Поужинали мы очень плотно и сытно. Я поручил сержанту распределить, кто и когда будет стоять на посту у машины, он повторил мое приказание и удалился. Попросив разбудить меня на рассвете, я, уставший, сразу уснул. Проснулся я сам и глазам своим не поверил: за окном уже стоял почти день. Машина так и стояла под хатой.
Одеваясь, бросился искать солдат. Неужели покинули меня?
Куда там покинули! Они все блаженно спали у соседей. Я начал их тормошить и ругать. Тут я понял свою роковую ошибку — бутыль-то со спиртом в хату не забрал, она оставалась в машине! Когда я уснул, они, орлы, пили-гуляли почти всю ночь.
Отчитал как следует виновников, пригрозил наказаниями, какие были в моей власти. Да что с этого? Потерянного времени не возвратишь. Машины, тягачи, броневички, стоявшие вчера на площади, на поддержку и дружбу которых мы рассчитывали, уже были далеко отсюда. А в утренней тишине отчетливо слышалась западнее и восточное Большого Токмака гулкая артиллерийская перестрелка.
Что делать? Как быть? Двигаться одному на восток —бессмысленно. Наскочат вражеские мотоциклисты, сразу перестреляют нас, и конец. Патронов у нас очень мало, людей всего пятеро.
Но терять время тоже нельзя. Решаю ехать до ближайшего большого села, расположенного западнее, — до Черниговки. Я запомнил рисунок этого села во время полета над ним: оно узкой полосой тянется по балке на много километров. Не может быть, чтоб там не нашел попутчиков!..
Ехали проселочными дорогами, вдоль посадок. Самолет мой грохотал на крутых поворотах, на переездах через канавы, на спусках. До чего дошло — мотаюсь с ним по степным оврагам… И неизвестно, выкарабкаемся ли мы с ним из этой дыры. Повсюду стреляют, и кажется, что эти звуки сплетаются над тобой, скрещиваются, а ты под ними словно в яме.
У крайних хат Черниговки мы увидели наших военных.
Сразу стало веселее. Я подошел к молодому артиллерийскому командиру, представился, сказал, кто я, откуда и что со мной случилось.
— Держись с нами, — сказал он, не глядя мне в глаза. — Мы ведем арьергардные бои, сдерживаем наступающие немецкие части.
По его тону не трудно было понять, что дела плохи.
— Вон там штаб укладывается. Свяжитесь с ними, — посоветовал мне командир.
Со штабными машинами, среди которых был и броневичок, мы выбрались на другую окраину села. Тут, у лесополосы, собралось уже несколько десятков машин, самоходных гаубиц, много солдат и командиров, по виду — преимущественно штабного народа. Стояли и совсем брошенные, с открытыми дверцами, наполовину «раздетые» грузовые автомобили.
Когда над нами появились вражеские самолеты, все убежали от машин и орудий в лесополосу. Но вот настала тишина, мы возвратились к колонне. Стоим, чего-то ждем. Я перехожу от одной кучки людей к другой, пытаюсь расслышать что-то более определенное о здешней обстановке, о намерениях командиров. Говорят, что днем никуда прорваться нельзя. Надо ждать ночи, собраться всем в один кулак и двигаться.
Ясно — будем ждать ночи.
А может быть, самим попробовать? Может, вся эта боязнь и суматоха лишь порождение паники? Может, там, южнее, тишина и спокойствие?
Осматривая брошенные грузовики, я заметил, что одна новенькая полуторка была совсем исправна. Горючее тоже есть. Позвал сержанта. Тот продул бензопровод — завелась. Теперь мы можем двигаться двумя машинами. Я сел за руль. Пассажиров сразу набежало и ко мне полным-полно.
Нет, стоять до вечера не будем, и мы отправляемся в объезд Черниговки. Немного проехали — увидели в лесочке «эмку», какую-то спецмашину. Завернули туда в надежде разузнать что-нибудь от начальства. Вижу, по дорожке между деревьями возбужденно прохаживается, скорее мечется молодой, красивый, статный генерал. Я спрашиваю, как можно добраться с моим самолетом до Володарского.
Он так подавлен своими заботами, так сосредоточен на чем-то, что некоторое время просто молча смотрит на меня невидящими глазами.
— Что за самолет? — вдруг обронил генерал. Я понял, что нечего мне было соваться к нему с такими вопросами. Он, видимо, ничего не знает о расположении наших и вражеских войск, как и я, и думает, наверно, сейчас о десятках, о сотнях своих бойцов, которых потерял, о том, как и куда ему вывести остатки дивизии.
Мне стало не по себе от взгляда этих невидящих, красных, воспаленных от пыли, недосыпания, а может быть, и слез, молодых глаз.
— Как мне быть, товарищ генерал? — все же решился я повторить вопрос, объяснив еще раз, кто я и чего хочу от него.
— Как быть?.. Вон там, ниже, в овражке, штаб ВВС. Пусть они советуют.
ВВС — это звучит знакомо и обнадеживающе. Значит, здесь штаб какой-то армии, ибо только при армиях есть штабы военно-воздушных сил. Мне нужно увидеть авиационного командира.
В овраге — пепел сожженных бумаг, разбросанные противогазы, какие-то перевернутые ящики. Среди людей издали узнал по голубым петлицам авиатора. Это был полный, невысокого роста генерал-майор, дававший какие-то указания штабным командирам. Я так обрадовался ему и другим авиаторам, что не дождался даже окончания разговора.
