, если никак не можешь без этого! Ну, а если не женишься, если обманешь меня — что мне делать тогда? Я же не девка!
Она ломала руки, она захлебывалась в жару и страхе, отстаивая счастье своей жизни, которое вселенский ветер норовил оторвать от нее, как колючку репейника.
Возвращалось стадо. Мимо низенького оконца в сероватом воздухе, как черные шары, проплывали коровьи животы, покачиваясь на развалисто ступающих ногах, заслоняя последний брезжущий свет, так что полумрак в комнате то сгущался, то рассеивался.
Мийли шла за стадом как во сне. Кожаный кнут змеей вился в траве. Кожаные постолы скользили, словно стеклянные: слежалая земля уплывала из-под ног.
Мийли больше не пела. Уже много недель как она позабыла о песнях. Она стала слишком взрослой и серьезной для них.
Ее угольно-черные глаза лихорадочно сверкали. Длинным кнутом она охаживала коров по фиолетовым глазам, кидала камни в их надутые животы. И когда коровы прыгали от боли и взбрыкивали от страха задними ногами, глаза ее злобно смеялись. Она била поросят, любопытных чушек, верещавших от радости или просто так, брала их за уши и науськивала собак, чтобы те потрепали их сзади. Поросята визжали, как на виселице, а девушка смеялась до икоты.
Вечерело. Огненно-красное солнце склонялось за желтые осины.
Из осинника слышались удары топора и треск ломающихся молодых деревьев. И время от времени из осинника доносилось посвистывание Конрада. Свистел он, когда заканчивал обрубать сучья с одного дерева и выбирал следующее.
Мийли обежала стадо, сбила животных в кучу, а потом поспешила в осинник. Сердце у нее бешено колотилось.
— Конрад!
Он как раз закончил обрубать сучья, поднял голову, посмотрел на Мийли, а потом уселся на камень, отирая лоб рукавом.
— Ну, что ты тут крутишься? — спросил он.
Губы его подернулись в насмешливой улыбке. Он выудил из кармана кисет, достал книжечку с папиросной бумагой, насыпал на листок табаку, провел языком по бумаге и потом скрутил ее.
— Ну?
Он закурил, несколько раз затянулся. Синеватый дымок медленно подымался в золотом осеннем лесу.
— Конрад…
Голос девушки задрожал. Она подошла и встала перед парнем. Он деланно улыбнулся.
— Ну, выкладывай, — насмешливо поддразнил он.
— Конрад, ты в самом деле на хозяйке женишься, на Май? — выпалила Мийли, задрожав всем телом.
— Не знаю, — протянул Конрад и сплюнул под ноги. — Видно будет, может, к осени поближе. Сейчас не время свадьбы играть. Сама знаешь, работа…
Ноздри у него подрагивали от смеха, но сам он держался невозмутимо. Снизу вверх он смотрел на девушку и выпускал кольца дыма в синий воздух, где мерцали золотые нити закатного солнца. Осины, точно невесты, стояли на краю поляны, в серебре и пурпуре от корней до верхушек.
— Ах, вот!.. ах вот как!.. — задохнулась Мийли.
— Вот так… А как ты считаешь? Я ведь в этих делах новичок.
— А мне — мне ты даже не обмолвился об этом!
— К слову не пришлось. А в церкви ты и сама бы услыхала во время оглашения.
Он с каким-то даже недоумением глядел девушке в лицо. Красный огонек на конце самокрутки то оживал, то затухал. В вечерней тишине мягко таял прозрачный дымок. Безмолвно склоняли ветви березы. В бледном небе синели на холмах дубы-исполины.
— Вот как ты теперь заговорил! — задохнулась Мийли. — А тогда — помнишь, что ты говорил тогда?
— Мало ли я в своей жизни говорил. Всего не упомнишь.
И он огорченно покачал головой, как бы сетуя, что со временем забываются даже благие речи. Мийли дрожала от стыда и ярости.
— Конрад, я все понимаю! Ты думаешь, я не понимаю! Ты думаешь, я буду молча глядеть со стороны! Ты женишься на Май, станешь хозяином. А я?!
Она нашла в себе силы сдержаться и не заплакать. Не хотела она плакать перед ним! Горло горело огнем, а в груди раскалялась боль отчаяния. Но она выдавила сквозь стиснутые зубы:
— А обо мне ты не подумал и думать не намерен! Вспомни-ка, что ты мне тогда наобещал. Замуж меня взять обещал, на руках обещал носить.
— И как я мог обещать такое? — удивился парень. — Ты же такая тяжелая.
Девушка глядела на него, горя гневом.
