Когда я возвратился на аэродром, у землянки меня встретил Олефиренко. Он прохаживался и курил.
— Чего волнуетесь? — сказал я ему. — Готовьтесь сдавать эскадрилью.
— Неужели?
Глаза его сверкнули радостью.
— Командующий отпускает вас.
— Спасибо, большое спасибо… — только и мог сказать растерявшийся от счастья Олефиренко.
Он сам доставил меня на У-2 в наш полк. Наблюдая за ним в полете, я думал: какое это прекрасное качество — целеустремленность. А еще думал о хороших, по-настоящему братских взаимоотношениях между людьми в нашей армии. И от этих мыслей на душе стало по-весеннему светло.
После совещания в штабе армии в наш полк зачастили корреспонденты газет. Раньше, бывая у нас, они писали главным образом о подвигах, а теперь стали больше интересоваться опытом боевой работы истребителей и особенно тактическими новинками.
Однажды в беседе с корреспондентом я подробно изложил свои взгляды на тактику современного воздушного боя и рассказал о недавних поединках с вражескими истребителями на Кубани. Вскоре в «Красной звезде» появилась большая статья, в которой автор дал четкую формулу нашего соколиного удара: высота — скорость — маневр — огонь. Потом это выражение стало крылатым.
В полк начали приходить брошюры, листовки, плакаты о мастерах воздушного боя. Мы внимательно изучали опыт лучших летчиков всех фронтов, брали его на вооружение.
На пороге стоял Первомай. Замполит и парторг полка уже наметили, какие мероприятия провести в праздничные дни, решили кое-кого послать с докладами в ближайшие станицы. Но последующие события изменили все. 28 апреля я получил приказ немедленно перелететь с эскадрильей на аэродром бомбардировщиков.
— Будете работать вместе, — сказали мне в штабе. Я направился к своим летчикам. За мной неотступно бежал мой верный друг — собачонка из породы овчарок, подаренная мне местным жителем. Назвали мы песика Кобрик. Он крепко привязался ко мне. Мне впервые предстояло оставить его одного в Поповической. Кобрик не отставал, он чувствовал по моим торопливым шагам, по возбуждению, что мне сейчас не до него. Он прибежал со мной к самолету и, лишь когда я поднялся на крыло, вдруг отскочил от возвышавшейся над ним машины. Я порулил к старту. Он уселся точно там, где стоял мой самолет. Я долго видел его на том месте, пока не поднялся на высоту.
На базу «Петляковых» мы пришли перед заходом солнца. Здесь царило полное спокойствие. Четкие ряды «пешек» выстроились вдоль полосы. Наверное, этот парад и тишина толкнули меня продемонстрировать перед бомбардировщиками наше истребительское преимущество. Я распорядился, чтобы группа садилась, а сам, набрав высоту, решил пронестись на предельной скорости над самой землянкой КП.
Стремительно снижаясь, я подумал, что малой высоты для настоящего эффекта все-таки недостаточно, и у самой земли перевернул самолет вверх колесами.
В таком положении прогремел я над аэродромом, а когда выровнял машину, почувствовал запах гари. Что такое? Дым лез в кабину. Горела проводка. Как быть? Срезав круг на развороте, пошел на посадку. Успел сесть. Ко мне подбежали, начали гасить самолет.
Торжественное утро большого наступления для меня было испорчено: пришлось сопровождать две девятки бомбардировщиков тройкой. Я взял самолет своего ведомого и один осуществлял непосредственное прикрытие восемнадцати ПЕ-2. Мое смешное одиночество красноречиво напоминало всем экипажам о моем вчерашнем «трюке». Речкалов своей парой должен был сковывать встреченных «мессершмиттов» и в трудную минуту выручать меня.
Вот «Петляковы» дошли до цели и встали на боевой курс. Я посмотрел вверх и увидел, что Речкалов уже дерется с четверкой «мессеров». Меня беспокоило одно: не пришло бы к противнику подкрепление. Но сегодня в небе появилось столько советских самолетов, что немцы оказались не в состоянии уделить нашей группе должное внимание. Анапа не пылит…
Сбросив бомбы на вражеский штаб, «пешки» повернули домой. Шли прямо на солнце. Оно, огромное, красное, только встало над землей. На него можно посмотреть, но не засматриваться. В небе появился какой-то одиночный самолет. Он быстро приближался к «Петляковым». Мне нетрудно было узнать в нем ЯКа. В первые минуты я было проникся к нему сожалением: «Бедняга, отбился от своих или потерял друга». Но он тут же заставил меня насторожиться: ЯК не пожелал пристроиться ко мне, а прошмыгнул прямо к бомбардировщикам. Я, снижаясь, пошел ему наперерез. Он не изменил курса. Когда мы были на одинаковом расстоянии от последнего «Петлякова», ЯК выпустил по нему очередь и взмыл вверх.
«Вражеский ЯК! — обожгла меня догадка. — Тот самый, таганрогский…» Я уже не мог перехватить его.
— Речкалов, сбей ЯКа! Сбей его! — закричал я в микрофон.
Для Речкалова эти слова были такой неожиданностью, что он не среагировал на мой призыв. ЯК исчез. Обстрелянный «Петляков» нормально следовал за группой. Я шел над ним и думал о ЯКе. Несколько дней назад он уже появлялся в воздухе. Мы дрались с «мессершмиттами», прикрывавшими группу «юнкерсов». Кружили под самой облачностью. Ко мне только что подошел Труд, отставший от четверки Фадеева. И вдруг снова какой-то одиночка. Но уже ЯК. Летел прямо на меня.
