– Разве ж я хотела? – сквозь слезы повторяла она. – Я как увидела… Сразу поняла кто передо мной… Моя мама всю жизнь страдала.
Она говорила отрывистыми фразами, все чаще и чаще всхлипывая. Истерика набирала силу.
– Успокойтесь, Анжелика, – сказала я. – К суду вас привлечь никто не может. Официальное заключение – смерть от сердечного приступа.
Анжелика заплакала тише, прислушиваясь к моим словам.
– Попейте водички, – посоветовала я. – Или вот, у меня есть валерьянка, – я извлекла из сумки пузырек с таблетками и протянула его Анжелике. Та с благодарностью взяла и тут же проглотила несколько таблеток.
Она почти успокоилась, но тут опять вылезла на первый план Алина:
– Моя коллега права: посадить вас будет сложно. Но остается еще суд совести! Покайтесь! Расскажите все как есть.
– А меня не посадят?
– Нет, – решительно сказала я, предварительно сделав знак Алине, чтобы та молчала.
Глава 24
Анжелика вытерла слезы, сделала несколько глубоких вздохов, с опаской посмотрела на Алину и, повернувшись на полкорпуса ко мне, стала рассказывать.
– Мой папа занимал очень высокий пост. Люди постарше должны помнить первого секретаря горкома партии Крошина Леонида Ивановича. Так вот, это мой папа. Я поздний и единственный ребенок в семье. Когда я появилась на свет, моим родителям было под сорок. Мне рассказывали, что папа, узнав о моем рождении, чуть с ума не сошел от радости. Мама до сих пор обо мне беспокоится, спать не ляжет, если меня нет дома. Как она пережила мое неудачное замужество, не знаю, но она явно обрадовалась, когда я вернулась домой. Простите, я отвлеклась. Первые двадцать лет жизни я шагала по абсолютно гладкой дороге: дом полная чаша, элитный садик, в группах не больше десяти человек, потом школа с углубленным изучением английского языка, золотая медаль и университет. Все это у меня было. Меня окружали красивые и дорогие вещи. Летом я отдыхала в Болгарии или Югославии – в ту пору для туристов из СССР были открыты лишь курорты в странах социалистического лагеря. Чтобы попасть в капиталистическую страну, надо было пройти не одну инстанцию. Наверное, побывала бы и во Франции, и в Англии, и в Германии, родись я немного раньше. Но жизнь меняется. Сначала пришел к власти Горбачев, и моего отца отправили на пенсию, потом наступили смутные девяностые годы. Кто-то богател, а кто-то по миру шел. Не скажу, что мы бедствовали. Я училась и получала стипендию, мама преподавала в институте, а папе удалось устроиться в одной коммерческой фирме. Естественно, служебной машины в нашей семье уже не было, о даче мы еще раньше забыли, но как ни странно, об этих годах я вспоминают, как о самых счастливых годах моей жизни. В нашем доме было спокойно и уютно.
Когда папа был первым секретарем, мама постоянно чего-то боялась, была нервная, взвинченная. Да и отца я редко видела. Уходил он рано, а приходил, когда я уже спала. Раз в год мы выбирались на отдых в Сочи или в Варну. Но, как правило, отец с нами проводил неделю, не больше, потом у него появлялись неотложные дела, и он, оставив нас отдыхать дальше, уезжал домой. Мама в первые дни после его отъезда места себе не находила, могла запереться в номере и не выходить из него несколько дней. Хороший у меня был отдых, правда? Один раз, когда мы вернулись с моря, я подслушала родительский разговор. Мама упрекала отца в том, что ему наплевать на семью, что у него есть женщина и он не упускает ни одной возможности, чтобы с ней встретиться. Отец все отрицал, клялся и божился, что с моим рождением он с ней порвал и больше даже не вспоминает. Мама расплакалась, потом сказала: «Извини, но она так долго стояла между нами, что и теперь мне видится ее призрак».
