– Повесился! Касьян повесился! – донесся до нее чей-то испуганный вопль, и тут же Протасов и Авдотья Валерьяновна вместе выскочили на крыльцо и побежали в сторону каретного двора.
Лида прижала руки к груди, зажмурилась. Касьян повесился, как бы подтвердив этим свою вину. Неужели Василий Дмитриевич не понимает, что кучер не мог совершить это преступление по своему умыслу? Нет, без сомнения, его науськала Авдотья Валерьяновна! Но Протасов сейчас рядом с ней… значит, Модест Филимонович был прав! Получается, они и в самом деле сообщники?!
Не помня себя, Лида вернулась к кровати и упала на нее. Было страшно за свою судьбу, было страшно за душу Касьяна, совершившего страшный грех самоубийства, и было так жаль несчастного кучера… Лида не сомневалась, что убил он дядюшку по воле Авдотьи Валерьяновны! Что она еще придумает, эта ужасная женщина, не знающая предела своим страстям и своим злодействам? Кто станет ее новой жертвой? Наверное, Лида… а не дойдет ли потом очередь и до Василия Дмитриевича?.. Или эти двое все же найдут общий язык – а может быть, давно уже нашли, если верить Модесту Филимоновичу?
Слезы полились из глаз, и Лида почувствовала, что они щиплют лицо, как если бы оно было покрыто глубокими царапинами. Однако на ощупь лицо оставалось гладким – о том же свидетельствовало и зеркальце.
От тревоги Лиду начал бить озноб. Она свернулась калачиком, натянула на себя одеяло.
Нет больше сил бояться, размышлять, недоумевать, гадать, страдать! Нет больше сил! Надо дать отдых разгоряченному мозгу и трепещущему сердцу.
Лида закрыла глаза. Сначала ее бил озноб, то и дело скручивая тело судорогой, но наконец девушка согрелась и даже не заметила, как уснула крепким сном.
Глава четырнадцатая. Чудище
…Луна освещала кресты, бросавшие строгие четкие тени на могилы. «Зачем я сюда пришла?! – в ужасе спрашивала себя Лида. – Зачем?! Здесь так страшно!» И все же она заставляла себя передвигать ноги, за которые иногда цеплялась затянувшая тропки трава, и тогда Лиде чудилось, будто из могил высовываются руки тех, кто погребен на этом старом деревенском кладбище во времена незапамятные, но по-прежнему не успокоился и только и ждет человека, который по глупости забредет во владения мертвых.
Это она, Лида, забрела… Только не по глупости, а… зачем? Почему? Она не помнит. Она знает только, что ей надо прийти туда, где белеет новый, лишь минувшим днем поставленный над могилой крест.
И вдруг кто-то кладет ей руку на плечо. Лида резко оборачивается, помертвев от ужаса, и видит…
Нет! Нет может быть! Она погибла, погибла, все кончено для нее!
Лида с криком рванулась, села, открыла испуганные глаза.
Где она находится? Куда подевалось кладбище, и трава, которая цеплялась за ноги, и рука на ее плече – рука, которая принадлежала, чудилось, самой Смерти?
Она в незнакомой спальне, сидит в алькове на пышной постели, среди сбитых простыней и подушек, отделанных кружевами. Солнце сияет в окне, небо голубеет, носятся ласточки мимо окна…
Сон! Это был только сон!
Девушка рухнула лицом в подушку, чуть не зарыдав от счастья.
Но что это вокруг? Заснула – она помнила! – в комнатушке в мезонине, не раздеваясь. А сейчас на ней уже знакомая рубашка – та же, в которой она провела прошлую ночь. Рубашка матери Василия Дмитриевича.
Где же она? Неужели в Протасовке? Но как попала сюда, если ничего не помнит?
– Ванька, теперь ты ищи меня! – долетел через окно звонкий детский голос.
– Не хочу больше играть, малины хочу! – ответил другой.
– Пошли вон, пострелята! – сердито зашипела какая-то женщина, судя по голосу, старуха. – Нечего шуметь, барыню разбудите!
Снова стало тихо.
Вообще кругом царила странная тишина, и казалось, что в доме, кроме Лиды, никого нет.
А между тем разгар дня… Где же Анаисия Никитична, где Василий Дмитриевич? Где слуги?
Лида дотянулась до колокольчика, который увидела рядом с кроватью, на круглом столике, и позвонила, но никто не отозвался, никто не пришел на зов. Она хотела встать, но почувствовала вдруг ужасную слабость. Закружилась голова, зашумело в ушах. На том же столике, рядом с колокольчиком, стоял большой стеклянный кувшин с каким-то розовым питьем и стакан, украшенный изящной белой росписью. Дрожащими руками Лида налила питье в стакан и сделала несколько глотков.
Это был малиновый морс, и Лиде показалось, что она в жизни не пила ничего вкуснее. Сил сразу прибавилось, и она смогла встать с постели и толком оглядеться.
