— Точно. Пригодилось. Крутнул не задумываясь. Поэтому и схватил только полдюжины пробоин.
Нужно идти на КП докладывать и, между прочим, указать место, где упал первый на моем счету «мессершмитт-109ф».
А могло быть и наоборот, что он, летчик с мощного, обновленного «мессера», шел бы в эти минуты с подобным рапортом к своему начальнику. Могло. Но сейчас догорал в нашей степи он!
Выслушав мой рапорт, командир приказал мне срочно выехать в штаб дивизии.
Комдив встретил меня вопросом:
— На «мессершмиттах» летал?
Врать я не мог, а признаваться не хотелось: боялся, что снова заставят экспериментировать. Поэтому ответил неопределенно:
— Совсем немного, товарищ генерал.
— Раз летал — направляйся на знакомый тебе аэродром и пригони машину сюда.
Эпопею с «мессершмиттами» я считал уже оконченной и забытой. А она снова всплыла.
— Разрешите спросить, — обратился я к генералу, — надолго меня привяжете к нему?
— На сколько понадобишься кинооператорам. Это им нужно. Воздушные бои хотят запечатлеть для истории. Будешь имитировать воздушный бой с нашими самолетами.
«Какая же это будет история, — подумал я, — если для нее нужно специально разыгрывать бои? Ведь всего в двух шагах, на фронте, вдоволь настоящих поединков с врагом». Но приказ есть приказ: придется потрудиться для кинооператоров. Искусство, говорят, требует жертв.
Я возвратился на свой аэродром и оттуда вместе с Искриным полетел на УТ-2 в Н.
Когда мы прилетели в назначенный пункт, Искрин пересел из второй кабины в первую и вдруг обнаружил неполадки в моторе. Пришлось задержаться, чтобы их устранить.
А я направился к ангару, возле которого стоял мой старый знакомый. Мне сразу разрешили забрать МЕ-109 — никому здесь он был не нужен.
По дороге я увидел на аэродроме самолет с красной зигзагообразной стрелой на фюзеляже. Он показался мне знакомым. Кажется, прошлым летом я видел его в полку Маркелова. Только теперь он был изрешечен пулевыми пробоинами.
— Как он сюда попал? — спросил я у техника, хорошо зная, что полк Маркелова базируется намного севернее нас.
— Сам удивляюсь, — ответил техник, продолжая осмотр машины. — И самолету удивляюсь и летчику. После стольких попаданий…
— Летчик ранен?
— Мало сказать — ранен.
— Кто он?
— Какой-то Середа.
— Середа?!
— Вы знаете Середу? Его только что увезли в госпиталь. Какая досада! Если бы я прибыл сюда чуть раньше, повидался бы с другом.
— Кто приготовит «мессершмитт» к вылету? — переменил я тему разговора.
— Если вам разрешили забрать эту бутафорию, тогда я. И с превеликим удовольствием. Мне кажется, я вас здесь уже видел.
— Точнее, в кабине этого «мессершмитта».
— Все понятно, капитан. Идемте.
Мы шли рядом. Я сказал, что с капитаном Середой познакомился еще в прошлом году, когда вместе получали первые ордена. Техник подробно поведал только что услышанное о полете капитана Середы. Его слова относил горячий июньский ветер, и мне надо было почти прислоняться к плечу спутника, чтобы ничего не пропустить. Судьба летчика и что-то большее — обстановка на фронте — заставляли слушать, волноваться.
Где-то севернее Миллерова Середа искал наши танки, потерявшие связь со штабом. Большую группу танков. Своих! Никто ничего не знал о них после того, как штабу стало известно, что они остались там, за Миллеровом, без горючего. Предполагалось, что они окопались и вели бои, как артиллерия. Середа облетел, осмотрел весь заданный район, но танков не обнаружил. Он уже решил идти домой, как увидел на дороге небольшую колонну солдат. Это были наши пехотинцы, и шли они по направлению от фронта на Миллерово. Не мог Середа возвратиться домой, не добыв сведений о танках, не выполнив приказа. И он, выбрав ровное поле, сел на своем истребителе возле колонны. Он обрадовался, увидев наших солдат. Они остановились, но никто не подходил. Почему они все безоружны?
Середа, не выключая мотора, выскочил из кабины и остановился около крыла. Обстановка показалась ему подозрительной, и он не решился отходить от самолета. Отсюда стал подзывать к себе солдат. Один из них подошел к нему. Наш, но почему он без петлиц на гимнастерке и без ремня?
— Танков здесь не видели?
— Каких танков?
— Наших, конечно.
— Нет, не видели.
— Откуда идете?
— Нас ведут… в плен. За колонной спрятались немцы.
— У, гад! — воскликнул Середа. — Почему же не сказал сразу!
Пока он залезал в кабину, по нему успели выпустить несколько очередей немецкие автоматчики, сопровождавшие колонну военнопленных. Один из них подбежал очень близко, разряжая свой автомат. Середа рывком дал газ, резко развернул самолет, свалил несколько немцев крылом, струёй воздуха. Разбежался, взлетел. Был тяжело ранен. Терял сознание. Еле удерживал ручку управления. Наверное, по этой причине полетел прямо на юг, к морю. Залетел к немцам. Уже от Таганрога взял правильное направление и приземлился здесь.
В санчасти, куда доставили Середу, летчик прежде всего попросил сообщить в полк о прорыве нашего фронта. Его рассказ молниеносно облетел весь аэродром. Так он дошел и до меня.