Отец умер, когда я была на четвертом курсе. Папа давно уже не был первым секретарем, потому похороны были самые обычные, без эскорта военных и выстрелов в небо. Но все равно людей, которые пришли проводить его в последний путь, собралось достаточно. Много было цветов и венков. Блуждая глазами по скорбным лицам, я увидела плачущую навзрыд женщину. Она стояла вдалеке, держа в руке скромный букет тюльпанов. Согласитесь, у нас принято приносить на похороны красные гвоздики или пурпурные розы. Но тюльпаны были любимыми папиными цветами. Получается, что эта женщина знала о вкусах моего отца. Я сначала подумала, что она когда-то работала у него секретарем или машинисткой, и спросила об этом у папиной сестры, которая стояла рядом со мной, знает ли она ту женщину. Тетя Нина долго смотрела в ее сторону, потом зашептала мне в ухо: «У твоего отца с этой дамочкой был долгий роман». А после похорон я услышала от тети историю о том, как мой отец жил на две семьи, как моя мама страдала, как нервничала и срывалась почему-то не на отце, а на ней, Нине. Моей тете даже пришлось уехать из города, чтобы не раздражать своим присутствием невестку.
– Не очень порядочно поступила ваша тетя. Зачем она вам об этом рассказала, да еще в день похорон? – удивилась я. – О покойниках принято говорить только хорошее или вообще ничего не говорить. Вы же сами слышали признание отца, что он порвал с этой женщиной. Как говорится, кто старое помянет, тому глаз вон.
– Что сказано, то сказано. Я не усомнилась в том, что та женщина и есть папина любовница. А мама действительно недолюбливала тетю Нину. И теперь мне стало понятно почему. Нина была свидетельницей натянутых отношений матери и отца в тот период. Возможно, мама не всегда сдерживала эмоции, часто плакала.
– Но все ведь осталось в прошлом?
– Да, но ведь как бывает: поделишься с подругой о наболевшем, расскажешь, как тебя твой любимый обидел, – ты уже давным-давно с ним помирилась, а она возьмет да и подольет масла в огонь. «А помнишь, как он с тобой обошелся?» – вроде как рассорить хочет. Так было и у мамы с Ниной, она вроде как боялась, что та ей напомнит о тех тяжелых годах.
– Ясно, Анжелика Леонидовна, а теперь расскажите, что же здесь произошло в прошлую пятницу, – попросила я.
– А что произошло? Банкет был. Вы на нем присутствовали? – она в упор посмотрела на Алину. – Неужели это вы заказывали тот банкет? Правильно?
– Правильно, – призналась Алина. – Только заказ у меня принимали не вы, а администратор Дмитрий Лисицын, и расплачивалась я тоже с ним.
– Да, я неделю на больничном просидела, а в пятницу вышла на работу. Смотрю – ресторан в шарах, всюду ленты, живые цветы. Спрашиваю Диму: «В честь чего или кого такие декорации?» «Одна дама празднует свой юбилей», – ответил Дима. «Кто такая? Я ее знаю?» «Ее вряд ли, а вот ее племянника точно. Телеведущий Андрей Кружилин. Передача называется „Нескучный меридиан“. Несколько раз смотрел, мне понравилось». «Тогда понятно», – говорю, а сама думаю: «Наверное, и сам Кружилин на банкете будет. Надо будет выглянуть, посмотреть на него». Потом приехала юбилярша с парикмахером и маникюршей, и началась такая суматоха. Ей срочно понадобился кабинет, чтобы она смогла там отдохнуть перед встречей гостей и заодно привести себя в порядок, как будто ее не могли причесать в другом месте. Дима ей свой кабинет предоставил. Его кабинет рядом с моим находится. И начались хождения мимо моей двери, туда-сюда. Работать невозможно, а у меня за время болезни столько бумаг скопилось: счета, заказы… Не могу сосредоточиться, хоть плачь. К тому же так хочется посмотреть на тетю ведущего популярной телепередачи. Маникюрша прошла мимо, я взяла бутылочку с минеральной водой – мол, водички не желаете? – и в соседний кабинет. Она сидит, на ногти дует. Я взглянула в ее лицо и обмерла. Она! Та женщина, которая на похоронах отца рыдала. Сначала подумала, что померещилось, обозналась. Глаза опустила ниже, а у нее на груди медальон висит.
