Небо было низким, будто придавливало к земле. Между деревьев мерцала тень. Не тень зверя – скорее пустота, принявшая очертания. Она не гналась. Она шла. И потому была страшнее.
Когда он увидел теремок – он не обрадовался. Он не поверил в него. Он подумал: «Это мираж. Или ловушка». Но лапы вели вперёд.
– Кто в тереме живёт? – спросил он, задыхаясь.
Дверь отворилась.
Внутри – тепло. Мышка у печки. Лягушка у окна. Оба молчат. Смотрят на него. В их взгляде – не радость. Не страх. Принятие.
– Живём, – сказал голос, будто сразу из-под пола, и из потолка, и из него самого.
Он вошёл.
Сначала – тишина. Потом – голоса. Тихие. В углах. Под потолком. Внутри подушки. Внутри ушей.
На третий день он начал различать слова. Они говорили: «Ты бежал. Ты прибыл. Ты нашёл.»
Он не спал. С каждым часом теремок будто изменялся. Углы становились кривее, как будто стена не вмещала что-то, что двигалось внутри неё. Лестница, которой не было, вела на чердак.
Он поднялся туда ночью.
Чердак был пуст. Но в центре – зеркало. Закопчённое, древнее. Рама – из дерева, покрытого резьбой. Резьба двигалась, когда не смотришь.
Он заглянул в зеркало. И увидел берёзы. Лес. Себя – бегущего. Он закрыл глаза. Открыл – и снова зеркало. Только теперь в нём – теремок. И он – стоит за его спиной. В окне.
Он обернулся – пусто.
Но зеркало осталось. Он спустился. Не сказал другим. Они не спросили. Они знали.
На утро он проснулся от запаха гари. Но в доме было холодно. Он пошёл на кухню – и увидел, что стены покрыты сажей. Не в пятнах – целиком. Будто ночь легла на них изнутри.
Он открыл дверь – чтобы выйти на крыльцо. Но за дверью – не лес. За дверью – коридор. Узкий. Как могила.
Он закрыл дверь. Отошёл. Дверь за ним растворилась в стене. Осталась только щель.
На пятый день он услышал, как кто-то шепчет в берёзах. Он подошёл к окну. Там – ничего. Только стволы. Белые. Но их стало больше. Как будто дом теперь стоит не на поляне, а среди чащи.
Он открыл окно. И услышал голос. Свой. Он звал себя.
– Вернись.
Он не ответил. И окно закрылось само.
На шестой день чердак пропал. Зеркало появилось на кухне.
Он заглянул в него – и увидел не себя. А мышку. И лягушку. И они смотрели на него. Но изнутри зеркала. Они улыбались.
Он отшатнулся. Обернулся – и увидел их у печки. Как прежде. Но он знал: они уже не здесь. Они – там. В зеркале.
Он тронул своё лицо. Оно было холодным.
Теперь он тоже молчал. Теперь он тоже ждал.
А в теремке открылась новая комната. Она была покрыта мехом. Изнутри.
Дом рос. Глубже. Шире. Тише.
Скоро прибудет следующий.
Глава IV. Хитрость под шорохом
Лиса шагала по лесу, что казался ей чуждым и переменчивым. Ветки шуршали под лапами, и казалось, что каждое движение разносится эхом в бесконечной пустоте. Она не помнила, как попала сюда – словно её волокли невидимые руки, что тянули всё глубже в чащу.
Поляна перед ней открылась внезапно, как разрез на ткани реальности, и на ней стоял теремок – не простой дом, а нечто живое и тёмное. Его стены казались впитывающими свет, окна – бездонными, а дверь – призывом, что было невозможно отвергнуть.
– Кто в тереме живёт? – прошептала лиса, голос её трепетал от неведомого страха и предчувствия.
Ответа не последовало, только дверь медленно приоткрылась, впуская холод и мрак внутрь. Она вошла.
Внутри на неё смотрели трое – мышка, лягушка и заяц. Их взгляды были пусты, лица – неподвижны, словно маски. Лиса ощутила, что стены дышат и скручиваются, словно живое существо, и её тело начало сжиматься в страхе.
– Живём, – прозвучал голос, будто исходящий отовсюду и ниоткуда. – Живи и ты.
Первая ночь была бесконечной. Шёпот стен обволакивал её, ветви деревьев стучали в окна как когти. Она не могла заснуть, чувствуя, как сама начинает растворяться в этом доме.
На второй день она заметила, что на стенах появляются узоры – то ли рисунки, то ли глаза, что следят за каждым её движением. Внутри тела шевелилось нечто холодное и чужое.
На третий день ей приснились сказки, где лиса всегда обманывала и побеждала. Но теперь она поняла – здесь никакая хитрость не спасёт. Дом не терпит лжи и обмана, он поглощает все души, превращая их в свои части.
Под вечер, взглянув в окно, лиса увидела искажённое отражение – лицо, похожее на её, но изогнутое и зловещее. Из отражения на неё смотрела чужая улыбка, холодная и жестокая.
Она поняла – скоро станет частью теремка, ещё одним шёпотом в его стенах. А дом – лишь ждал следующего гостя.
За окном зашуршал приближающийся зверь – это был волк.
Глава V. Холодный вой в тени
Волк шагал по лесу, где каждое дерево казалось безжизненным, а тени сгущались, словно хищные взгляды. Лес не был ему родным – он был чуждым, мёртвым, наполненным шёпотами, что пронзали его кожу холодом.