Комната оказалась невелика, но была обставлена с прекрасным вкусом, и отнюдь не домодельной мебелью! Расписанный цветами и птицами потолок и обтянутые белым шелком стены выглядели просто очаровательно. Казалось, Лида попала во дворец, который оформлял сам знаменитый Штакеншнейдер на заре «второго рококо», когда вычурность еще не одержала победу над изысканной скромностью.[80] Сбоку виднелась дверь, ведущая в гардеробную, и Лида, открыв ее, ахнула от восторга: это оказалось нечто среднее между гардеробной и умывальной комнатой – тем, что французы называют salle de bain, потому что посредине стояла небольшая фаянсовая baignoire[81]. Ничего подобного Лида в жизни не видела! Здесь были розовые лохани и кувшины, розовые мягкие полотенца, розовые пуфики и туалетный столик, задрапированный рюшами и бантами, с зеркалом в фарфоровой раме, изготовленной с таким необыкновенным искусством, что цветы из порцелина[82] казались живыми. Бурдалю тоже выглядел истинным произведением искусства, и даже как-то неловко казалось осквернять его отправлением естественных надобностей.
Лицо у Лиды отчего-то горело и чудилось как бы стянутым какой-то пленкой, поэтому первым делом она налила воды в хорошенькую лоханку, которая тоже составила бы честь salle de bain самой привередливой модницы двадцатилетней давности, и с наслаждением умылась. Однако стоило вытереться, как неприятные ощущения вернулись. Обеспокоившись, Лида заглянула в зеркало – и не смогла сдержать крик ужаса!
И тому была причина… Из зеркала на Лиду смотрела совершенно жуткая уродина: с перекошенными чертами лица, с одним заплывшим, а другим нелепо выпученным глазом, с покрытой коростой кожей.
Лида отпрянула, крепко зажмурилась, ущипнула себя, потом открыла глаза и снова взглянула в зеркало.
Нет, кошмарная рожа по-прежнему смотрела на нее – только стала еще кошмарней!
«Это зеркало! – подумала Лида. – Это кривое зеркало! Такие бывают в увеселительных заведениях – для потехи!»
Но кто и зачем вставил потешное кривое зеркало в раму туалетного столика?!
Впрочем, сейчас не это заботило ее. Лида кинулась обратно в спальню, распахнула дверцы огромного платяного шкафа, равнодушно отметила, что чьи-то заботливые руки развесили здесь все ее наряды, а внизу стоит саквояж, и торопливо переворошила платья, отыскивая то, в котором была вчера.
Или позавчера? Или еще раньше? Сколько времени она провела в этой постели? Все тело затекло, слабость от голода, живот к спине присох…
Но сейчас другое главное – где серое платье?
Да вот оно! А вот и карман. И в нем зеркальце, подаренное дядюшкой!
Лида посмотрелась в него – и чуть не зарыдала от облегчения.
Красавица, по-прежнему красавица, писаная… нет – просто неописуемая!
Переведя дух, Лида вернулась в гардеробную, причесалась и кое-как уложила, не глядя в зеркало, волосы, освежилась, забравшись в ванну и поливая себя прохладной водой из кувшина, потом вытерлась и надела дневную сорочку, а сверху – только утреннее платьице[83]. Сунула ноги в первые попавшиеся туфельки. Конечно, уже за полдень, время требует более тщательного туалета, но надо же найти горничных, чтобы помогли одеться!
Однако ни единой души не встретилось Лиде в доме. Все комнаты оказались пусты. Несколько устав от бесплодных поисков, она опустилась на диван в гостиной первого этажа – и взгляд ее случайно упал на зеркало, висевшее над камином…
Лида с криком отвернулась. Из зеркала на нее смотрела та же ужасная рожа, ставшая еще страшней, чем в «кривом зеркале» умывальной комнаты!
Девушка достала из кармана маленькое зеркальце, которое сунула туда совершенно безотчетно, – и снова увидела свое прелестное, нежное лицо.
Что происходит?! Она заболела? Сошла с ума? У нее обман зрения? Кто-то коварно заменил зеркала во всем доме на кривые?
Лида бросилась по комнатам, которые только что обошла, но на сей раз она разыскивала не людей, а зеркала. Их нашлось с десяток, и каждое было кривее предыдущих! Лиде приходилось то и дело смотреться в маленькое зеркальце, чтобы снова и снова убеждаться в своей красоте…
Наконец она опять рухнула на диван в гостиной и стиснула голову руками, пытаясь осмыслить происходящее и хоть что-то в нем понять.
Вдруг вспомнилось, как вчера – или когда там это было, уже не вспомнить! – чуть ли не все, кого она встречала, говорили, что она плохо выглядит, подурнела, а Модест Филимонович так и вовсе кинулся прочь от нее, поближе вглядевшись ее лицо.
– Они сговорились! – твердо сказала Лида. – Они сговорились, чтобы…
Чтобы – что? Свести ее с ума? Уверить в том, что она внезапно сделалась уродиной? И с этой же целью подменили все зеркала в доме Протасова?!
Но как же это возможно? Где набрать столько зеркал – десяток! – которые с одинаковой настойчивостью лгали бы Лиде?
А может быть, лгут не эти десять зеркал, а только одно из них? Вот это чудесное, маленькое, оправленное в фальшивое золото и фальшивые самоцветы?..
Лида выбежала на крыльцо и увидела дремлющую на ступеньках старуху-служанку. Кажется, она ее видела прежде… кажется, Анаисия Никитична называла ее Феклой…
– Где господа, Фекла? Где все дворовые? – спросила Лида негромко, чтобы не перепугать старуху.