— Конечно, теперь ты велишь мне утопиться или повеситься, — выкрикнула она сдавленно.
Но ему этот разговор уже наскучил.
— Послушай, девонька, — сказал он, отворачиваясь, — иди-ка посмотри, где твои телята.
В то же мгновение кнут просвистел в воздухе и змеей обвился вокруг его шеи.
— Ах ты, черт! — вскрикнул парень. — Ты так?!
Ударом кулака он свалил девушку. Но та вскочила, как кошка. Конрад не хотел больше трогать ее: как-то противно бить бабу. Он обхватил девушку и бросил ее спиной об землю. От сильного удара у нее на миг перехватило дыхание, но потом, свернувшись ужом, она обеими ногами ударила Конрада по коленям. Тот покачнулся и упал рядом. Сцепившись, они покатились по земле, не издавая ни звука, как два хищника. Конрад перевернул Мийли ничком и раза два трахнул кулаком по спине, каждый раз задышливо приговаривая:
— Ошалела, что ли, ты, с ума сошла?
— Давай, бей! Давай, убивай! — цедила девушка сквозь зубы. — До смерти забей, только так и отделаешься!
— Ори, что ли, черт, ори!
Но девушка молчала.
Он бешено заскрежетал зубами и будто клещами, ухватил ручищами оголившееся бедро девушки. Мийли дергалась от боли, билась в истоптанной траве, елозила головой по опавшим листьям, разметав волосы по сучьям, но молчала. Тогда он приподнял ее за ноги и, как котенка, ударил о землю. Потом с отвращением отвернулся, поднял недокуренную самокрутку, прикурил дрожащими пальцами и, пошатываясь, зашагал в чащу.
Мийли, как во сне, поднялась, взяла кнут и пошла. Щека у нее была перемазана землей и кровью. Но кровь на лице она почувствовала, только подойдя к стаду. Она села и подняла юбку. На боку были большие царапины, как от когтей дикого зверя. Она глядела на них и плакала. Овцы стояли перед ней и глазели, не отворачивая голов.
А ей вспомнился на миг мягкий полумрак весенних вечеров, легкое свечение неба, звонко квакают лягушки в зеленых лужах, внизу, на скотном дворе, жуют свою жвачку коровы, и парень что-то горячо нашептывает ей в пылающее ухо. Потом всплыли в памяти и летние ночи, жаркие, непроглядные, когда, пробуждаясь от изнурительного сна, рядом с собой на подушке она видела в свете луны угольно-черную мужскую голову. Он спал, тяжелый, мрачный, за его опущенными веками стояли целые миры — и тогда неизъяснимый страх и любовь пронизывали Мийли.
Когда, очнувшись от этих воспоминаний, она подняла голову, то увидела, что солнце уже совсем низко. Она вытерла глаза, согнала стадо и направилась домой. Коровы неспешно ступали в сизом тумане, и так же неспешно шагала Мийли, сама словно окутанная какой-то непроницаемой пеленой.
Опомнилась она только в воротах, куда Май вышла встретить свое стадо. С минуту женщины стояли и смотрели друг на друга. Так ядовито и злобно могут смотреть только женщины. Потом, не сказав ни слова, разошлись.
Когда, покончив с делами, Мийли пришла к себе, уже совсем стемнело. Дом стоял пустой, и никого, кроме нее, еще не было. Только старая серая кошка выкатилась ей навстречу. Мийли присела на край кровати, безучастная, в голове пустота. Но едва кошка угодливо потерлась о ее ногу, в ней вновь вспыхнула жажда мучительства.
Она сграбастала кошку, на голову и на передние лапы натянула шерстяной носок и стала смотреть, как с жалобным мяуканьем животное мечется по комнате и, волоча голову по земляному полу, хочет забиться в угол. Она смотрела, смотрела — и вдруг разрыдалась. Подбежала к кошке, высвободила дергающегося зверька, взяла на руки и стала гладить дрожащими руками, а из глаз ее прямо на большой, быстро вздымающийся живот кошки падали горячие слезы.
Было видно, как Аллан томится скукой и пресыщенностью. Но видно было и то, что он старается сохранять спокойствие и невозмутимость. Он упорно сопротивлялся всему низкому и безобразному, стихийно прорывавшемуся в нем. Нелегко это было, но он обуздывал себя.
И когда они так вот встали лицом к лицу, он невозмутимо посмотрел ей в глаза — а в глубине его собственных глаз стояла лишь печаль, и усталость, и осенняя грусть. Горе и боль переполняли сердце Ирис, и опять она почувствовала, что он бесконечно близок ей — только иначе, иначе…