— разве что более сохранившиеся, не настолько измученные, не доведенные до отчаяния.
Вот потому-то я и хочу отправиться туда попытать счастья. Хочу нагрузить осла, взять за повод козу и двинуться. Не знаю, долго ли я буду идти и далеко ли доберусь, но ничего другого мне не остается.
Я предвижу, какие меня ждут опасности и препятствия. Разбитые и заросшие дороги без мостов, разрушенные придорожные города, либо безжизненные, либо — что еще опаснее — сохранившие какую-то анархическую жизнь. Голод, непосильная усталость, вполне вероятные болезни — да, все это так! Но возможен и счастливый исход!
За два дня я покончил со сборами. А потом все вдруг мне показалось пустым и вздорным, как это всегда бывает перед переездом. Чтобы убить оставшееся время, я отправился в последнюю прогулку по городу, словно желая нанести прощальные визиты.
Прежде всего я прошелся по огороду, останавливаясь около каждой грядки, чтобы взглянуть, как поспевают некоторые овощи. А затем вдруг поймал себя на том, что окучиваю бобы и выпалываю сорную траву. Зачем это нужно? Ведь огород одичает, как уже одичало вокруг все остальное. Овощам уже не расти для меня. И я отвернулся в сторону…
Потом я обошел знакомые места в городе, посидел в сквере на поваленном памятнике, постоял перед некоторыми зданиями, вспоминая, что каждое из них дало мне. Охваченный чувством благодарности и даже растроганности, я в конце концов начал сожалеть, что расстаюсь со всеми этими богатствами, единственным хозяином которых я был по меньшей мере год.
Мне не очень-то хотелось задерживаться, но когда я сидел на холме Сан-Эльмо, вдруг начало темнеть. Я следил, как погружаются во тьму развалины, силуэты гор и море, и поневоле залюбовался этим красивым зрелищем. Все вокруг словно затянулось мягкой, нежной вуалью, сквозь которую пробивался лишь свет лунного серпа и огоньки звезд. Мой взгляд остановился на Полярной звезде, мерцавшей над самым горизонтом. Она словно приковала меня к себе, резко выделяясь среди всех остальных огоньков безбрежного небосвода. Ее лучи сияли холодным блеском, словно проходили сквозь хрусталь, они сверкали вокруг звезды ярким венцом, и мне казалось, будто я слышу их серебристый звон. Волнами струился какой-то бодрый и томительный, берущий за сердце и влекущий вдаль напев. Все это было настолько прекрасно, что я забыл, где я, что я и какое сейчас время…
Последнюю ночь я еще проведу под кровом своего здешнего жилья. А завтра на рассвете отправлюсь в дорогу.
Перевод Леона Тоома.
КРОВЬ ВИКИНГОВ{39}
Маленький каботажный пароходик пыхтя приближался к гавани. Здесь был лишь причал на ветхих сваях, посеревший от времени, да красноватое строение на берегу, напоминавшее сарай. У строения брала начало заросшая травой дорога, она огибала бурый скалистый бугор, а дальше терялась в лесу, который покрывал, по-видимому, весь остров.
На причале, да и на всем берегу, не было видно ни души, кроме седого как лунь старика с берестяной торбой на спине. Он стоял с покорным видом, уставив свои серые водянистые глаза на приближающееся судно. Кто знает, видел он пароход или нет, не мерещилось ли ему на воде что-нибудь совсем другое. В его жилах, возможно, текла кровь викингов, в его душе звучали голоса по меньшей мере пятидесяти поколений. Но его движения и лицо изобличали в нем лишь обитателя прибрежного островка, человека пастбищ. А теперь вдруг ему приходится куда-то тащиться со своей берестяной торбой — кхе-кхе, подумать только, — пускаться в плавание…
С борта парохода чуть ли не свисал похожий на выдру коротконогий человек, одной рукой он держался за покатую крышу палубной надстройки, другой раскачивал потрепанный канат.
— Ахой! — крикнул он и швырнул конец на причал.
Петля шлепнулась на бревна, отскочила от них и перевернулась на другую сторону.
— Ахой! — снова крикнул человек-выдра.
Только тут берестяная торба очнулся и заметался. Он вцепился обеими руками в конец и натянул петлю на деревянную тумбу. Кряхтел и пыхтел он при этом, как медведь. И в то же время чувствовал, что для успешного завершения плавания и в нем тоже есть нужда. Кхе-кхе!..
Красноносый капитан в очках, нагнувшись над поручнями, следил, как пришвартовывается судно. Вот оно так треснулось о причал, что на палубе загремели молочные бидоны, капитан что-то крикнул вниз кочегару, потом из-за кормы донеслось сердитое урчание воды. Выдроподобный вытащил сходни и кинул их одним концом на причал. Обычно он этого не делал — и так вылезут, на билете не указано, что полагается помогать пассажирам высаживаться. Вот если надо сходить даме или корове — тогда дело другое. На высоких каблуках да на скользких копытах не так-то оно просто. Тут нужен тонкий подход — гы-гы!
