– Ты мне польстила, – усмехнулась Анаисия Никитична, отнимая у Лиды свою руку и заставляя девушку подняться. – Думаю, еще ни одна старая дева не получала таких комплиментов, которыми ты меня осыпала!
– Как – старая дева?! – во все глаза воззрилась на нее Лида. – Но ведь Василий Дмитриевич ваш внук!
– Точнее сказать, внучатый племянник, – смущенно улыбнулась Анаисия Никитична. – Его родной бабушкой была моя старшая сестра Анна. Именно она вышла замуж за бравого гусара Феденьку… за Федора Васильевича Протасова… – Легкий вздох приподнял худенькую грудь, затянутую муслином, и вздох этот очень многое сказал Лиде! – У нее родился сынок Митенька, но вскоре сестра моя умерла, и воспитывала Митеньку я. Федор Васильевич, едва сын родился, в полк уехал: на дворе был восемьсот двенадцатый год, француз с нами воевать пришел! Федор Васильевич из походов воротился без ноги, тяжко раненным, на сына поглядел, да недолго потом прожил. Вот я и осталась одна: Митеньку растила, потом Васеньку да с Протасовкой годами управлялась, потому что наше имение Самсоново досталось старшему брату моему.
– Да вы тут все кругом родня, как я погляжу, – подивилась Лида, вспомнив, что Авдотья Валерьяновна тоже была Протасова, а гнусный Модест Филимонович – Самсонов.
– Бывает такая родня, что не только хуже чужих, но и хуже врагов, – отмахнулась Анаисия Никитична. – Всю жизнь с братом и его детьми тягаемся из-за приданого моего! Он, против обычая, против воли покойных родителей, ничего мне не выделил, да и Аннушка бесприданницей замуж пошла. Но там любовь была великая, а мне за всю жизнь так и не посчастливилось…
– Откуда же тогда вы все знаете – про мужчин, про любовь, про то, что между мужчиной и женщиной бывает, и что муж должен сначала нагуляться? – жадно спросила Лида.
– Да из романов, откуда же еще?! – захохотала Анаисия Никитична. – Всю жизнь книжной мудростью жила. К тому же не забывай: мне пришлось и хозяйством в Протасовке заниматься. А где хозяйство, там и люди. А где люди, там и любовь, семьи, ссоры, смерть и жизнь… Бабы наши часто мне душу открывали, я и судила, и рядила, и мирила, и сватала, и детей крестила! На счастье, Василий заботливый хозяин, а вот отец его Митенька не бог весть каким был, поэтому и…
Она умолкла, махнула рукой.
– Что поэтому? – нетерпеливо спросила Лида.
– Поэтому каждый грош на устройство дел шел, – после небольшой заминки ответила Анаисия Никитична. – И не на что было мне такие наряды покупать, как у тебя. А что же это за диво! – воскликнула она и с девичьей легкостью бросилась снова копаться в ворохе верхних и нижних юбок, лифов с рукавами и без, разнообразнейших шалей, сорочек дневных и ночных, корсетов, панталон с кружевами и оборочками, чулок и туфелек, эскарпенов[58] с завязками и уличных кожаных башмачков, пелеринок, шляпок, чепчиков, перчаток, вееров…
– Что за чудо эти веера! – вскричала старая дама, хватая сразу два: один муаровый[59], переливчатый, зеленый, с наборным станком[60] из слоновой кости, другой из органди[61], расшитый крошечными разноцветными букетиками, на деревянном станочке.
Лида смотрела на нее с умилением, как на ребенка. Ну кто бы мог подумать…
– Зеленый веер подает надежду, – заявила Анаисия Никитична, – а вот это движение ее отнимает! – С этими словами она перехватила к веер в левую руку, раскрыла его и приложила к левой щеке. – Я говорю: «Нет!» А вот это – «Я вас люблю!» – Старая дама взяла веер правой рукой и указала на сердце. – «Я жду ответа!» – Сложив веер, она резко ударила им по ладони.
Лида таращилась во все глаза.
– Что, не знаешь языка веера? – засмеялась Анаисия Никитична. – Да я тебя в два счета научу, если хочешь!
И вдруг насторожилась, вслушиваясь в доносившийся откуда-то издалека бой часов. Отбросила веер, всплеснула руками:
– Боже мой, да ведь полдень бьет! Сейчас Васенька приедет! Обедать пора!
Лида почувствовала, что бледнеет.
– Я не хочу, – пробормотала она, чувствуя, как желудок сводит от голода, а сердце сжимается от страха.
– Ты не завтракала, и если не пообедаешь, у тебя не останется сил поехать с Васей. Он с утра до вечера в делах по имению, но я попрошу его на сей раз взять тебя с собой.
– Куда?! – перепугалась Лида. – Зачем?!
– Увидишь, – усмехнулась Анаисия Никитична. – Надеюсь, это вам поможет… поладить вечером.
Теперь у Лиды лицо запылало.
– Кстати, к ужину был зван Иона Петрович с супругою! – добавила Анаисия Никитична, и Лида почувствовала себя несчастнейшей на свете, однако бабуля Никитишна тотчас добавила: – К несчастью, Авдотья Валерьяновна занемогла, так что дядюшка твой приедет один.
Лида вздохнула с нескрываемым облегчением.
Анаисия Никитична понимающе хихикнула, а потом скороговоркой протараторила, выскакивая за дверь:
– Умывайся, одевайся пока здесь, комнату твою позже приготовят, горничную я к тебе пришлю. И через полчаса за стол!
