[135]; когда приезжают на мельницу с зерновым хлебом, то часть смолотой из него муки бросают в воду самодивам, а муку, которая, подымаясь пылью, осаживается по стенам мельницы, называют «дяволски хлеб».
Самовилам приписывается запирание водных источников и похищение зрения. Вот свидетельство песни:
Шетал[136] Марко низ гора зелена,
Що ми шетал три дни и три нокя[137],
Ни можит вода да ми найдит,
Ни запиет, ни да се измиет,
Ни за себе, ни за бАрза коня.
Паговори Марко кралевике:
«Ворай горо, горо Димна-горо!
Камо ти вода да се напиам,
Не маш да пиам, ни да се измиам.
Да би ми те ветар исушило!
Да би ми те сонце изгорило!»
Отвечает Марку-королевичу Димна-гора: «Гай ты, Марко – добрый юнак! не кляни меня, а кляни старую самовилу,
Когда услыхал это Марко-королевич, спрашивает он своего доброго коня:
«Ай ти коню, мое мило добро!
Али можиш ти да ме изнесиш,
Да отепам стара самовила,
Да растурам седумдесет кла’енци?»
Конь несет его на вершину горы; витязь поражает самовилу, отмыкает семьдесят колодцев и открывает их водам свободный исход. Точно так же и сербские вилы дозволяли юнакам пить из своих заповедных источников и поить оттуда коней – не иначе как под условием тяжелой дани:
На водици вила-баждарица
Те узима тешку баждарину[140]:
Од юнака оба церна ока,
А од кон(ь)а ноге све четыре.
Основная мысль этих поэтических сказаний – та, что облачные духи, хранители дождевых источников, только тогда допускают пролиться на землю обильному дождю, когда заволокут небо тучами и потемнят его светозарные очи. Скандинавский миф говорит о глазе-солнце, отданном некогда в заклад Одином за глоток воды из Мимирова источника. Эти черты: задержание дождевых потоков и сокрытие небесного света = зрения принадлежат вилам наравне с драконами и придают им демоническое значение; отсюда объясняется и выражение болгарской песни: стара самовила[141]. Валахская сказка рассказывает о драконах, похитивших зрение у одной старушки; добрый молодец нанимается к ней пасти стадо; звуками музыки он побеждает драконов и возвращает старухе зрение, омывши ее глазные впадины в молочном пруде, т. е. дождевой водою. Богатырские кони (кони бога-громовника), напиваясь из вилиных источников, лишаются ног, т. е. пролитие дождя сопровождается падением молний, ибо удары этих последних фантазия древних поэтов сравнивала с ударами конских копыт. Еще яснее указывает на стихийное значение самовил другая болгарская песня: ехал молодец Иван Попов, заступила ему путь-дорогу самовила и хочет выпить его черные очи. Но богатырь не поддался, схватил ее за русую косу, вскинул на своего борзого коня и привез домой; здесь отобрал у нее правое крыло, запер его в ларец и сделал самовилу своей женою. Прошло три года, родила она сына; на крестинах стали просить самовилу, чтобы показала свое искусство в плясках – поиграла малу ‘оро самовилско. Отвечала самовила: «Нек’ ми пущит (Иван Попов) десно крило, тако ‘оро да поигра». Но только что получила она свое правое крыло, как тотчас же улетела. Закричала вслед ей свекровь:
«Дете плачит за леляне,
За леляне, за цицане;
кто будет лелеять ребенка? кто накормит его грудью?» И слышится ответ самовилы: «Как заплачет дитя “за цицане” – я воздою его частой росою, а заплачет “за леляне” – убаюкаю его тихим ветром!» Но если, с одной стороны, вилы, сгущая облака, могли омрачать очи, то с другой, проливая дожди, они прочищали небо от темных туч, выводили из-за них ясное солнце и давали миру свет = зрение. Отсюда возникло верование, что вилы знают источники, обладающие чудесною силою исцелять слепоту. Когда великан – дивский старейшина вынул у Joвaнa оба глаза, ему помогла вила; она быстро прилетела с горы, умыла его водою и сотворила ему очи. По хорутанскому преданию, два брата ослепили третьего, отвели его на высокую гору и там покинули. Несчастный не знал, что делать, но явились вилы и стали говорить промеж собой: «Da bi ov človek znai da bi si zorjinum rosum (росой, падающей на зоре) oči namazal, mam bi pregledal». Слепой омочил свои глаза росою – и тотчас же прозрел[142].