Слушая этот рассказ, я представлял, что происходит теперь под Миллеровом, мысленно видел колонну военнопленных… Трудно было понять наше положение, если оно привело к такой сдаче в плен. Но меня возмущало поведение того солдата, который не мог сразу сказать летчику, чтобы немедленно взлетал. Неужели он посчитал, что истребитель умышленно сел за линией фронта?
Мы остановились у «мессершмитта», в тени ангара. Техник бегло осмотрел его.
— Гоните его, капитан, куда вам угодно, — сказал он, вытирая руки.
Я запустил мотор, опробовал и вырулил на старт. Взлетел. Мотор вдруг начал барахлить, а через несколько секунд совсем остановился. Я еле дотянул до аэродрома. Садился при сильном боковом ветре. Чтобы не наскочить на другие самолеты, вынужден был развернуться. Одна «нога» подломилась, и машина, резко крутнувшись, свалилась на крыло.
В этот момент я почему-то подумал не о сломанном «мес-сершмитте», а об УТ-2. Увидев, что Искрин еще не взлетел, я вылез из кабины и махнул ему. Он подрулил ко мне. Бросив «мессера», я вскочил в УТ-2, и мы улетели.
Возвращаясь в полк, я не жалел, что попавший в наши руки «мессершмитт» стал металлоломом и что кинооператоры не оставят для истории разыгранных над аэродромом воздушных боев.
На следующее утро я с группой ЯКов вылетел сопровождать СУ-2 на бомбежку вражеских войск. Странная сложилась ситуация: мы летели на запад, а с севера, окружая нас, наступали немецкие части.
Снова один самолет из нашей шестерки остался на аэродроме: на разбеге отказал мотор. Такие случаи за последнее время участились из-за того, что машины были старые, изношенные.
С боевого задания я возвращался в прескверном настроении. Перед глазами стояли только что виденные неприятные картины. Степные дороги за Миллеровом были буквально забиты вражескими войсками. Чувствовалось, что на этом участке противник сосредоточил большие силы. Танки его находились уже у нас в тылу. Гитлеровцы по-прежнему господствовали в воздухе. Опять приходилось воевать на нервах и крови.
При подходе к аэродрому я заметил, что не взлетевший утром самолет так и стоит на краю поля. Через него надо было заходить на посадку. Молодой летчик сержант Голубев, ослепленный солнцем, допустил ошибку в расчете и задел за винт неисправного истребителя. Его машина, разваливаясь на куски, загорелась. Жутко было видеть, как нелепо гибнет боевой товарищ.
Приземлившись, я сразу же спросил, что с Голубевым.
— Живой! — радостно ответил техник.
— Неужели жив? — не мог я скрыть своего удивления.
— Повезли в санчасть.
Я взглянул в сторону КП и увидел на крыше землянки начальника штаба и штурмана полка. Они спокойно наблюдали в бинокль, как догорают обломки самолета. Меня это взбесило. Ведь и они виноваты в том, что произошло. Почему они не распорядились убрать неисправный самолет?
— Почему не освободили взлетно-посадочную полосу? — спросил я, подходя к ним.
Мой тон показался штурману Краеву недозволенным.
— Что? — нахмурился он, поворачиваясь ко мне. — Как ты смеешь задавать такие вопросы?!
— Смею! При посадке против солнца любой мог допустить ошибку в расчете.
— Солнце, говоришь, слепит? Тоже мне защитник нашелся! Ну, ничего, вот посидит на «губе», тогда лучше станет видеть.
— Да вы что? — вскипел я. — Человек чисто случайно остался живым, а вы его наказываете! Не мешало бы кого-то другого посадить на «губу» за нераспорядительность!
Узнав, что Голубева действительно отвели на гауптвахту, я не пошел к себе в землянку и стал ожидать возвращения командира полка. Его вызвали в штаб дивизии. Я встретил Иванова первым, когда он прилетел. Виктор Петрович тоже возмутился, услышав об аресте Голубева. Он вызвал Краева и строго сказал:
— Идите на гауптвахту и дайте команду освободить Голубева!
— Есть, — уныло ответил штурман, косо взглянув в мою сторону.
Я не стал слушать продолжения разговора и ушел с КП. А про себя подумал: «Будет мне еще за это заступничество».
Девятый вал войны относит нас все дальше на восток. Мы оказались на одном из главных направлений наступления фашистской армии. Воюем, теряя людей и машины, не получая ни одного нового самолета.
Стоят самые длинные дни и самые короткие ночи… Днем на нас не просыхают мокрые от пота гимнастерки, усталость валит с ног, ночью мешает отдохнуть духота.
Нередко взлетаем с одного аэродрома, а возвращаемся на другой.
Отходим на юг. Вражеские войска, прорвав нашу оборону под Харьковом, продвигаются на Сталинград и Кубань.
У немцев здесь более тысячи самолетов, в том числе много новых истребителей МЕ-109ф и МЕ-110.
Недавно наш аэродром находился рядом с заводом. Завод работал. Дым труб смешивался с пылью, которую поднимали взлетающие ЯКи. Снова перебазировались на новое место. Самолетов на стоянках собралось много, но большинство из них неисправные. Теснота, жара, пыль. В небе непрерывно гудят «юнкерсы» и «мессершмитты». Они налетают большими группами, бьют в основном по переправам через реку, где скопилось не столько войск, сколько беженцев.