– Я боюсь! – простонала Лида. – Я не хочу!
Но дверь уже захлопнулась.
Глава десятая. Встреча супругов Протасовых
Марфуша, горничная, присланная Анаисией Никитичной, оказалась красоты замечательной: рыжая, белокожая, немного похожая на козу своими широко расставленными, чуть раскосыми зелеными глазами. Но была она при этом настолько угрюмая и насупленная, что Лида украдкой вздохнула: не везло ей в этих краях с горничными! Сначала переменчивая Феоктиста, теперь эта нелюдимая Марфуша… Ну ладно, Феоктиста была верной служанкой Авдотьи Валерьяновны, а потому не могла не перенять некоторых отвратительных черт своей хозяйки, а этой-то с чего так коситься на Лиду и прислуживать ей швырком да рывком?
А что, если, вдруг подумала Лида, красавица не была обойдена вниманием холостого барина своего, Василия Дмитриевича? Наверняка влюблена в него, наверняка ревнует, опасаясь, что женатый господин перестанет ее замечать.
Ну что ж, пока ревновать не с чего… ведь женился Василий Дмитриевич на Лиде не по любви, а по принуждению! Вполне возможно, он и впредь не оставит Марфушу своими милостями! Это только по версии книжницы Анаисии Никитичны мужчина до свадьбы гуляет да перебешивается, а потом остепеняется и живет с одной лишь женой. А на самом-то деле вряд ли Протасов от такой сочной и яркой Марфушки-то откажется, какой бы красавицей жена его Лида ни была…
Настроение, которое улучшилось было после знакомства с веселой и добродушной Анаисией Никитичной, снова рухнуло в бездны преисподние, и Лида тоже приняла такой же угрюмый вид, как и Марфуша.
Наконец она была умыта, причесана, одета, но чуть ли не впервые в жизни собственный вид – тем более, в довольно унылом сером барежевом[62], расшитом крошечными черными цветочками, платье, надетым в уступку еще не кончившемуся трауру, – не доставил ей удовольствия. К тому же бареж был крайне непрактичен в носке, а платья другого не наденешь: вчерашнее все в пыли, а других у Лиды траурных нет, все они слишком яркие…
Тем временем Марфуша побросала некоторые платья в кофр и поволокла его куда-то – видимо, в ту комнату, которая готовилась для Лиды, как обещала Анаисия Никитична.
Теперь оставалось подобрать к платью шаль и украшения.
Из вороха шалей Лида снова выбрала куракинскую: на тончайшей тюлевой сетке был выполнен изысканный цветочный орнамент из шелковых нитей. Сетка была серая, цветы бледно-голубые, напоминающие лунный свет, и шаль подходила к платью идеально! Туфельки Лида надела тоже серые. Теперь украшения… Ах, да ведь они остались в саквояже, а саквояж – в мезонине в дядюшкином доме!
Лида огорченно огляделась – и тут же заметила свой саквояж, полузаваленный одеждой. Значит, дядюшка позаботился о том, чтобы его доставить! Она радостно распахнула саквояж, чтобы открыть секретное отделение и достать шкатулочку с драгоценностями, как вдруг заметила небольшой сверток пожелтевшего от времени домотканого кружева. Раньше у Лиды этого кружева не было…
Развернула его – да так и ахнула от удивления! Внутри оказалось маленькое зеркальце, отделанное дутым золотом и фальшивыми драгоценностями. Ах да, наверное, это то самое зеркальце, о котором говорил дядюшка! Странно, что у его матушки, то есть Лидиной бабушки, могла оказаться такая… вызывающая и даже вульгарная вещь. Но чем дольше Лида смотрела на зеркальце, тем больше оно ей нравилось. Да, оно выглядело вульгарным, но в то же время очень красивым. Нет, оно вовсе не вульгарное, а просто очаровательное!
Лида заглянула в зеркальце – и вздрогнула от восторга, до того красивой показалась она самой себе.
Вдоволь налюбовавшись и наконец отложив зеркальце, Лида снова опустила руки в саквояж, достала подходящие к платью скромные серьги и, закрывая секретное отделение, вспомнила о лежащих в нем деньгах, которые она брала с собой. Это лишь малая часть ее состояния, которое теперь должно принадлежать ее мужу…
Она невольно вернулась к мысли, которая подспудно терзала ее постоянно: почему Василий Дмитриевич ни словом не поперечился, когда Иона Петрович принудил его жениться на Лиде? Только из чувства долга, чтобы имя почти незнакомой ему девушки не осталось обесчещенным? Или ради какой-то своей выгоды? Сказал же тогда, после венчания, дядюшка, что Василий Дмитриевич в качестве свадебного подарка получит то, чем мечтает завладеть! Что это?
«Да что больше, чем мои деньги!» – с тоской вздохнула Лида, раздраженно захлопнув саквояж. Рассеянно взяла зеркальце, заглянула в него – и вдруг подумала с внезапно проснувшейся надеждой: «А что, если он не спорил, потому что и впрямь был не прочь на мне жениться? Что, если я ему понравилась? Что, если у противной Марфушки и в самом деле есть повод беситься от ревности?!»
Настроение взлетело, словно на качелях, и Лида решила взять зеркальце с собой. Если оно обладает дивным свойством придавать ей бодрость, будет совсем не вредно иметь при себе такое средство от уныния! В боковых швах ее платья таились довольно глубокие карманы, и в один из них было спрятано зеркальце.