Он не знал, зачем идёт, лишь двигался вперёд, ведомый каким-то внутренним зловещим зовом, что тянул его к теремку, где уже жили другие.
Когда поляна открылась перед ним, он увидел теремок – он вырос, исказился, стал больше и страшнее. Окна не светились, а будто поглощали свет, а стены дышали, шевелились, как живое тело.
– Кто в тереме живёт? – прогремел голос волка, тёмный и глубокий, с отголоском веков.
Ответом была тишина. Потом дверь открылась, и он вошёл.
Внутри сидели мышка, лягушка, заяц и лиса. Их глаза – пустые, а тела словно заперты в паутине времени. Волк почувствовал, как дом тянет его внутрь, заставляя забыть о свободе.
– Живём, – раздался голос, и он был уже не просто словом, а приговором. – Живи и ты.
Первая ночь для волка была болезненной. Он слышал голоса, что неслись из стен, шепот ветра, что превращался в вой, и чувствовал, как его тело меняется, растёт что-то чуждое и тёмное внутри.
На второй день он заметил, что в доме появились новые узоры – линии, что двигались, как кровь по венам, и пульсировали в такт его сердцу.
На третий день его сны наполнились ужасом: лес горел, животные кричали, а теремок поглощал всё вокруг, превращая жизнь в бесконечный кошмар.
Взглянув в окно, он увидел не лес, а отражение собственного искажённого лица, покрытого шрамами и тенями, и понял – назад дороги нет.
Он стал частью теремка.
И дом снова вырос.
На горизонте появлялся последний – медведь.
Глава VI. Тело теремка
Медведь пришёл тихо, и лес замолчал. Ветер перестал шевелить листья, и даже тени затаили дыхание. Он был последним, кто ступал на эту поляну, где стоял теремок – теперь уже не дом, а чудовище, сросшееся из страха и отчаяния.
Дверь, будто живое существо, распахнулась перед ним. Внутри – мышка, лягушка, заяц, лиса и волк. Они сидели безжизненно, пленённые стенами, которые уже перестали быть просто деревом.
– Кто в тереме живёт? – произнёс медведь низким, гулким голосом. Он знал ответ, но знал и то, что теперь назад дороги нет.
– Живём, – раздалось повсюду, голос становился всё сильнее, проникал в каждую клетку тела. – И ты живи.
Первая ночь была последней. Медведь ощутил, как стены сливаются с его телом, как древесина прорастает в его плоть, как земля и камень становятся костями. Он больше не был медведем – он стал сердцем теремка.
На второй день дом начал менять форму – он рос и стонал, словно пробуждаясь. Ветер завыл, а земля под ногами дрожала, впитывая новую силу.
На третий день медведь понял – теремок стал целым существом, единым телом, живым и безжалостным. Его глаза были окнами, дыхание – сквозняком, а голос – ветром, что разносился по лесу.
Он – медведь – стал хранителем и воплощением этого нового мира.
Теремок больше не был лишь сказкой. Он был правдой. Он был кошмаром, что жил в каждом шорохе и каждом взгляде.
И он ждал новых гостей.
Три поросенка
Глава I. Кровь под соломой
На краю гниющего леса, где деревья гнулись, будто слышали зов других миров из под земли, а болотная вода плескалась об их гнилые корни, стояла изба из соломы. Нет, не просто стояла – дрожала, как живое существо. Хлипкие стены её, связанные гнилым шпагатом и молитвами, казались издалека туманом, выдохом чего-то больного и умирающего. В этой постройке жил первый поросёнок – имя его было Ниф-Ниф.
Ниф-Ниф был суетлив, нервозен, с глазами, которые часто метались по углам, будто там всегда кто-то был. Он не знал, откуда в нём эта тревога, но с раннего детства чувствовал холод, даже летом. Братья – Наф-Наф и Нуф-Нуф – смеялись, когда он говорил, что лес шепчет ночью, что трава шевелится в такт невидимому дыханию. Они строили свои дома – из дерева и камня – и считали, что соломенная хижина Ниф-Нифа – просто глупость и результат его лени. Но не знали они, что Ниф-Ниф выбрал солому не из лени, а по наитию.
Однажды, в туманный вечер, когда солнце, освещало землю мертвым светом сквозь облака, в дверь его хижины постучали. Не скреблись, не рычали – постучали.Вежливо. Тремя ударами. Как в дом где прощаются с покойником. Ниф-Ниф на секунду замер, прислонил ухо к двери. Шорох… затем тишина. Потом – голос, тихий, вкрадчивый, словно змея шептала в ухо:
– Поросенок… пустишь?
Он не ответил. Взял нож – старый, ржавый, больше напоминающий клык, – и поднёс к груди. Он не умел драться, но помнил, что нож даёт ощущение силы. Голос за дверью снова:
– Я видел твои сны, поросеночек. Видел, как ты в гниющем овраге плакал. Видел, как мать твоя смотрела без глаз. Помнишь?
Он не помнил, но тело его вспомнило. В животе заворочалась пустота, как если бы что-то проснулось в нём. Он сделал шаг назад.
Снаружи – снова стук. Но теперь не по дереву – по костям. Будто чья-то лапа, хлестнула по черепу, прибитому к двери.
– Если не пустишь… я подую.
Ниф-Ниф судорожно выдохнул, сжимая нож. Стены заскрипели. В комнате стало пахнуть сыростью, болотом и… смертью. Он понял: волк пришёл. Не обычный волк, что охотится в чаще, – Тот Волк, о котором в деревне не говорят, только молятся о спасении от него, не называя по имени.