Летучие облака предки наши уподобляли птицам; под влиянием этого уподобления облачным девам приписана была способность превращаться в голубя, утку, гуся и всего чаще в лебедя. Собственно, на этих птицах фантазия остановилась потому, что голубь издревле посвящался громовнику, а гусь, утка и лебедь – птицы водяные; облачные же девы (как известно) признавались нимфами рек и источников и постоянно плавали и купались в их водах. Сверх того, на сближение облачной девы с лебедем наводил самый язык. Выше указано, что эльфы, русалки, вилы и полудницы как духи, вооруженные молниеносными стрелами, являющиеся весною под легкими покровами облаков, согретых и озаренных яркими лучами солнца, представлялись существами светлыми, блестящими, белыми: бjeлa вила, bila pani. Что же касается лебедя (серб. лабуд, чеш. labut’, пол. łabędź, łabęć), то он получил присвоенное ему имя по белоснежному цвету своего пера. Слово это роднится с др. – и сред. – нем. albiz, alpiz, elbez, англос. elfet, ylfet, сканд. âlft, âlpt – cygnus, лат. albus (сабин. alpus), alba = славян, лаба, лабе и первоначально означало «белую» птицу; чеш. lebediti se – ярко белеть. Немецкие alp, elp, älf образовались от того же корня[143]. Так возникли сказания о девах-лебедях, и тем легче было сочетать эти различные представления, что слово «лебедь» в народном говоре большею частию употребляется в женском роде; в нем. albiz, elbez род колеблется между мужским и женским, а в сканд. âlft осиливает последний.
Небесные девы индусов – апсарасы любили смешивать свой человеческий образ с формами, заимствованными у лебедей и уток. У германо-славянского племени представление это пустило глубокие корни и разрослось в многочисленные сказания о лебединых девах. Сродство этих дев с эльбинами несомненно; никсы узнаются по их лебединым или гусиным лапам, которые они тщательно прячут под их длинными платьями; подобно тому сербские вилы оборачиваются и прилетают лебедями, а у наших русалок, по народному поверью, пальцы на ногах соединены перепонкою, как у гуся, что заключают по их следам, какие остаются на мокром песке у берегов рек и источников. Следы эти можно видеть только тогда, когда застигнутые врасплох русалки поспешно бросаются в воду; обыкновенно же они, прежде чем покинуть берег, взметают песок и тщательно сглаживают свои ступни. В связи с указанными поверьями, кажется, следует поставить и доселе уцелевший болгарский обычай бросать самодивам в воду кусок жареного гуся[144]. Богиня-пряха Берта представлялась с лебединою или гусиною ногою, и эта особенность вместе с перенесением преданий о Берте на королеву Бертраду (мать Карла Великого) была усвоена последней, как доказывают ее старинные изображения во многих церквах Франции. В некоторых местностях утверждают, что Берта принимает вид лебедя, а в Баварии – что она является коровою[145]. У богини Фреи была пернатая сорочка, надевая которую она могла совершать быстрые полеты; вместе с Одином ей были подвластны вещие и воинственные валькирии, которые охотно проводили время на берегу моря, занимались пряжею и превращались в лебедей. В англосаксонской поэзии морю дается эпическое название «лебединый путь» (svanrâd). В сказании Эдды о Волюндре находим следующие слова: «Рано поутру нашли они (Волюндр и его братья) на морском берегу трех жен, которые пряли лен; при них лежали лебединые сорочки (âlptarhamir); то были валькирии». Накидывая на себя эти сорочки, они тотчас же улетали лебедями, и одна из них даже называлась Svanhvît (Schwanweiss – белая лебедь) и имела лебединые перья. Валькирия Kâra является в Hrômundarsaga как чародейка; облекаясь в лебединую сорочку, она со звучною песнею носится над рядами сражающихся героев. При ее содействии любимец ее Гельги всегда побеждал в бою; но случилось, что в одном сражении он высоко вознес свой меч, взмахивая им по воздуху, и ранил валькирии ногу; она упала на землю, и с той поры оставило его счастие. Сага о Волюндре (в том виде, как она изложена в старонемецком стихотворении) допускает замену лебедей голубями: три голубки прилетают к источнику и, касаясь земли, оборачиваются девами; Wielant похищает у них платье и не прежде отдает назад, пока одна из них не соглашается стать его женою. Валькирии обладают высшим, божественным ведением: Брингильда сообщила Сигурду все руны, какие только желает знать человек, и научила его понимать чуждые языки и исцелять мазями. В поэме о Нибелунгах находим следующий рассказ: приехали бургунды на берега Дуная, река была в разливе, как переправиться на другой берег? Хаген пустился вдоль берега искать перевозчика; вдруг слышит – что-то в воде плещется, глянул – перед ним купаются белые девы, словно лебеди. Хаген подошел, взял их платья, и одна из дев провещала витязю: «Благородный Хаген! Если отдашь наши платья, мы тебе скажем, чем окончится ваше путешествие». Вслед за тем они начинают предсказывать будущее, и пророчество их вполне сбывается. Этот дар предвещаний принадлежит валькириям как обладательницам божественного напитка (живой воды) и наравне с прочими облачными девами ставит их в разряд вестниц судьбы. На том же основании и лебедь признан был вещею птицею; в не