– Куда?! – закричал Рион. – Только лошади ноги переломаешь!
Да, мы уехали. И слава Эолу, что мы сейчас посреди темного леса, а не у теплого очага в Волотках. Здесь можно выкопать нору, заползти в нее и молиться, чтобы пришедший в наш мир дасу прошел мимо и не заметил.
– Останься с Михеем, – выкрикнул Рион. Я обернулась как раз в тот миг, когда парень затянул подпругу и вскочил в седло.
– Тебя-то куда понесло? – спросила удаляющегося чаровника, но он не услышал.
Рион с куда большей осторожностью, чем вириец, тронул с места рыжую кобылу и въехал под сень вековых деревьев.
Я могла бы крикнуть ему, что зря он все это затеял. Впереди нет ничего, кроме смерти. Ничего и никого… кроме Вита, а тому Рион нужен, как трава-лебеда травнице. То есть совсем не нужен.
Хотела, но не крикнула. Бесполезно. Не послушает. Я бы точно не послушала, несмотря на то, что от одной мысли о возвращении шерсть вставала дыбом, а хвост стегал по земле.
– Иди с ними, – услышала дрожащий голос Михея. – Иди, я тут сам… сам…
Тетива соскальзывала и соскальзывала. Парню бы задуматься, отчего его «живущий собственной жизнью» артефакт так своевольничает, и перестать попусту дергать рычаг.
– Ну, спасибо за разрешение, – проговорила я и тем не менее стала отвязывать лошадь. – Мы оба знаем, что раненый ты в лесу долго не протянешь. Тебя убьет либо зло, – я обернулась на тропу, – что хозяйничает сейчас в Волотках, либо клыки или когти куда более теплых хищников, – накинула Облачку потник и седло. – Ты что выбираешь?
Если Вит не вернется… Мысль отдалась неожиданной болью внутри, и кошка замотала башкой – нет-нет-нет!.. Если умрет и Рион, а без чернокнижника у парня нет никаких шансов… Поправка: у нас нет никаких шансов. Среди недомагов и недоучек вириец один чего-то стоит.
Я сжала повод. Если уеду сейчас, то обратно точно не вернусь. Подстегну кобылу и не остановлюсь, пока не переломаю ей ноги. Или не сверну себе шею.
Михей следил за каждым моим движением. Следил и молчал. А я вдруг поняла, что он знает, о чем я думаю. Знает и дает мне шанс уйти. Деревенский рыбак, не обладающий большим умом, оказался на удивление прозорливым, и чаще всего это выходило ему самому или всем нам боком. Святая простота, которая временами хуже воровства.
– Ты еще успеешь их догнать.
– В святые потянуло? Сподвижником Эола захотел стать? – поинтересовалась я и отвязала мерина.
Эол, с каких это пор я задаюсь такими вопросами? С каких пор меня волнуют чувства Михея? Как же хорошо быть ведьмой, знай себе капай людям на темечко, и пусть у них голова болит.
Я подвела коня к старому возку.
– Мы поедем медленно. Вместе поедем. – Кошка выпустила когти и фыркнула. – С телегой все равно галопом не поскачешь. Если успеем, догоним.
Я не договорила, что там мы должны успеть, умереть вместе с Витом и Рионом или сбежать, но Михей и не нуждался в объяснениях. Ответом мне стал звонкий щелчок взведенной тетивы. Артефакт был куда умнее своего хозяина.
Днем мы успели пройти всего несколько десятков вар, ночью путь показался мне в два раза длиннее. Может, потому, что идти не хотелось, потому, что каждый шаг давался трудно, словно окружающий воздух вдруг превратился в воду, которая сопротивлялась и сопротивлялась. Под колесами повозки хрустели ветки и хвоя, лошади пофыркивали, их теплое дыхание инеем оседало на мордах. От тропы тянуло холодом. Неправильным холодом.
«Приход дасу в наш мир всегда сопровождает что-то подобное: гроза, буря, наводнение, землетрясение…» – сказал Вит.
Лес, который никогда не затихал, лес, живущий своей жизнью и при свете дня, и во тьме ночи, лес, всегда наполненный звуками, шорохами и криками, замер.
Птицы спрятались в дупла, мыши-полевки затаились между корнями, ветер пробежался по кронам и затерялся в листве. Ветви поникли. Холодное дыхание чего-то чуждого посеребрило черные стволы, лизнуло корни…
– У тебя глаза светятся, – проговорил Михей без особого удивления.
– Как светятся? – тоже не особо впечатлившись, переспросила я.
– Как у господина кудесника.
– Завязывал бы ты с «господинами». – Я отвернулась. Ночной мотылек, сложив крылья, замер в обманчивой неподвижности на красноватой коре.
У Вита светились глаза, когда я нарисовала на земле рисунок – хотела вспомнить, где приносили жертвы, а оказалось… Теперь же глаза светились у меня, хотя никаких знаков мне никто не показывал, да и амулет – я коснулась пальцами маленькой капельки – на месте. Но Михей видел. Я подумала и сняла подарок Дамира. Вряд ли смогу тут кого-нибудь напугать. Кошка одобрительно фыркнула, она считала, что давно пора перестать скрывать цвет шкуры.
Колесо телеги подпрыгнуло на камне, и стрелок едва не пересчитал себе зубы арбалетом. Мы шли уже четвертый час. Вернее, я шла, ведя мерина. Облачко, привязанная к возку, семенила следом. А Михей лежал и в данный момент героически целился во тьму, вернее, в куст бузины и притихшую мошкару.
