– Ты выяснила? – по ходу спросила я.
– Ты слушай дальше. Перевели меня в другую комнату. Посадили на стул. Сказали: «Ждите!» и ушли. Пять минут жду, десять, двадцать. Срываю с глаз ватные тампоны! О, ужас! Я в подсобке! Голая! В одном полотенце! Сегодня же не первое апреля! Выбегаю в зал – не вечно же среди флаконов с шампунем сидеть. Венька в кресле лежит. Вокруг него мечутся парикмахеры: шефа валерьяной отпаивают. На то, что я стою голая, никто внимания не обращает. Начинаю выяснять, что происходит. Оказывается, пришли трое, показали какие-то удостоверения. Кто они и откуда, никто так и не понял. То ли полиция, то ли ОМОН. Спросили про меня и прямиком направились в косметический кабинет. Веня, как услышал, что мною органы интересуются, в обморок рухнул. Через несколько минут из кабинета вывели Ирэн. Никто из работников парикмахерской виду не подал, что это не я. Ирэн посадили в машину и увезли. Что делать, Марина? Я, конечно, тронута, что Венины сотрудники настолько меня любят, что этим мужикам не выдали, но где мне теперь Ирэн искать? Куда ее увезли? И почему, интересно, спрашивали меня, я им ответила, а увели ее?
– Потому что нужна была не ты, а она, – объяснила я.
– Она?
– Да. Звонил Воронков, хотел нам что-то сказать. Как я поняла, он что-то узнал об Ирэн. Это я сказала ему, где вы, – созналась я.
– Ах, вот кому я обязана своим позором! – рассерженно воскликнула Алина, но тут же сменила гнев на милость. – Одно хорошо: хоть знаем, у кого ее искать.
– Ты не сердишься на меня?
– Не сержусь. Я одного только не могу понять, почему мы еще здесь сидим, а не едем к Воронкову? Собирайся!
– Алина, он сказал, что позвонит.
– После дождика в четверг! А то я нашего майора не знаю. Собирайся.
Я тоже хорошо знала майора: если он окажется занят или у него будет плохое настроение, он рта не раскроет или вообще запретит дежурному нас впускать.
– Алина, мы едем на свой страх и риск, – предупредила я Блинову. – Запросто может получиться так: доедем до управления внутренних дел и повернем обратно.
– Ожидание смерти подобно, – брякнула она и устремилась к выходу.
Алина выскочила на улицу, а я, перед тем как запереть «Пилигрим», все же позвонила Воронкову.
– Алло, это Клюквина. Сергей Петрович, можно мы приедем к вам. Алина очень переживает за Ирэн Штерн.
– Лучше бы за себя переживала, – буркнул майор. – Ладно, приезжайте. Вам благодарность полагается. Жду.
О благодарности я Алине ничего говорить не стала. В конце концов, это моя благодарность. Это я обратилась с просьбой к Воронкову, Алина была резко против того, чтобы я откровенничала с майором. А сейчас ей только намекни о благодарности, сразу потянет одеяло на себя, припишет себе мои заслуги.
Всю дорогу Алина бубнила себе под нос:
– Ну это же надо было так меня опозорить?! Голой по салону красоты водить! Оно понятно, красоту скрывать не надо, но ведь не всякий понять может.
– Твою красоту? – спросила я.
– При чем здесь красота? Ты не ухмыляйся, я себе цену знаю, – задрала нос Алина. – Я нисколько не стесняюсь своего тела и им горжусь. Просто не принято у нас нагишом разгуливать. Если им нужна была Ирэн, могли бы меня деликатно вывести. Зачем же даму ставить в неловкое положение?
– Они тебя и вывели.
– Почему же слова не сказали?
– Ты бы начала суетиться, задавать ненужные вопросы. Ирэн вспугнула бы.
– А так я полчаса одна-одинешенька в подсобке просидела! Я этого Воронкову не прощу. Кстати, его среди этих мужиков не было? – вдруг испугалась Алина.
– А ты сама у него спроси: «Как вам, Сергей Петрович, моя фигура?» – хихикнула я.
Глава 26
Завидев нас, Воронков свел на переносице брови:
– Заждался вас. Долго же вы добирались.
Его заявление было явной ложью: Алинин «Опель» домчал нас до управления за десять минут.
– Торопились, как могли. Извините, – не стала я злить майора.
– Ладно, не извиняйтесь, – снисходительно кивнул нам Сергей Петрович. – Вы ведь героини. Присаживайтесь.
– Героини? – удивленно переспросила Алина и села напротив майора.
– Ну да, – подтвердил Воронков. – Грамоту вручать вам не буду, а на словах благодарность выскажу. Благодаря вам мы помогли нашим американским коллегам.
– Кому-кому? – от неожиданности Алина поперхнулась и закашлялась.
– Да вы, Алина Николаевна, не волнуйтесь, все уже позади. Вот, водички попейте, – Воронков плеснул из графина в стакан воды и протянул его Алине.
– Не хочу я водички, – сказала та, отодвигая стакан. – Вы сказали, что мы помогли вашим американским коллегам. Я вас правильно поняла, Ирэн Штерн разыскивает американская полиция?
– Да, только не Ирэн Штерн, а Юлию Коган, медсестру клиники, в которой доживают последние дни онкологические больные. Слышали о таких клиниках?
– Да. Слышали, – за себя и за Алину ответила я.
– А что-нибудь об эвтаназии знаете?
