– Да они всем миром на похороны подались, в Березовку, значит, – зевая, сообщила еще не вполне проснувшаяся Фекла. – Остались только мы с Марфушкой – барыню больную стеречь.
– На похороны?! – в ужасе воскликнула Лида, забыв об осторожности. – На похороны дядюшки?! А меня почему не взяли?!
Фекла всполошенно подскочила, уставилась было на Лиду во все глаза, но тотчас зажмурилась и кинулась прочь с воплем:
– Сгинь, пропади, порченая! Свят, свят!
Поскольку бежала Фекла вслепую, ничего не видя перед собой, то очень скоро споткнулась и упала, однако тут же подскочила и снова помчалась невесть куда, то размахивая руками, то крестясь и крича во весь голос:
– Сгинь, пропади, порча порченая!
У Лиды подкосились ноги, и она плюхнулась на ступеньку. Похороны должны пройти на третий день после смерти. Значит, она пролежала в постели весь вчерашний день и половину нынешнего.
Сейчас погребают дядюшку, единственного родного ей человека, а ее не взяли с собой… Почему? Она заболела? Ну да, ведь она не помнила, как попала в Протасовку из мезонина дядюшкиного дома. Или… или сочли ее слишком уродливой? Побоялись, что люди, собравшиеся на похороны, разбегутся при виде ее страшного лица, как бежит сломя голову увидевшая ее Фекла?
– Нет, нет, – отчаянно вскричала Лида, – не может быть! Они все в заговоре, и эта старуха тоже! Надо найти кого-то постороннего… чужого человека!
Надо пойти в деревню, вот куда. Уж там, среди крестьян, небось отыщется хоть кто-нибудь, кто скажет ей правду… скажет, что маленькое зеркальце не лжет, что она по-прежнему несказанно хороша?
Но она уже не верила в это, и в красоту свою не верила.
«Порча порченая!» – вспомнились слова старухи.
Что это значит? Может быть, на нее и вправду навели порчу? И вправду испортили?
Но кто это сделал?
Лида не понимала, не знала ничего, кроме одного: все беды начались, когда она нашла в саквояже маленькое зеркальце, обернутое в кусок старого домотканого кружева, которого у нее никогда не было. Но могло ли зеркальце нести на себе порчу, если его подарил ей дядюшка, сказав, что оно принадлежало его матери?!
«Нет, погоди… – мысленно шепнула она себе, – разве дядюшка сказал эти слова, передавая тебе это зеркало? Может быть, он имел в виду совсем другое. А это… а это кто-то другой подсунул в саквояж?»
Кто?!
Лида вспомнила, как проснулась и увидела в комнате Анаисию Никитичну.
Что, старая дама подбросила страшное зеркало? Нет, непохожа она на старую ведьму, а ведь такие проделки вполне могут быть названы ведьминскими. Но потом появилась Марфуша, которая начала прислуживать Лиде швырком да с ворчаньем. А что ей известно про Марфушу? Что у той, вполне возможно, ребенок от Протасова, – значит, наложница не может не желать зла жене своего господина. Но главное – то, о чем говорила Феоктиста! А говорила она, что Марфуша – дочка Маремьяны, ведьмы!
Ну, вот и ответ!
Надо как можно скорей найти Марфушу и молить ее…
Что?! Молить ее? Она, Лидия Карамзина (ладно, Протасова, но это сути дела не меняет), будет молить любовницу своего мужа о пощаде?! Пресмыкаться перед ней?!
Ну нет! Лучше умереть!
Возможно, конечно, сам Василий Дмитриевич не захочет быть женатым на жуткой уродине и попросит свою наложницу…
Лида чуть не взвыла от ярости, вообразив эту унизительную сцену. Но еще большее унижение испытала она, когда подумала, что Василий Дмитриевич, очень может быть, и не пожелает просить за нее. В самом деле – а зачем? Он все равно получит все Лидины деньги на правах ее супруга, ну и будет пользоваться ими в свое удовольствие, оставляя нелюбимую, навязанную ему жену дома в одиночестве – вот как оставил сегодня, даже не взяв с собой на похороны ее собственного дядюшки!
Наверное, таким образом Протасов отомстил и Ионе Петровичу, оскорбив его память – память человека, который навязал ему нелюбимую, да еще и уродливую жену.
Самые горькие, самые черные, самые ужасные мысли кружились в голове Лиды и жалили ее, словно залетевший туда бродячий осиный рой. Ни один мужчина не смог бы понять, что значит для красавицы внезапно утратить свою красоту, а вместе с ней – и все надежды на счастье. Только женщина способна была бы понять Лиду и то помрачение, которое овладело ею!
Сбежав с крыльца, вырвавшись за ворота, она неслась не зная куда, не разбирая дороги, ничего не видя перед собой, и остановилась, только когда ветви деревьев начали хватать за волосы и рвать их.
Лида отерла слезы, которые, оказывается, лились неостановимо, огляделась – и поняла, что находится в лесу, куда неведомо как забежала. Сейчас было даже трудно понять, где находится Протасовка и как туда вернуться.
Впрочем, возвращаться ей не слишком хотелось.
Она заметила, что стоит возле изрядных зарослей дикой малины, и начала рассеянно обрывать ягоды с куста.
Что делать дальше? Как жить… и жить ли вообще? Греховные, пугающие мысли посещали ее – мысли о том, чтобы разом прервать все счеты со своей запутавшейся жизнью, ставшей невыносимой.
Откуда-то повеяло речной сыростью, и Лида не без труда сообразила, где находится. Чуть северней от Протасовки протекала речка Вязня, о которой рассказывала ей Феоктиста. Может быть, пойти туда и…
И утопиться?..
