Нечистая сила и народные праздники — страница 39 из 110

еть». Что цветущие под снегами фиалки и зреющие в зимнюю пору яблоки и земляника принадлежат небесному царству праведных, замкнутому отовсюду демонами зимы, – осязательное доказательство тому находим в старинной саге у Саксона: один король пожелал узнать, где лежит та благословенная страна, в которой даже зимою растения красуются свежею, неувядаемою зеленью, и обрел ее там, куда по смерти должна будет явиться его собственная душа. По свидетельству Краледворской рукописи: души усопших порхают по деревьям, а по словам русской обрядовой песни, «русалочки-земляночки на дуб лезли, кору грызли», т. е., пролагая себе путь в царство блаженных, они грызут облачные деревья острым зубом молнии. Ясно, что все эти предания говорят, собственно, о цветущем рае = вирии или острове Буяне, откуда при начале весны приносятся на землю разнообразные растительные семена. Выше было указано на связь имени Буяна с местами загробного упокоения умерших; на этот святой остров устремлялись души по исходе их из телесной оболочки, и потому, вместе с творческими силами природы, там восседала и грозная птица Смерть. Вкушая в райских садах золотые = моложавые яблоки и гроздия винограда (= вино-нектар), блаженные обретают неувядаемую молодость и живут, не ведая ни старости, ни болезней; теми же благами наделяет их и живая вода небесных источников (jungbrynnen). Предание о стране вечной юности сохранилось и между славянами. Замечательная малорусская сказка о человеке, искавшем «бессмертной земли», повествует, что он пришел к волку, который «пиляе[190] хвостом дуби». «Куды ты, чоловиче, йдеш?» – питае вовк. «Иду, каже, такой земли шукати, щоб не старитьца и не умираты». – «Оставайсь зо мною!» – «А ты ж покы будеш жить, вовче?» – «Поты буду жить, покы сего дуба хвостом не перепиляю». – «А потым умреш?» – «Умру». Человек отправился дальше: «Иде, колы бачыть – аж стоить хатка, а в тий хатци панночки сидят и перед ными скрыньки повнисеньки голок. – “Живи у нас!” – “А вы ж покы будете жить?” – “Поты будем жить, покы уси голки в виках поломаемо”»[191]. Человек пошел к Месяцу. «А ты долго ли проживешь?» – спрашивает его. «Я, каже, так; як мисяц у неби старый, то и я старый, а як вин молодый, то и я молодый». Остался человек у Месяца, прожил лет сто и больше, «а тым часом Смерть усе шукае чоловика», пришла с запросами сперва к волку, потом к панночкам и добралась наконец до Месяца. «“Чого ты прийшла?” – питаетця Месяц. – “За своею душою”. – “То не твоя душа!” – “Ни, моя!” – “Ни, не твоя! Возьми, – каже Мисяц, – ты сего чоловика за ноги, а я за голову, тай розвихаймо: колы у гору полетыть – мий, а колы вниз, то твий!” Узялы и розвихалы, так вин у гору и полетив, да и став зиркою, що коло мисяця у неби видно». Вариант этой сказки, напечатанный в моем сборнике, сообщает несколько других, не менее важных подробностей: спасаясь от зубастой ведьмы, пожирающей живой люд, Иван-царевич приезжает к старым швеям и просит у них пристанища. «Рады бы принять тебя, – отвечали старухи, – да нам самим недолго жить: вот доломаем сундук иголок да изошьем сундук ниток – тотчас и смерь придет!» Заплакал царевич и поехал дальше; на дороге минует он Вертодуба и Вертогора: первый должен умереть, как скоро повыдергивает все дубы с кореньями, а последний – когда перевернет все горы. Наконец, после долгого странствования, приезжает царевич к Солнцевой сестре; она его приняла, кормила-поила, давала ему моложавые яблоки. Сгрустнулось однажды царевичу, захотелось побывать дома; прибыл он на родину, но там уже все было съедено – оставались одни голые стены, а злая ведьма точила на него свои острые зубы. Иван-царевич обратился в бегство. На пути старые швеи подарили ему хусточку, и как только царевич махнул ею – позади его стало широкое озеро; а когда проехал он мимо Вертодуба и Вертогора, эти богатыри заложили дорогу грудами вековых дубов и высокими горами. Ведьма переплыла озеро, продралась через леса и горы и уже стала нагонять царевича, как он прискакал к теремам Солнцевой сестры и закричал: «Солнце, Солнце! Отвори оконце». Солнцева сестра отворила оконце, и царевич вскочил в него вместе с конем. Ведьма требует выдачи царевича и вступает в спор с Солнцевой сестрою. «Пусть же, – говорит она, – Иван-царевич идет со мной на весы; кто кого перетянет!» Пошли на весы; на одной стороне стал царевич, а на другую полезла ведьма: только ступила ногой, так Ивана-царевича вверх и подбросило, да с такою силою, что он прямо попал на небо, к Солнцевой сестре в терема; а ведьма-змея осталась на земле[192]. Вертодуб, или мифический волк, пиляющий хвостом дубы, и Вертогор = великаны, рушители облачных лесов и гор; старые швеи – небесные пряхи, девы судьбы, которые обитают при источниках райского древа и ткут облачные покровы; подаренная ими хустка = туча, проливающая дождевое озеро. В страну бессмертия, в этот пресветлый рай или царство Солнца, душа человека несется через воздушные пространства, занятые облаками и тучами; а за нею гонится поедучая ведьма-Смерть, царица мрачного ада (= Гелла), стараясь захватить ее и увлечь в свои вертепы. Если душа обременена тяжкими преступлениями и грехами – ей не избегнуть плена; праведная же достигает небесных теремов (Асгарда), где властвует богиня утренней зори и всеобновляющей, вечноюной весны (Солнцева сестра = Фрея, Гольда, Лада; отворяемое ею окно – метафора дневного рассвета, Goldtor) и, вселяясь в царство блаженных, блестит оттуда яркою звездою. Весы указывают на загробный суд, ожидающий человека по смерти, когда взвешиваются его добрые и злые дела, и, смотря по тому, какая сторона перетянет, душа его идет или в рай, или в пекло. По указанной выше связи царства усопших с ночью и месяцем богиня, управляющая этим царством, представляется восседающею на луне; а как создательница облачных и ночных покровов, помрачающих небесный свод, она признается пряхою. В немецких землях крестьяне усматривают в пятнах луны изображение пряхи с веретеном в руках, которая попала туда за то, что пряла в воскресенье при лунном сиянии; иные же отождествляют луну с ликом Марии Магдалины (вместо Пречистой Девы) и в пятнах этого светила узнают следы ее покаянных слез. В Альтмарке думают, что Marienfäden (sommerfaden – летучая осенняя паутина = пряжа, изготовляемая эльфами) выделываются искусными пряхами, обитающими на месяце; в других же местностях их считают за остатки гробового савана, который сбросила с себя Божия Матерь при своем вознесении на небо. В период бабьего лета, при ясном сиянии солнца, шествует по горам и лугам святая Мария (= Гольда, Фрея) в сопровождении многочисленных дев-эльфов (т. е. душ усопших); впереди каждой девы летит ангел с золотой прядкою, тянет серебристо-шелковые нити и расстилает над землею небесную пряжу. То же предание уцелело у люнебургских славян; по их словам, на месяце сидит пряха, вертит колесо и прядет тонкие белоснежные нити, которые при самом конце лета падают на землю легкою паутиною; пряху эту можно видеть во время полнолуния. Облака-ткани приготовляются богинею загробного (= небесного) царства и сопровождающими ее грозовыми гениями; как существа стихийные, как цверги и мары, души усопших принимают участие в этой работе и сами облекаются в изготовленные ткани. Длинные, белые, развевающиеся по ветру сорочки небесных дев и эльфов – не что иное, как метафора облачных одеяний, озаренных летним солнцем. В применении к теням блуждающих мертвецов одеяния эти получили значение гробовых саванов. Наши русалки, показываясь на Троицкой неделе, выпрашивают себе при встрече с бабами и девками белых рубах и намиток, и доныне крестьянки вешают для них по деревьям мотки ниток, полотенца и сорочки. Едва ли не под влиянием этих воззрений возник обычай окутывать усопших длинными белыми саванами, постилать внутри гроба белую пелену и самого покойника обматывать холстом (ср. сказания о сорочке, которую прядут и ткут парки для каждого человека и которая приносится покойником на тот свет как история его земной жизни, представляемая на суд богов). Сродство усопших с эльфами и богиней-пряхою свидетельствуется еще следующими поверьями: в Воронежской губ. считают за грех мыкать мычки и прясть кудели в пятницу, ибо чрез это оскорбляются покойные родители, так как шелуха и кострика легко могут засорить их светлые очи; в Курской губ. крестьянки ничего не шьют в поминальные дни: по их мнению, кто шьет в эти дни, тот своею иглою колет покойникам глаза. Означенные поверья первоначально относились к тем облачным тканям, изготовление которых помрачает ясные звезды = эти очи блаженных предков, кротко взирающих на землю из своих небесных обителей. Те же домашние работы (прясть, ткать и шить) воспрещаются по пятницам, чтобы не исколоть иглами и веретенами мифической Пятницы и не запорошить ее пречистых глаз; Пятница же соответствует Фрее и Гольде, богиням, в свите которых тени усопших шествуют в загробный мир. Облачная ткань (покров, одеяние, ковер-самолет) есть именно та пелена, на которой душа, по смерти человека, возносится в царство блаженных. По свидетельству народных стихов, ангелы, являясь за праведною душою, принимают ее на пелену и несут на небо; подблюдная святочная песня «по городу хожу, полотенцем стелю» предвещает смерть, т. е. указывает на путь в загробное царство, так как всякая дорога, ведущая в дальнюю сторону, на метафорическом языке сравнивалась с разостланным полотном. Моравские песни приписывают вознесение праведных душ на небо Пречистой Богородице или святой Анне; являясь к одру умирающего, они изрекают: «Chyć se, dušo, meho plašča, půjdžemy před Pana Krista» или: «Chyt’ se, duše, meho křidla (крыло = покров), poletime v rajské sidla»[193]. В Тверской губ. каждому покойнику дают в руки полотенце; в других местностях, когда везут умершего в церковь, то гроб его покрывается белою пеленою, а дуга, вожжи и повода обвиваются холстом. Гроб принято опускать в могилу на холстах или ручниках, которые потом достаются священнику и дьякону; к могильному кресту прикрепляют кусок полотна или белый плат; тотчас по кончине кого-либо из членов семейства поселяне вывешивают полотенце из окна избы на улицу, которое и остается здесь до истечения шести недель, т. е. до того времени, пока душа не отлетит из сего мира на тот свет; после шестинедельного срока полотенце это отдают нищим. Когда совершаются годовые поминки в честь всех усопших родичей, незримо присутствующих при этом обряде, – хозяин по окончании трапезы открывает окно, распускает на улицу холст и приглашает покойников возвратиться в свои загробные жилища по разостланному полотну: «Ступайте с Богом! Вот тут будет вам помягче!» В день годовщины усопшего, при совершении литии, могилу его покрывают холстиною.