– Разумеется. Эвтаназия – это намеренное умерщвление неизлечимого больного человека с целью облегчения его страданий. Насколько мне известно, в США эвтаназия не легализована.
– Ошибаетесь, – не согласился со мной Воронков. – В пяти штатах разрешена эвтаназия. Бывает эвтаназия добровольная, когда больной сам просит помочь ему умереть, и принудительная, когда человек в коме и шансов вернуться к жизни у него нет. А также активная эвтаназия, когда больному вводят сильнодействующие смертельные препараты, и пассивная, когда вообще отказываются от лекарств, то есть прекращают бороться за продление его жизни. Юлия Коган помогала больным уйти из жизни посредством активной эвтаназии, при этом не подписывая с ними никаких договоров. Только не надо думать, что делала она это исключительно из сострадания к больным. Юлия Коган, в прошлом наша с вами соотечественница, в конце семидесятых годов уехала из Одессы в США дипломированным врачом. По специальности устроиться не смогла – Юлия не подтвердила свой диплом, – пришлось довольствоваться местом медицинской сестры. Поменяв несколько больниц, Коган устроилась на работу в онкологическую клинику. Освоившись на новом месте, она скоро сообразила, из чего можно извлечь ощутимую прибыль. Кто-то до последнего вздоха борется за свою жизнь, а кто-то умоляет о смерти. Почему не помочь, если за одну смертельную инъекцию предлагают внушительную сумму. Кто-то расплачивался кредитками, кто-то упоминал Юлию в своем завещании. Некоторым родственникам умерших наличие лишних наследников в завещании не понравилось, и они подали на Юлию в суд. Когда вскрылись служебные нарушения, Юлия не стала дожидаться полицейских и скрылась в неизвестном направлении. Как удалось узнать, последней убиенной ею больной стала Ирэн Штерн. У Ирэн не было семьи, она жила одна и не оставила завещания. Горничная надеялась, что после смерти хозяйки ей что-то перепадет, но, обыскав всю квартиру, не нашла ни завещания, ни паспорта умершей.
– Значит, Юлия решила скрыться от правосудия, воспользовавшись документами Ирэн? – предположила Алина. – Но зачем ей было ехать сюда, разыскивать двоюродную сестру Ирэн? Не проще было бы затаиться где-нибудь в соседнем штате. Зачем ей нужны чужие родственники?
– Да-да, она упорно выдавала себя за родственницу Ады Семеновны, даже волосы сбрила на голове, чтобы быть похожей на онкологическую больную, – добавила я к словам Алины. – А еще она знала, по какой примете искать сестру Ирэн Штерн.
– Хотите скажу, для чего она разыскивала Аду Семеновну, сестру Ирэн? Причина та же – деньги.
– Деньги? Господь с вами! Какие деньги? Ада Семеновна жила очень скромно. Алевтина Крошина немного лучше, все-таки она была замужем за первым секретарем горкома партии. Но не на хрусталь же польстилась Юлия Коган? Право, это же смешно!
– Конечно же, не на хрусталь, – хмыкнул Воронков. – А вы знаете, кем был до революции Яков Соломонович Цибельман?
– Кажется, Клавдия Егоровна рассказывала мне, чем он занимался, – я попыталась припомнить, но в моей голове все смешалось, и я так и не вспомнила. – Ну да это все со слов. Проверить мы все равно бы не смогли. В ваши архивы нам путь заказан.
– И слава богу, иначе бы вы ударились в другую крайность.
– Какую?
– Стали бы кладоискательницами, – с улыбкой ответил Воронков.
– Вот с этого места, пожалуйста, поподробнее, – попросила Алина. – Вы что-то там начали говорить о Якове Соломоновиче Цибельмане.
– Да, в архиве по моей просьбе нашли дело, заведенное на Семена Яковлевича Цибельмана, сына Якова Соломоновича. Дело было сфабриковано по доносу: мол, так и так, живет гражданин Цибельман, имеет несколько магазинов, в которых продает краденный и произведенный на подпольных фабриках товар. Было бы за что зацепиться. В том же деле я нашел справки на каждого из членов семьи, кто и чем занимался до революции. Оказалось, что Яков Соломонович до семнадцатого года ссужал деньги под залог, другими словами, был ростовщиком. После революции жил тихо, лавочку свою прикрыл, но семья не бедствовала: дочка шила на дому, сын работал в какой-то конторе. В конце двадцатых годов, как раз в то время, когда коммунисты провозгласили новую экономическую политику (НЭП), сын Якова Соломоновича вдруг открыл несколько магазинчиков, среди которых была ювелирная и антикварная лавки. Со слов очевидцев, в витринах были выставлены настоящие произведения искусства. Спросите, откуда все? Ответ простой: в первые годы после революции основной валютой считалась буханка хлеба, на нее можно было выменять все, в том числе золото и бриллианты. Но ювелирная лавка просуществовала недолго. Я думаю, что Цибельманы почувствовали, что богатыми быть в этой стране опасно, и золотишко припрятали, а лавку закрыли. Во всяком случае, при обыске никаких ювелирных изделий не нашли. Семен и его жена получили срок на полную катушку, а вот старика и Руфину почему-то не тронули. Возможно, надеялись, что золото вновь всплывет. Периодически на квартире Цибельманов проводили обыски, но безрезультатно. А потом началась война, и органам было уже не до тайников Якова Соломоновича.