Но тогда Лида попадет в ад, и единственной знакомой душой, которую она встретит там, будет Касьян – убийца ее дядюшки. А все остальные, все, кого она любила, и все, кто любил ее, будут блаженствовать в раю и горевать о том, что их милая девочка взяла на душу страшный грех самоубийства…
Внезапно что-то затрещало рядом, и Лида испуганно отпрянула.
Уж не медведь ли, Господи помилуй?..
А может быть, пусть не милует? Не лучше ли сделаться добычей голодного медведя и погибнуть, не взяв греха на душу? Тогда она увидится и с Ионой Петровичем, и с отцом, и с матушкой, и со всей своей родней в раю! Конечно, Лида попадет в рай – ведь ни единого греха она еще не успела совершить.
Ох, какой мучительной будет ее смерть в когтях медведя, какую боль придется испытать! Мороз прошел по коже, однако Лида все же собралась с духом и полезла прямо в гущу колючих зарослей. Раздвинула высокие ветви, отягощенные тяжелыми темно-розовыми ягодами, которые так и сочились спелость и сладостью, – и вдруг увидела мальчика лет семи, русоволосого, в рубашонке, сейчас изрядно перепачканной малиновым соком.
При взгляде на Лиду зеленые настороженные глаза мальчика стали огромными от страха. Дико закричав, он рванулся прочь, спиной вперед выламываясь из зарослей, размахивая перед собой руками и что-то бессвязно выкрикивая. Рот его был набит малиной, поэтому Лида с трудом разбирала слова, но вот мальчишка выплюнул ягоду и завопил:
– Чудище! Чудище!
А потом повернулся и бросился бежать.
Глава пятнадцатая. Вязни из Вязни
Конечно, Лиде бы следовало уже немного свыкнуться со своим уродством, однако слезы так и хлынули из глаз при этом слове, горло так и стиснуло от ужаса, который звучал в голосе мальчишки. А главное огорчение состояло в том, что мальчишка – не медведь, от мучительной жизни он ее не избавит! Лида согнулась в три погибели и заплакала. Однако тут же до нее донесся плеск воды и новый крик мальчишки:
– Спасите! Помогите! Тону!
Неужто он с перепугу в реку угодил и теперь не может выбраться? Если так, то Лида в этом виновата. Значит, ей и помогать мальчишке.
Она кинулась через кусты напролом и почти сразу вылетела на обрывистый берег, с которого непременно сорвалась бы, если бы не ожидала чего-то подобного. А мальчишка не ожидал, поэтому и очутился в реке.
А вот и он – стоит по пояс в воде, пытается сдвинуться с места, но не может. Рвется, машет руками, однако только сильней погружается в глубину, как будто кто-то тянет его вниз.
И в Лидиной голове словно бы зазвучал голос Феоктисты: «Речка Вязня – ох, опасная! Есть места чистые, а есть такие, что в травах подводных да иле увязнуть можно запросто. А еще говорят, будто чудища там живут, имя которым и есть вязни. Оттого и название река получила, да и всем Вязникам его дала».
То, что представлялось какой-то сказкой-байкой, вдруг показалось правдой! Мальчишку явно затягивала в глубину какая-то неведомая сила. Неужто и в самом деле какие-то вязни его схватили?!
Лида на миг замешкалась – да ведь и в нее вцепятся вязни, если она туда бросится! – но тут же она прыгнула с берега в воду. Вцепятся – ну и ладно, знать, судьба такая, тем более, она смерти ищет, но если повезет, мальчишку она все же успеет спасти. Именно его она видела рядом с Марфушей. Значит, это сын той, которая подсунула Лиде зеркальце с порчей… ведьмин внук! Но он-то в этом не виноват, неужто ему жизнью платить за грехи бабки и матери? Если он сын Протасова, тому, наверное, жалко будет его потерять. Пусть это даже бастрад служанкин, а все родная кровь!
Лида чувствовала, как под ногами с каждым шагом все глубже проминается илистое дно, затягивая то по щиколотку, то по колени, и вдруг вспомнила – это же просто чудеса, что только не вспоминается в самые тяжелые, а может быть, и последние минуты жизни! – книжку, которую читала некогда, помирая от смеха, вместе со своей подружкой Наденькой Самохваловой.
Книга это была старая, выпущенная еще в 1802 году, и называлась она «Искусство сохранять красоту. Подарок российским дамам и девицам». Как раз в это время из моды мгновенно вышли пышные платья и тем паче кринолины (которые воротились в нее лишь спустя почти шестьдесят лет!), а носить стали платья в стиле antique[84] и туфельки на плоской подошве без каблучков. Держались такие туфли на ноге с помощью лент, обвивавших щиколотку. Для дам, привыкших к обуви на каблуке, ходить в новомодных туфельках с лентами оказалось необычайно трудно, потому что они требовали плавной, скользящей поступи. Дамы с непривычки смешно, как гусыни, переваливались с ноги на ногу и тяжело, грузно ступали на полную ступню. А движения в модных платьях и узких туфельках должны были походить на скольжение в танце. Многие дамы и девицы обратились тогда за помощью к учителям, которые давали теперь не только уроки танцев, но и правильной походки. Вот и «Искусство сохранять красоту» советовало, «каким образом ступать прилично», и наставляло: «При каждом шагу ногу должно подавать вперед, держа пяту вверх приподнявши, носки протянуть вниз и не спускать пяты прежде носков. Неся ноги вперед, утверждать тело на бедре, не шататься и не торопиться». Также советовалось, «каким образом женщины должны держать себя в походке и поклонах». Оказывается, «надобно нести тело прямо и непринужденно, крепко утвердивши оное на бедрах, голову поднять вверх, свободно и непринужденно двигать ше