Я поблагодарил рабочих за их самоотверженный труд, за все, что они делают во имя победы. Посещение завода и конструкторского бюро Лавочкина окончательно убедило меня в том, что я поступил правильно, отказавшись от должности в Москве. Надо было немедленно возвращаться на фронт. Теперь наши летчики располагали всем необходимым для скорейшего разгрома хваленой авиации Геринга.
Лавочкин, к сожалению, не смог предложить мне готовой, окончательно испытанной новой машины для опробования ее в воздухе. Но он обещал сразу же сообщить мне на фронт, как только будут выпущены первые ЛА-7, с тем чтобы мы взяли несколько самолетов и испытали их в бою.
В гостинице я получил приятную весть: из штаба ВВС сообщили, что мне присвоено звание подполковника и что Главный маршал авиации хочет еще раз побеседовать со мной. Я немедленно явился к нему. Расспросив меня о поездке по заводам и встречах с конструкторами, Новиков спросил:
— Значит, все-таки не хочешь оставаться здесь, отправляешься на фронт?
— Да, товарищ маршал.
— Хорошо. Отпускаем тебя, чтобы ты там еще подумал о нашем предложении.
По его улыбке я понял, что эти слова сказаны между прочим. Маршал отлично знал, что на фронте я буду думать только о боях.
…В вагоне поезда, который мчался на юг, я долго не мог уснуть. Отдаляясь от Москвы, думал о ее бурной, многогранной жизни, о ее большой, поистине исторической роли в происходящей войне, о ее людях. Заводы, институты, штабы, театры — все здесь жило фронтом, работало на победу. И все-таки война была далеко от нее.
Когда я буду еще в Москве? Редко кому из фронтовиков удавалось в это время побывать в столице. Теперь она стала глубоким тылом…
Меня ждали на юге родной полк, друзья, новые сражения.
В таврийских степях весна была в полном разгаре. Черниговка утопала в грязи. Туманы и низкие облака приковали самолеты к земле. Но мои однополчане и в этих условиях почти ежедневно проводили тренировочные полеты. Клубов, Речкалов, Бабак, Труд, Лукьянов, Жердев «вывозили» молодежь. Среди новых летчиков были двое, которые помогли нам перегнать с Кавказа в Черниговку полученные машины.
— Почему они еще здесь? — спросил я у Речкалова.
— Отказались возвращаться в тыл.
— Как так?
— Они летчики и хотят воевать.
— Но командование полка, где они служили, все равно их потребует.
— Уже требовало.
— Что же вы ответили?
— Пока отмалчиваемся. Ребята хорошие, летают исправно, рвутся в бой.
«Ну что ж, — подумал я, — будем отстаивать их. Кто просится на фронт, тот в бою плохим не будет».
Мы готовились к перелету на передовые аэродромы, изучали обстановку на нашем фронте. А пока мы «загорали» в Черниговке, наши наступающие войска вышли на юге почти на те рубежи, где начиналась война. В сводках Совинформбюро теперь упоминались плацдармы на правом берегу Днепра, появилось тираспольское направление. Ветераны нашего полка горели желанием скорее приземлиться на знакомых аэродромах, где мы стояли три года назад, и в боях над Днестром отплатить врагу за трагические дни незабываемого июня.
Мы уже знали: перелет намечен на первую половину апреля, и все жили будущими сражениями, мечтой о преследовании врага до его логова. Вдруг меня срочно вызвали в ставку Главного маршала авиации.
Я полетел туда на боевом самолете со своим ведомым Голубевым. Совершая по маршруту посадки на некоторых аэродромах, мы познакомились со многими соратниками по оружию, с которыми потом пришлось воевать под Берлином и кончать войну.
Командир корпуса генерал Александр Утин и командир полка Анатолий Кожевников помогли нам устроиться, чтобы пересидеть плохую погоду, а мне еще — побывать в знакомом городе.
Я обошел все улицы Ново-Николаевки, проведал квартиру, впервые встретился с Мироновым и Панкратовым. В это время наша армия воевала уже там, где находились могилы этих погибших летчиков.
Когда мы прилетели на конечный пункт, здесь было не до нас. В этот день был тяжело ранен командующий фронтом генерал армии Н. В. Ватутин. К кому бы я в штабе ни обращался с расспросами, мне кратко отвечали:
— Устраивайтесь ночевать, завтра поговорим.
— А зачем нас вызвали?
— Неизвестно.
Меня тревожили такие ответы.
На второй день я был принят Главным маршалом.
— Знаешь, зачем вызвали? — спросил он.
— Не знаю.
— Назначаем тебя командиром авиаполка, который находится в резерве штаба.
«На этот раз мне, наверное, уже не выкрутиться, — подумал я. — Как же быть?»
— Очень не хочется мне уходить из своего полка, товарищ Главный маршал.
— Это я знаю.
— Тогда разрешите перевод в этот полк нескольких летчиков, с которыми я много воевал.
— Нет, не могу.
— Это мои воспитанники, товарищи. Опорой мне будут на новом месте.
— Разрешаю взять только ведомого.
— Без них я не могу согласиться. Прошу отпустить в мой полк.
Маршал безнадежно махнул рукой. Боясь, что он передумает, я поспешно вскинул к шапке руку и вышел. Выкрутился еще раз. От этой радости даже в голове зазвенело.
