Хотя, надо признать, что без шуток, какие бы они ни были, таким как мы тяжко. Почти каждый день мы рискуем своими жизнями, чтобы поддерживать мир в разных странах. И почти каждый день может стать для нас последним, ведь за солдатом всегда следует его смерть, которая может настигнуть его в любом месте. Как правило, такие как мы погибают вдали от дома, и все, что от нас остается — это последнее письмо близким, что мы пишем заранее, военный жетон и награды.
Мы все в отряде понимаем, на что пошли. Знаем, что смерть ходит за нами попятам, и, разумеется, боимся ее, но этот страх за многие годы службы притупился настолько, что о нем часто забываешь. Особенно в критические моменты, когда бросаешься выручать товарища под град пуль, или, когда закрываешь собой детей в попытке благополучно вывести их из боевой зоны. Наша работа — защищать простых людей, которых больше никто не может защитить, потому что почти в каждом военном конфликте враждующим сторонам абсолютно плевать, что будет с мирным населением. Вот что делаем мы, миротворцы, — залог безопасности в любой точке мира. И когда у меня спрашивают знакомые на гражданке, как я согласился на все это, я просто отвечаю: «А кто, если не я?».
И тут уже мне не могут ответить: «Да многие». Потому что я занимаюсь тем, чем большинство не могут заниматься из-за непригодности или же боязни за свою жизнь. В такие элитные отряды, как наш, отбирают лучших из лучших, и состоят они всего из пяти-семи человек. Причем эти лучшие из лучших должны еще жертвовать своей личной жизнью и послушно выполнять любые приказы сверху. Так что, да, — кто, если не я?
Кроме меня есть еще немногие, кто думает так же — те же парни из моего отряда. И, пока есть такие ребята, мир может спать спокойно.
К вечеру мы управились с полем и, уставшие и мокрые, поплелись к внедорожнику, на котором приехали сюда. Достав из-под сиденья бутылку воды, я выпил половину, а остальное вылил на себя. Парни последовали моему примеру и вмиг уничтожили весь наш питьевой запас.
Загрузившись во внедорожник, мы, наконец, позволили себе расслабиться.
Макс завел двигатель, дернул рычаг передач, и машина тронулась, увозя нас от усеянного красными флажками поля. Сегодня победил Пашка, который нашел восемь мин, и, соответственно, я.
Добравшись до базы, которая располагалась в полуразрушенной деревне, мы разыграли в «Камень, ножницы, бумага» очередь в душ. На этот раз удача не улыбнулась нам с Пашкой — мы были последними. Взяв из холодильника по бутылке с водой и пачку печений, мы с ним устроились на пластиковых стульях у входа в двухэтажное здание, служившее нам домом в этой стране. Не знаю, что было здесь до войны, но теперь, после освобождения деревни от религиозных террористов, его превратили в казармы для солдат-миротворцев со всего мира — помимо нас в Бишар было отправлено еще несколько спецотрядов из разных стран.
Во время боевых действий, когда нас тут еще не было, жители покинули деревню, но теперь начали постепенно возвращаться и отстраивать заново свои дома. Хозяин здания, в котором мы расположились, пока не объявился, но, даже если он вскоре придет, мы все равно надолго здесь не задержимся. Линия фронта сдвинулась почти на сто километров, а значит, из штаба скоро придет приказ сменить дислокацию, и нас переведут ближе к фронту, но, разумеется, на передовую не отправят. Наша задача заключается в том, чтобы обеспечить безопасность уже освобожденных территорий. Иногда, правда, нас отправляют на различные вылазки, но они не влияют на военные действия, ведущиеся на территории, где мы пребываем. Ну, почти не влияют.
Сунув в рот сразу два печенья — проголодался так, что сводило живот, и ждать ужина уже не было мочи, — я достал из кармана телефон, включил его и с довольным хмыканьем отметил, что сеть появилась. Сразу же открыл сервис онлайн знакомств и… не обнаружил новых сообщений от девушки, о которой думал все эти дни без связи. Красавица не только не ответила на мое последнее сообщение, но и удалила свою анкету.
— Фот жаража! — воскликнул я с набитым ртом, плюясь крошками от печенья.
Пашка шарахнулся в сторону и загородил лицо ладонями, чтобы на него не попали остатки печенья.
— Кто зараза? — спросил он, поглядывая на меня через щель между пальцами.
— Девчонка, которую я хотел подцепить, — пояснил я, глядя на экран телефона так, будто она могла вот-вот написать мне.
— А-а, — понимающе протянул Пашка. — Сорвалась рыбка.
— Угу, — буркнул я, размышляя над тем, почему мне настолько обидно, что какая-то девчонка, с которой мы даже не виделись, кинула меня в сети.
А ведь она мне даже ничего не обещала. Не флиртовала, не намекала, что хочет знакомства. Так почему мне обидно? Неужели, она настолько запала мне в душу?..
Да бред! Невозможно влюбиться с первой переписки в сети!
Я убрал телефон в карман и потянулся к пачке с печеньем, но та уже была пуста.
— Прости, — произнес Пашка с робкой улыбкой. — Я проголодался.
— Я, блин, тоже!
