[406] и на яблоцех, болезти ради; все убо то невежди деют и держат у себя от отец и прадед, и в том безумнии гинут». В грамоте на основание Львовского братства (1586 г.) сказано: «А если бы был который поп чаровник или ворожбит книжный, или ворожку и волшебницу, або чаровницу при церкви держал, или в месте, или в селе, или бы сам до ворожек ходил или кого посылал… оповедати его епископу, да приметь суд по правилом святой отец». Здесь, конечно, указаны случаи – не только возможные, но и бывалые в жизни. Процессы о вынутых травах, кореньях, заговорных письмах и других волшебных снадобьях составляли в XVII веке весьма обыкновенное явление. В 1666 году послан был в Кирилло-Белозерский монастырь, на исправление, посадский человек Аничка Громников за то, что учился «заговорным словам» – с целию отомстить недружбу; велено было везти его скованным и бережно, а в монастыре держать под началом до государева указу. В тревожное время восстания Стеньки Разина известны два случая сожжения за чародейство (1671–1672 гг.). Когда Юрий Долгорукий двинулся с войском к Темникову, то жители вышли к нему навстречу с крестами и иконами, молили о прощении и выдали двух попов как главных заводчиков смуты и старицу, которая «войско себе сбирала и с ворами вместе воровала, да с нею же принесли воровские заговорные письма и коренья». Воевода приказал их пытать и огнем жечь, и «вор-старица в расспросе и с пытки сказалась: зовут ее Аленою, родиною де она города Арзамаса Выездные слободы крестьянская дочь и была замужем тое ж слободы за крестьянином, и как де муж ее умер – и она постриглась и была во многих местех на воровстве и людей портила; а в нынешнем 1671 году пришед она из Арзамаса в Темников и сбирала с собою на воровство многих людей… и стояла в Темникове на воевоцком дворе с атаманом с Федькою Сидоровым и его учила ведовству». Попов повесили, а «вора-старицу за ее воровство и с нею воровские письма и коренья» сожгли в срубе. Точно так же в Астрахани был заживо сожжен бунтовщик Кормушка Семенов – за то, что у него найдена тетрадка с заговорами. В 1674 году в Тотьме сожжена в срубе, при многочисленном стечении народа, женка Федосья, оговоренная в порче; перед самою казнию она заявила, что никого не портила, а поклепала себя при допросе, не стерпя пытки. Судебный розыск сопровождался в эту эпоху страшными истязаниями; жестокость пыток была такова, что, с одной стороны, она действительно вынуждала обвиняемых к оговариванию себя в небывалых преступлениях, а с другой, заставляла их прибегать к помощи чар и заклятий, дабы тело свое сделать нечувствительным к боли. Так, в 1648 году устюжанин Ивашка, прозвищем Солдат, когда во время розыска вынули у него из-под пяты какой-то камень, повинился, что сидел с ним в тюрьме разбойник Бубен и учил его ведовству – как от пытки оттерпеться; надо-де наговаривать на воск эти слова: «Небо лубяно и земля лубяна, и как в земле мертвые не слышат ничего, так бы имярек не слыхал жесточи и пытки!» В разрядной книге 1675 года записаны два кратких известия: одно – о Григории Косагове, на которого духовник его подал извет, будто он держит у себя еретические книги, и по тому извету царь приказал Косагова послать к патриарху для исследования и очной ставки с обвинителем; другое – о боярине князе Федоре Куракине, которому велено было не съезжать со своего двора до государева указу – за то, что он держал у себя в доме «ведомую вориху девку Феньку, слепую и ворожею»; самую Феньку, вместе с дворовыми людьми Куракина, велено было пытать жестокою пыткою комнатным боярам да дьяку тайных дел, и которых людей станет она оговаривать – тем давать с нею очные ставки и пытать их накрепко. В 1677 году приведен был в съезжую избу бобыль Олонецкого уезда Калинка Ортемьев, и вынуты у него из узлов: травы, коренье, табак, кость жженая с воском, змея и летучие мыши; а в расспросе и с пытки показал, что все эти снадобья дал ему коновал Симон-немчин. Велено было пытать его вторично и допрашивать с великим пристрастием и что он покажет – о том донести государю. Чем кончилось это дело, неизвестно. Другой подобный же процесс, вызванный волшебными «узлами» (наузами), был в 1680 году. Иноземец Зинка Ларионов сделал донос на нескольких крестьян в лихих кореньях и подал в приказную избу поличного «крест медный да корешок невелик, да травки немного – завязано в узлишки у креста». Из числа обвиняемых Игнашка Васильев признал крест своим и на расспросе показывал: корень тот «девесилной, а травка де ростет в огородах, а как зовут ее – того он не ведает; а держит он тот корешек и травку от лихорадки, а лихих де трав и коренья он не знает и за дурном не ходит». По осмотру посадского человека Якушки Паутова оказалось, что корень именуется «девятины – от сердечные скорби держат, а травишко держат от гнетенишные скорби (лихорадки), а лихаго де в том ничего нет». Другой подсудимый объявил, что ему положили в зеп травы в то время, как он был на кружечном дворе пьяный, в беспамятстве. Крестьян, оговоренных иноземцем Зинкою, пытали, а потом били батогами, чтоб вперед неповадно было напиваться до беспамятства и носить при себе коренья[407].