Голубев, ожидавший меня на аэродроме, бросился навстречу:
— Домой?
— Да.
— Отлично!
«Дома» меня ждала телеграмма: «Самолеты готовы. Срочно забирайте. Лавочкин».
И вот опять поезд отсчитывает километры на север. За окнами проплывают тронутые дыханием весны русские поля, снова приходят дорожные раздумья о том, какие большие изменения произошли на фронте, какой неузнаваемой стала наша авиация, о грядущих воздушных боях, о друзьях. Рядом со мной Георгий Голубев. Это один из многих летчиков, с которыми мне привелось летать в огненном небе войны. И Голубев-то второй. Первый погиб на Кубани.
Наряд на получение ЛА-5 нам дали на завод, расположенный недалеко от города. Туда я отправился на связном самолете с пилотом, обслуживавшим Лавочкина, а Голубев поехал поездом. Мы летели над лесом, нас сильно болтало. Потом внизу появилась речка, и я попросил у пилота ручку управления. Я бросил самолет вниз, почти к самой воде. Мы шли на уровне высоких берегов. На фронте так часто ходят наши «кукурузники», маскируясь от «мессершмиттов». С полчаса я вел самолет, перепрыгивая через провода телефонных линий и подскакивая вверх там, где поворот речки был чересчур крутым. По сторонам стеной вставали могучие леса, и я чувствовал себя словно дома, в родной Сибири. Давно я не видел такой живописной природы.
Вскоре я снова передал управление пилоту. Он повел УТ-2 по-моему, над самой речкой.
Вдруг впереди сверкнула вспышка. Что такое? Оказывается, мы врезались в электропровода, мотаем их, тащим за собой, а они все время искрят.
Скорость начала падать. Я машинально дернул фонарь, чтобы, если сядем на воду, можно было выскочить из кабины. Самолет терял высоту. Винт мотора еще вращался, но пилот, видимо, уже смирился с мыслью, что все кончено. В эти секунды во мне вспыхнуло желание бороться с катастрофой. Я схватил ручку и резко развернул машину к берегу. Она, к счастью, подчинилась мне.
Надвигался берег. Я уперся руками в приборную доску, как делал когда-то давно, когда падал на лес в Молдавии.
Самолет прошел выше береговой кромки и упал на ровное место. Удар. Треск. Машина развалилась. Я тотчас же выскочил из разбитой кабины и увидел, что пилот в крови. Пробежал к дороге, остановил автомашину с людьми, и мы отвезли пострадавшего в ближайший госпиталь. Там ему сделали перевязку и разрешили вместе со мной добираться до города, где находилась его семья.
Пока мы ехали к нему домой, я все время думал о происшествии. Почему так случилось? Вспомнил свой неприятный разговор с комдивом Дзусовым. Тогда он отругал меня не за сами «трюки», а за то, что я делал их на глазах у молодых летчиков. Вот и сейчас я чувствовал себя виновным; показал малоопытному пилоту, как летаю я. А он сразу стал мне подражать. В результате мы оказались на шаг от гибели. И где могли погибнуть — вдали от фронта, в речке! Неприятно было думать об этом. Я доставил пилота домой. Меня его родственники не отпустили, предложили переночевать. Пришлось согласиться.
Вечером к нам заглянули соседи — проведать пострадавшего. Среди них была приятная интеллигентная женщина средних лет. Подавая руку, она представилась:
— Нестерова.
Я еле удержался, чтобы не спросить, не родственница ли она знаменитому русскому летчику П. Н. Нестерову. Словно прочитав этот вопрос в моих глазах, она сказала:
— Дочь летчика Нестерова. Зайдемте к нам, я познакомлю вас с матерью Нестерова.
Так какой-то нелепый случай привел меня в дом, где жила семья русского летчика-новатора, мастера воздушного боя, автора «мертвой» петли и первого в мире тарана! Здесь мне рассказали о нем много интересного, показали редчайшие фотографии, а одну из них подарили на память.
Утром я поехал на завод и встретил у проходной Голубева. Мы получили здесь новенькие ЛА-5 и отправились на них в Москву. Там предстояло решить вопрос о наряде на машины ЛА-7 для полка.
Самолеты ЛА-5 были превосходные. У авиатора есть особое чутье, которым он воспринимает машину, ее мощную силу, покорность, все ее гармоническое совершенство. Я посматривал на гашетки пушек, на приборы и радовался. Если ЛА-7, которыми обещают вооружить весь полк, лучше этого, то чего еще нам, летчикам, остается желать?
Мы летели над среднерусскими лесами и полями — крыло к крылу.
В штабе ВВС, куда мы явились за нарядом, меня встретили радостным удивлением:
— Ты живой?!
Я попытался шуткой отделаться от вопросов.
— Тут не до смеху, — сказали мне. — Тебя уже похоронили. Нам сообщили, что Покрышкин разбился.
— Откуда сообщили? С авиазавода?
— Нет. Зарубежное радио передало. Специально выделенные люди уже занимаются выяснением обстоятельств.
Моей персоной, оказывается, интересовались зарубежные корреспонденты. Они и распространили ложное сообщение. На него можно было махнуть рукой, если бы оно не всполошило работников штаба. Мне приказали немедленно прекратить хлопоты об отправке истребителей для полка и сегодня же на полученных «Лавочкиных» вылететь на фронт.