Хотелось громко и злостно сказать этому молокососу все, что я о нем думаю, но я сдержался. Сделал глубокий вдох, медленно и шумно выдохнул, а затем за раз опустошил воду в бутылке.
Смяв пластик, я закинул его в мусорное ведро, стоящее у входной двери, и вошел внутрь. Кивнул проходящим мимо американцам, свернул направо, к душевым и, заколотив в дверь, крикнул:
— Хватит плескаться, вышвыривайтесь уже! Задолбали!
— Что, задница от грязи горит? — заржал по ту сторону двери Осокин. — Не терпеться помыть?
— Если быстро не выйдете, я вам всем устрою горящие задницы! — крикнул я в ответ.
— Эй, ты как со старшим по званию говоришь, лейтенант Антонов⁈ — басовито гаркнул Осокин и тут же снова заржал.
К его смеху присоединились Ромка и Макс.
— Весело вам там, значит, — пробормотал я. — Ну-ну.
Развернувшись, я решительно направился к помещению, которое служило нам авангардом.
— Вольно, — бросил вскочившему при виде меня совсем юному мальчишке — рядовому Райнеру, которого все без исключения звали рядовым Райаном.
Пацан русского не знал, но это слово выучил, и поэтому сразу же меня понял.
Я подошел к полке с дымовыми гранатами и задумался: РДГ-2х или РДГ-2ч? В итоге взял последнюю, чтобы у этих засранцев задницы почернели от темного дыма.
Райдер вопросительно уставился на меня.
— Для важной операции, — пояснил я и тут же повторил на английском: — For an important operation.
Пацан понимающе кивнул и произнес:
— Ok.
Вернувшись к душевой, я снова крикнул:
— Вы еще не вышли?
— Даже не думаем! — отозвался Макс.
— Ну и не думайте, — буркнул я.
Активировав «дымовуху» и приоткрыв дверь душевой, я поставил «подарочек» внутрь. Обычно подобными вещами я не страдаю, но сегодняшний день проехался по мне БТРом, сподвигнув пойти на крайние меры по освобождению душевой.
— Они еще не вышли? — спросил подошедший ко мне Сорокин.
— Ты вовремя, — сказал я, отойдя от двери и прислонившись спиной к стене. — Они как раз сейчас выйдут.
Жестом я предложил Паше встать рядом, и тот послушно занял место справа от меня. Не прошло и минуты, как в душе принялись кричать и материться. Я довольно ухмыльнулся, а Паша удивленно выпучил глаза.
Дверь резко распахнулась, и из душа повалил черный дым, а вместе с ним орущие голые мужики с пеной на теле.
— Твою мать! — воскликнул Крылов хриплым голосом.
— Что за херня? — крикнул выбежавший за ним Ромка.
Оба еще не заметили меня и Сорокина. Скукожившись, они терли глаза и откашливались. Последним выскочил Осокин, и я с трудом удержался от того, чтобы поставить ему подножку. Меня он сейчас бесил больше остальных.
Щурясь и то и дело смахивая со лба стекающую с волос пену, Кирилл уставился на меня и обозвал словом, которое, хоть и было ругательным, к мату не относилось, и которое еще называли «литературным».
— Я просил по-хорошему, — развел руками я. — Ты мне ответил плохо.
— Антонов, мать твою! — взвыл Кирилл, но так и не договорил, потому что на шум сбежались другие солдаты и теперь, глядя на злых мужиков в коридоре, чью наготу частично прикрывала лишь стремительно исчезающая пена, смеялись во весь голос, а некоторые даже решили запечатлеть это на видео.
Осокин злобно зарычал и заорал на них по-английски. Кирилл был весьма авторитетным среди миротворцев, и поэтому все тут же затихли и разошлись по своим делам. Душевые долго проветривали и, разумеется, ни мне, ни Пашке в этот день так и не удалось помыться.
Мне же вообще Осокин пообещал сделать выговор и запер меня и рядового Райана — пацану досталось за то, что позволил мне просто так забрать «дымовуху» — на складе на целые сутки. Жаль, что там были одни консервы, которые ничем нельзя было вскрыть, и черный чай в пакетиках.
Выпуская нас ровно через сутки, Кирилл хмуро спросил у меня:
— Неужели мы тебя так взбесили?
— Просто был плохой день. Вы стали последней каплей, — ответил я, разминая затекшую спину.
— Если бы не знал тебя, то подумал, что тебя кинула девчонка, — усмехнулся Кирилл и, хлопнув меня по плечу, пошел по своим делам.
Я посмотрел ему в след и тихо буркнул:
— Экстрасенс хренов.
Выговора, разумеется, не последовало — командир у нас слишком уж мягкий в этом плане. Сказал лишь, что в следующий раз моя выходка тайной не останется и дойдет до штаба, а там уже и выговор и, возможно, дисциплинарный арест. Рядовой Райан тоже отделался только заключением на складе и продолжительной руганью командира своего отряда.
Так как меня освободили вечером, никакой работы на сегодня уже не было, поэтому я принял душ и повалился на койку, которая располагалась у стены и соседствовала с койкой постоянно храпящего Ромки.
Пару минут глядел в потолок, вспоминая, как в детстве я с дедом мог часами так лежать на скрипучем разобранном диване и фантазировать.
— Вот это пятно в углу — наш дом в деревне, — говорил я.