Коров на этот раз не было, зато были дамы. Вот они уже встали рядком все трое со своими узлами. И уже первая, самая длинная, ставит свою красную лаковую туфельку на грязные сходни, но тут же оступается и, зашатавшись, визжит. Выдроподобный успел все же предупредительно протянуть руку. Дама изящно оперлась на нее одним-единственным пальчиком и просеменила на причал. Там она обернулась, сделала легкий книксен и сказала со светской улыбкой: «Thank you!»[2] Выдроподобный галантно передвинул табачную жвачку с одной стороны рта на другую и занялся остальными дамами.
Тем временем берестяная торба неуклюже перебрался через борт на палубу. Он отнюдь не был уверен, что износ трапа входит в стоимость и его билета. А выдра, высадив дам, с грохотом перетащил на причал три-четыре пустых бидона.
Очки в железной оправе следили за всем этим весьма сердито. Потом капитан вытянул руку и дал первый гудок. Раздался рев пара, отзвук которого, покружив над островами, пропал в лесу. Капитан взглянул на часы: еще две-три минуты. Казалось бы, кто там может появиться из-за этих сосен, но стоит отчалить раньше, как наверняка поднимется крик. Ведь даже в здешней лесной глуши могут найтись акционерные совладельцы этого корыта. А тогда дело плохо.
Капитан с утра был не в духе. Голова гудела еще от вчерашней выпивки и от сегодняшних передряг. И погода была какая-то кислая, унылая — ни дождя, ни солнца, даже и рассердиться на нее нельзя по-настоящему. Словом, все как назло!
Пароход ждал, тихо поплескивая водой у причала, а вместе с ним ждали и три дамы. Они, понятно, хотели дождаться отхода судна, чтобы помахать ему вслед. Точь-в-точь как большому пассажирскому кораблю, — это так элегантно и красиво! Так они и стоят там рядком, словно три царицы Савские, все в одинаковых платьях и с одинаковыми плоскими лицами. На них черные блестящие шляпки с грузом фруктов, отсвечивающих желатином, черные платья, усеянные блестками, на ногах пронзительно-красные туфли. Наряд не очень-то подходящий для дороги, но если уж показываться на люди, так в полном блеске. «Ни дать ни взять — сливки голливудского общества», — подумали они про себя, оказавшись утром в островном городке. Высокомерие и в то же время снисходительность, с какими они поглядывали на пароход, на причал и на всю эту местность, показывали, что они во всем отдают себе отчет. Ах, они привыкли в большом свете совсем к другому, но что с них спросишь, с этих отсталых сородичей!
Так они и стоят — одна держит желтую клетку с попугаем, другая — сверкающий патефон, а третья — огромную дамскую сумку красного цвета, на которой вышит пляшущий Микки-маус. Они стоят, гордо вскинув головы, на их лицах застыла величественная улыбка. Время от времени перекинутся словцом-другим, но о чем они говорят, на пароходе не слышно, слышно только, что говорят по-английски. Попугай, видно, замерз — он сидел, нахохлившись, на жердочке и помалкивал.
Зрелище это раздражало и злило капитана. Он снова поднял руку и дал яростный гудок. И глухой рев, закружившийся над водой, отвлек его мысли от окружающей действительности.
О да, он тоже мог бы стать капитаном большого океанского лайнера и с его командного мостика обозревать орлиным взором лес мачт. Нью-Йорк и Ливерпуль, Гамбург и Марсель… Отутюженные брючки, виски и гаванская сигара… Здесь, на севере, — родной дом и семья, а во всех концах света — любовные интрижки… Да, нечто подобное рисовалось когда-то и ему. И все это могло бы осуществиться. Но вышло иначе, и вот он всю жизнь шлендает на своем корыте между этих чертовых островков, перевозит деревенских баб, поросят и молочные бидоны. А всей команды у него — лишь эта выдра да другое такое же двуногое в машинном отделении. Где уж там первый штурман, второй штурман, кают-компания и курительный салон! Тьфу!
А тут еще эти царицы Савские! Как только сели, сразу напыжились, распушили хвосты, изобразили на своих плоских физиономиях светскую улыбку и стали обращаться к капитану только по-английски. В свое время он тоже слегка занимался английским, да на черта здесь это нужно! Так и забыл все, только и удержалось в памяти что «yes» и «no». Да разве он не узнал этих дамочек с их английским языком? Всего-навсего кухонные девки, приехавшие из Америки погостить в родных краях. Хотят поразить эту лесную глушь своими патефонами, попугаями да тонкими манерами. Глядите, мол, как живут в богатой и шикарной стране Америке!
И, разъяренный вконец, капитан в третий раз дернул рычаг сигнала. Выдролицый втащил сходни и крикнул, повернувшись к причалу: «Ахой!» Но поскольку там, кроме трех див, никого не осталось, то это и не привело к желанному результату. Дивы, правда, зашевелились, но оказались способны лишь на жалобное «yes — no». Берестяная торба, сознававший свою причастность к тому, что петля конца была накинута на тумбу, тоже издал жалобный возглас и даже был готов вылезти на причал. Но тут выдролицый выскочил сам, освободил конец, швырнул его на палубу и вспрыгнул вслед за ним обратно.
Тогда савские барыни вновь приняли величественные позы, вытащили носовые платки и, дождавшись соответствующего, по их мнению, момента, вскинули руки и закричали хором: «Good-bye!»