Стоп. Я что, вижу в темноте? А ведь вижу, и весьма неплохо – вон неповоротливый жук потер лапки на коричневом листе, под поросшим мхом пнем притаилась змея. Я не просто видела в темноте, я отмечала малейшее движение, дуновение ветра… Следила, как кошка за притаившейся в норе мышью, как хищник за добычей. Кошка заурчала. Я все еще говорила «кошка», хотя давно пора было говорить «я».
Кто же я? Водянка? Что-то не слышала такого о водном народе. А что слышала? Что разбудили во мне маги ритуалом покаяния? Темную кровь? И не потому ли меня выкинули в реку, словно ненужный в хозяйстве скарб?
– И рычишь, – тоскливо глядя на мою бесцветную физиономию, добавил стрелок. – Все так плохо?
– А ты не чувствуешь?
– Нет.
– Повезло.
Тропа, по которой мы уходили из Волотков, становилась все холоднее и холоднее, словно по воле злых чар из ранней осени мы переносились в зиму.
До села так и не дошли, за что оставалось благодарить Эола. Я как раз в очередной раз дернула мерина за повод, заставляя идти чуть быстрее: Вит с Рионом наверняка уже в Волотках, а мы…
Додумать, в какой именно дыре мы застряли и почему стремимся в еще большую, не успела. Что-то налетело на нас и хлестнуло наотмашь. Бабка меня как-то розгами отходила за то, что плеснула пекарю уксусной настойки вместо желудочных капель. Тот чуть к праотцам не отправился. Я, правда, не сказала бабушке, что неделей ранее этот чертов пекарь пытался зажать меня в углу и подарить «булочки с маком». Отказаться от дара удалось с большим трудом.
И сегодня в лесу меня снова хлестнули, только бабка прошлась по мягкому месту, а здесь… Лицо обожгло болью, мерин захрипел. Я упала на землю и какое-то время могла видеть лишь расплывающееся нечеткое колесо возка. Облачко тревожно ржала. Я коснулась щеки и зашипела – кожа была припухшей, но целой, ни капли крови, лишь на пальцах таял иней.
Приподняла голову, Михей целился куда-то в густую крону. На каждом дереве на высоте моего лица появилась белая отметина. Словно детвора, озорничая, кидалась снежками, оставляя белые морозные отпечатки.
– Что это? – спросил стрелок, поводя арбалетом.
– Не имею ни малейшего представления, – честно ответила ему, поднимаясь и оглядываясь. – Я не Вит.
Мерин всхрапнул, наклонил голову и стал мирно обгладывать зеленые ветки кустарника. Облачко деликатно коснулась губами руки Михея, и тот от неожиданности едва не нажал на спуск. Вокруг царила тишина, ни ветерка, ни звука, ни малейшей угрозы…
– И что теперь делать?
– И этого я тоже не зна…
Я не договорила, потому что впереди кто-то сдавлено вскрикнул. Тихий отрывистый звук больше походил на мяуканье. Михей тут же переместил прицел арбалета. Я сделала шаг назад – если сейчас нырну за телегу, смогу проползти с другой стороны и окажусь на краю тропы. Кошка выпустила когти, ее напряженные мышцы дрожали.
Атаковать сбоку удобнее. Как и бежать.
Кусты затрещали и на тропу не вышел, а вывалился…
– Господин чаровник! – закричал Михей, опуская оружие.
Чаровник обвел невидящим взглядом прогалину, сделал шаг, потом второй… Неловкие, какие-то дерганые движения, как у пьяницы, который только что узрел синих чертей.
– Рион, – позвала я. Парень дернул головой, повернулся на звук и…
– Чшшш, – зашипела тихо.
Его глаза были пусты и мутны, зрачки подернулись беловатой пленкой, словно лужа наледью. Я такое уже видела – у старого попрошайки, что забрел как-то в Солодки. Он сказывал каждому, кто хотел слушать, что потерял зрение лет десять назад. Сначала его мир утратил краски, окрасившись в серый, затем четкие линии размылись, люди превратились в черные пятна, а через год все исчезло во тьме. Но я никогда не слышала, чтобы человек мог ослепнуть за ночь.
– Кха, – даже не произнес, а выплюнул Рион. – Кхаррр, – звуки в его горле теснились и клокотали.
– Господин чаровни… Рион! – со страхом позвал Михей.
Парень повернул голову, и тут снова ударило, но если в прошлый раз, мы отхватили невидимых розг, то на этот – нас приложили поленом по плечу. Меня отбросило на борт возка. Рион схлопотал «поленом» по затылку и упал лицом вниз. Стрелок не выдержал и все-таки нажал на спуск. Арбалет щелкнул, болт не покинул ложа. Михей выругался.
Дыхание сбилось, и я несколько минут хватала ртом воздух.
– Да что ж это творится такое? – незнамо у кого спросил стрелок. – Что же творится… Эол, спаси и сохрани…
Я поднялась, потирая плечо. Рион лежал там, где упал, лишь изредка вздрагивал всем телом. Отметины на деревьях стали шире, теперь они походили не на мазки неловко брошенных ребятней снежков, теперь они больше напоминали перечеркнувшие стволы полосы. Нет, не полосы. Я вдруг поняла, что видела этот странный морозный налет раньше. В Солодках, когда Линея мелела и меня звали ее заговаривать. Вода уходила, оставляя на илистых берегах вот такие вот меловые разводы, отмечающие места, где волны накатывали на берег.
Я огляделась. Все деревья вокруг были перечеркнуты белой полосой инея. Похолодало еще сильнее, дыхание с шумом срывалось с губ, на мгновение зависая теплым облачком и тут же растворяясь в прозрачном воздухе.