Обвинения в чародействе нередко возникали из чувства личного недоброжелательства, ненависти и мести; при этом хватались за первое неосторожное слово, сказанное в раздражении, запальчивости, спьяну или ради шутки. От времен царя Алексея Михайловича дошло до нас судное дело между Никитою Арцыбашевым и Иваном Колобовым. Сначала Арцыбашев в поданной им челобитной обзывал Колобова кудесником и утверждал, будто видел у него «волшебные заговорные письма», которыми тот испортил его жену и околдовал бояр и воевод; а потом противники помирились и подали заявление, что желают прекратить это дело, что Никита возбудил его затейкою, исполняя свою недружбу, так как между ними и допреж сего были многие тяжбы в поместном приказе и взаимные иски о бесчестье. В 1636 году в ошмянскую гродскую книгу записана жалоба арендатора еврея Гошка Ескевича на крестьянина Юрка Войтюлевича: был Юрко у него в доме, пил горелку со своими знакомыми и задумал сделать ему зло – «здоровья позбавити». Как только вошел Гошко в светлицу, то Юрко «с чародейскою приправою» подал ему из своих рук стакан водки, молвя: «Привитайте!» Жид взялся за стакан, но с великого страху руки у него затряслись, и он пролил горелку. Тогда Юрко погрозил ему пальцем и сказал: «Это тебе не пройдет даром!» – а Гошко, припомнив, что на него Войтюлевича «от многих людей поголоска идет, же чарами своими шкодит», начал протестовать перед людьми на тот случай, если бы ему, его жене или деткам учинился какой ущерб в здоровье. «Что ж с того? – отвечал Юрко. – На мне не все угонишь!» На ту пору вошел в светлицу сын хозяина, четырехлетний мальчик; люди же сказывают: «кгды чаровник при своих делах будет удареный», то его чары будут недействительны, и потому Гошко бросился на Юрка и стал его бить; их тотчас же развели, и Юрко отправился домой. Как нарочно, к вечеру того же дня сын еврея Гошка впал в тяжкую болезнь, которая (как свидетельствует сделанный осмотр) так иссушила его, что только и остались кожа да кости. Виновником этой болезни отец признал Юрка Войтюлевича и подал на него жалобу; как велось это дело и чем оно окончилось, мы не знаем. В книгу полоцкой ратуши 1643 года занесен процесс по обвинению в чародействе Василия Брыкуна. Обвинителями его были полоцкие мещане: а) Януш, сын Толстого, жаловался, будто Василий Брыкун, прийдя на Велик день с улицы, делал на стенах нарезки и похвалкою своею чаровницкою молвил жене Якова Толстого: «Конечне сгинешь! Не того зацепила!» Так и случилось: «мусела она на тот свет идти, нарекаючи на Брыкуна». b) Яско Павловович доносил: поссорился он с Брыкуном, и тот молвил ему в очи: «Ты, Яско, сгинешь с маетностью своею, также и дом твой; будешь волочиться – где день, где ночь!» И что же? Слова эти сбылись в течение одного года. с) Иван Бык подал заявление, что Брыкун похвалялся перед ним, его женою и детьми: «Будете один от другого, увадзевшись з’ собою, бегать з’ дому своего!» – и вслед за тем двое сыновей его ушли неведомо куда, да и с женой та же беда: «бежит на лес, детей своих не любит!» Как-то Бык стал усовещевать Брыкуна: «Незбожный человече! Покуль я того маю терпеть от тебе, што мои дети и жена будут бегать?» А случилось то у ворот, где были складены дрова. «Не только жена и дети, – отвечал Брыкун, – но если скажу на тые дрова, которые склал ты под моею стеною, заразом и з’грунту выверну их вон!» И в ту же минуту дрова действительно полетели сажени на три от земли. d) Исаку Кондратовичу молвил однажды Брыкун: «Ты конечне за два годы усе твое добро з’ дому як метлою выметешь, и сам вязенья натерпишься!» Так и сталося: в тот же день вечером издохла у него корова, а в продолжение года погибло до тридцати лошадей, коров и свиней, и сам он попал в тюрьму. А лиходей еще насмехается: «Знай, говорит, Брыкуна! Не сварься со мною; ото ж тобе за мое!» е) Мещане слободы Белчицкой Хома Гуща и Петр Демидович заявили, будто покойный Аникей Кожемяка хворал целый год; а умирая, говорил: «Ни от кого иду на тот свет в той моей хворобе, только от Брыкуна!» Когда они передали эти слова Брыкуну, то он «витал Демидовича пивом по полудню, а до вечера трохе не разорвало его, аж мусили люди Брыкуну кланяться, абы одходзил». Обвинители подтвердили свои изветы присягою. Выставленные ими свидетели показали: а) Павел Иванович – что восемь лет тому назад умер у него отец и при последнем своем издыхании нарекал на Брыкуна: пил он с Брыкуном горелку, и с того приключилась ему болезнь, а когда скончался – тело его распухло. b) Игнат Семенович: «Готовили у нас на дому пиво; на ту пору пришел Брыкун – и пиво испортилось (się zepsowalo, że przez рięć dni jak braha chodziło); вылили его свиньям, но и свиньи подохли! Стал я на Брыкуна сердиться, а он пригрозил мне: ты и сам высохнешь!» с) Василий Харакович: «Позвали меня в гости на мед; был там и Брыкун с женою; я обнял его жену, а он закричал: облапь ты лучше печку! – и в т