– Что за медальон? – спросила Алина и обменялась со мной взглядом. Когда Ада Семеновна умерла, в кабинете администратора мы нашли порванную цепочку. Медальона, который висел на этой цепи, нам найти не удалось.
– Этот медальон был из одного комплекта, что и мамины серьги!
– Ну и что?
– А то, что эти серьги делали на заказ. Папа их подарил маме в честь моего рождения. Теперь понятно?
– Вы в этом уверены?
– Да, мама мне неоднократно об этом рассказывала.
– А почему они были сделаны на заказ? – спросила Алина. – Я видела этот медальон на шее у Ады Семеновны. Самый обыкновенный. Камней, правда, много на крышке.
– Во-первых, если вы присмотритесь, камни подобраны по оттенкам. В центре круга можно различить начальную букву маминого имени, то есть букву «А». А во-вторых, когда я родилась, хороших изделий в магазинах было мало. Мне рассказывали, что в ювелирных всегда была очередь, люди гребли все подряд. А мой папа не мог подарить маме абы что. Вот он и заказал комплект у ювелира. Почему он подарил медальон не маме, а этой женщине, об этом я могу только догадываться.
– Кстати, ее имя тоже начиналось на букву «А». А подарил он медальон, скорей всего, на расставание, – предположила я.
– Возможно, но когда я увидела эту вещицу, на меня такая злость накатила. Так обидно за маму стало. Я не смогла сдержаться, чтобы не спросить: «Этот медальон вам дал Леонид Крошин?» Она кивнула головой и прикрыла ладонью украшение. «А вы знаете, что эта вещь из маминого комплекта? И только она одна вправе носить ее?» В моих словах было столько вызова, столько ненависти к этой женщине, что она испуганно взглянула на меня и прошептала: «Ты его дочь». «Да, я его дочь! – гордо сказала я. – А вы знаете, кто вы? Вы… вы…» Я много ей чего наговорила. Она меня слушала молча, только тяжело дышала. Сейчас мне стыдно за свои слова, но тогда я думала, что она и не таких слов заслуживает. Она столько горя принесла моей матери.
– Если разобраться, Ада Семеновна страдала не меньше вашей матери. Не осуждайте ее.
– А вы не оправдывайте. Мне и так тошно. Получилось, что я ее своими обвинениями в могилу вогнала. А ведь она даже не оправдывалась, сидела и бормотала: «Я знала, что мы встретимся. Ты ведь могла быть и моей дочерью, я бы тебя тоже Ангелиной назвала. В честь ангела, который нас спас». Ну не бред ли? Какой ангел? Кого он спас? Я так и не поняла. Потом она сорвала с себя медальон и протянула его мне. «На, возьми. Передай его матери, пусть простит меня за все. А я прощаю ее», – вот так она сказала. За что она должна была простить маму? Не она ведь у нее отца воровала, не она семью разбивала. А еще ваша Ада Семеновна сказала: «Когда матери будешь отдавать медальон, скажи, что я очень жалею, что ее судьбу взяла. Теперь ты все знаешь. Дай воды». Смотрю, а ей действительно плохо. Даю ей бутылку с водой, а она руку поднять не может, уже не говорит, а лишь губами шевелит. Испугалась я, побежала в свой кабинет. Хотела «Скорую помощь» вызвать, но не смогла: меня так трясло, что пальцем в кнопки не попасть. Тут за дверью послышались шаги, кто-то шел в кабинет Лисицына. Я немного успокоилась: увидят юбиляршу и «Скорую» вызовут. Напилась валерьянки, сижу ни жива, ни мертва. Кто-то опять прокрался мимо моей двери, на этот раз в обратную сторону. А потом две женщины заглянули в мой кабинет, спросили, где кабинет администратора. Через несколько минут одна из них прибежала и стала звонить в «Скорую».