— Разрешите обратиться, товарищ генерал-майор?
— Обращайтесь, — ответил он.
Я рассказал о своем путешествии с МИГом на прицепе. Генерал внимательно посмотрел на меня. В его спокойных, но уставших глазах я прочел одобрение того, что я делал до сих пор. Но он не высказал мне его.
— Знаешь что, старший лейтенант, — заговорил он, продолжая заниматься своим — запихивать в разбухшую полевую сумку какой-то сверток. По его голосу я почти догадался, что он скажет дальше. Генерал посмотрел сурово мне в лицо: — Если ты сам выберешься отсюда, будет очень хорошо. А самолет сожги.
— Понятно, товарищ генерал. Но тяжело… Свой МИГ.
— Сожги. С ним из окружения не выбраться.
— Есть сжечь.
Я отдал честь, повернулся и пошел, взбираясь по крутой тропинке. Только поднялся на гору, заметил в поле небольшую скирдочку.
Пламя охватило солому, загорелся самолет.
Я и моя команда смотрели на это грустное зрелище, пока остов МИГа не привалило жаром от соломы. Потом я вскочил в свою полуторку, сержант в ЗИС. Куда я хотел ехать, наверное, сам себе не отдавал отчета. Может быть, просто подальше от этого села, чтобы не видеть больше костра, не видеть беспомощных генералов, командиров, этих могущественных и никчемных сейчас гаубиц на гусеничном ходу.
Мы подъехали к стоявшему в отдалении ряду хат. Навстречу мчались повозки, запряженные лошадьми. Их было около десяти. Повозочные стояли на ногах и что было силы секли кнутами лошадей. Мы подвернули к одной хате, выступавшей к дороге.
Из погреба вылезла женщина и, пригибаясь, подбежала ко мне.
— Ой, що ж вы робите з нами? Як побачать же машину, спалять же нашу хату.
В воздухе свистели пули. Мы завели машины. Прижимаясь к садам, я поехал впереди. Надо было возвращаться к посадке, к скрытой стоянке. Через некоторое время я оглянулся, ЗИСа позади не было. Подождал у посадки. Сержанта я считал своим самым надежным попутчиком. Но теперь вспомнил, как он предлагал мне гражданскую одежду, рассказывал, что уже раз таким образом выбирался из окружения. Я тогда категорически отказался от его услуг и ему посоветовал идти вперед воином, смело смотреть в глаза опасности.
Знать, не дошли до него мои слова.
К стоянке, куда я вернулся, прибывали все новые машины. На одной из них я увидел много девушек. Присмотрелся к ним и узнал знакомую медицинскую сестру, которая перевязывала мне глаз. Значит, госпиталь оставлен, раненых тоже не успели вывезти. Что было бы со мной? А где теперь Комлев?
На моей машине сидит несколько десятков солдат. Они боятся оставить ее, ждут ночи. Я в кабине, думаю о том, какой трудной будет езда в темноте, а водить я умею плоховато. Встав на подножку, спрашиваю:
— Есть среди вас шоферы?
— Есть, — откликается боец.
— Иди сюда, принимай машину!
Шофер-солдат обрадовался такому случаю. Проверив мотор, скаты, он сел за руль и, с благодарностью взглянув на меня, улыбнулся.
— Пробьемся? — спросил я, чтобы услышать его голос.
— Вместе со всеми — обязательно! Нам бы только через Берду, через Каратыш… Берега у них крутые, я здешний, знаю.
— Раз лучше меня знаешь эту местность, тебе и руль в руки.
Солнце, просвечиваясь сквозь разрывы в облаках, опускалось в степи, за посадки.
Наверное, так бывает во время «психической» атаки: надо идти вперед, только вперед, не обращая внимания на свист пуль, на падающих рядом убитых и раненых товарищей. Побеждают те, кто не дрогнул, не повернул обратно.
Всех, кто был в овраге, в лесополосе, кто ждал ночи, чтобы прорваться на восток, пехотный полковник построил в колонну, разместил между машинами и дал команду двигаться вперед. Как только мы оказались на открытом месте, перед нами повисли осветительные ракеты, по нас ударили пулеметы.
Началось что-то кошмарное. Крики, стоны. Люди один за другим падают на землю.
— Вперед! Вперед! — надрывается полковник, размахивая пистолетом. Он бежит вдоль колонны, нагибается над упавшими, кричит: — Встать! Почему ползете, как скоты?! Идти надо, идти, разве не понимаете? Так прямо в плен приползете. Чтобы вырваться отсюда, нужно бежать, бежать!
Свистят пули. Рвутся мины. Движение застопорилось. Хочется обойти упавших, обогнать передних и броситься вперед. Я вышел из кабины и стою рядом с кузовом полуторки. Полковник подходит ко мне и кричит прямо над ухом:
— Летчик, а ну вперед, покажи пример!
— Хорошо, — ответил я, но тут же подумал, что за мной не пойдут и я окажусь один среди поля.
— Броневичок поедет впереди. Давай! — словно поняв мои сомнения, говорит полковник.
Подгоняю машину к броневичку, и мы, увлекая остальных, катим дальше, к лесополосе. Над нами вспыхивают ракеты. Светло как днем. Фашисты бьют спереди и с боков.
Стремление пробиться за посадку захватило всех. Никакого чувства страха. Знаем: за лесополосой все это должно кончиться. Только бы дойти…