— ЯК, я свой, я свой, — поспешил я «представиться» ему. Он надвигался. Я подвернул свою машину, чтобы показать ее в плане, со звездами. И это не повлияло на него. Тогда я резко рванул в сторону — ЯК проскочил мимо, а от него вниз посыпались гильзы. Стрелял по мне! На некотором расстоянии от нас ходили «мессершмитты», и он подался по направлению к ним.
И тогда я не сомневался в том, что на нас напал ЯК, которого мы должны были уничтожить на аэродроме в Таганроге. И вот вторая встреча…
На аэродроме выяснилось, что очередью, пущенной по бомбардировщику, был ранен воздушный стрелок. Кто же и как сожжет этот пиратский самолет?
Мы возвратились к себе домой. Все наши «кобры» были в полетах. Шла беспрерывная боевая работа. Доложив Краеву о своей машине, которая нуждалась в ремонте и оставалась на аэродроме бомбардировщиков, о злополучном ЯКе, я попросил командира разрешить пойти на задание на его машине.
— Бери, проветри ее, — ответил он, не подозревая, какой издевкой над самим собой прозвучала его шутка.
Самолет Краева чуть не подвел меня. Он был из другой серии выпуска, и на нем включение радиоприемника устроено несколько по-иному, чем на моем. На обратном маршруте на меня внезапно напал «фокке-вульф». Я считал, что мой приемник включен, шел спокойно, надеясь на то, что мне сообщат об опасности. Мне действительно передавали о приближении вражеского истребителя. В последнее мгновение, когда трасса уже была нацелена в мой самолет, я увидел нависший «фокке-вульф». Рывок машины в сторону спас меня.
Со времени прибытия на Кубань я летал на машине под № 13. В первый день этой операции она, как уже сказано, вышла из строя. Но на второй день к вечеру я уже на ней пошел в бой. В одной из схваток, когда в воздухе было очень много истребителей, моя небольшая группа как-то потеряла меня из виду или я заплутался где-то в «карусели», и мы на свой аэродром возвратились отдельно.
— Почему оторвались? — спросил я.
— Нельзя было распознать в такой заварухе.
— Номер незаметный, что ли?
— Незаметный.
Я попросил Чувашкина нарисовать цифру «13» крупно, во весь фюзеляж. С этим роковым числом на бортах своей «кобры» в боях за освобождение Крымской я сразил еще не один вражеский самолет.
…С первого дня наступления мы прочно захватили господство в небе над Таманским полуостровом. Тогда гитлеровцы начали практиковать воздушные засады. Летая на больших высотах, они подкарауливали наши отставшие от строя машины и внезапными атаками сбивали их. Так они подловили Островского и Вербицкого, чуть не сбили над аэродромом Фадеева. Мы вынуждены были принять ответные меры, стали посылать специальных охотников, снабженных кислородным оборудованием. Вскоре наши снайперы заставили фашистов отказаться от коварной тактики.
Однако борьба за господство в воздухе в эти дни ярко проявилась не в одиночных схватках, а в больших ожесточенных сражениях. Они начинались с утра и кончались вечером, нарастая, как нарастает шторм под непрерывным мощным ветром. Мы постепенно, но уверенно овладевали воздушным простором.
Однажды я во главе восьмерки вылетел на прикрытие своих наземных войск. Западнее Новороссийска нам встретились три группы вражеских самолетов. Восемьдесят один бомбардировщик в сопровождении десяти «мессеров». Я приказал Федорову сковать четверкой истребителей противника, а сам вместе с парой Речкалова пошел в атаку на «юнкерсов».
Мы напали на них сверху. Первым же ударом я сбил ведущего головной группы. Строй бомбардировщиков рассыпался. Вторая атака — и еще один «юнкерс» падает на землю, охваченный пламенем. Удачно атакует врага и пара Речкалова.
Противник в панике беспорядочно сбрасывает бомбы. «Юнкерсы» снижаются до бреющего и спасаются кто как может. Мы наваливаемся на вторую группу. Картина повторяется. У меня дух захватывает от этого зрелища. Вдруг слышу по радио:
— Покрышкин! Покрышкин! Я «Тигр». Над нами немцы. Атакуйте!
Это звала станция наведения. Надо было спешить к переднему краю. Я собрал восьмерку и взял курс на восток. Позади, словно сигнальные костры, догорали сбитые нами «юнкерсы».
Над Крымской мы застали двенадцать «мессершмиттов». Они, конечно, явились сюда, чтобы очистить небо перед приходом своих бомбардировщиков. А мы как раз только что рассеяли ту армаду, которую они поджидали.
Набрав высоту, моя восьмерка обрушилась на «мессершмиттов». Но они не приняли боя и быстро ушли в направлении Анапы. Мы не стали их преследовать. Боеприпасы и горючее у нас были уже на исходе.
В это время справа показались две группы «юнкерсов». Их сопровождала восьмерка истребителей. Что делать? Я повел группу в атаку.
Меткой очередью мне удалось сбить ведущего первом группы. Но патроны и снаряды кончились. Опустели контейнеры и у других летчиков. А вражеские бомбардировщики продолжали продвигаться к линии фронта.