- Ну как с ней общаться? - недоуменно пожаловался клетчатый.
- Как хочешь, твои проблемы, - ответил старший. - Я тебя общаться учил, так что работай.
- Не плачь, - неожиданно ласково попросил он...
Клетчатый ловко вывернулся из-за стола, неспеша приблизился и осторожно, едва касаясь, приобнял женщину. Погладил волосы.
- Ну не плачь, не плачь, - прошептал искусительный. - Это ведь моя работа, Оля. Всего только работа. А так я добрый. Я хорошо к тебе отношусь. И ты очень славная, честная слово. Просто с мужем не совсем повезло. Я прав, Оленька? Ну не реви, не надо.
Клетчатый утешительно чмокнул неудачницу в щеку и заглянул ей в глаза. Ох, что там было-то! И радость, и слезы, и небо, и голубая синь, и Европа, и Австралия, и все другие континенты, включая знаменитую Антарктиду. Так-то вот, если вдумчиво приглядеться. Клетчатый изучающе смотрел и видел. В свои сорок она держала в глазах весь мир.
- Вы не обманываете? - по-детски доверчиво спросила она.
- Ну что ты, - ответил интимный, едва не касаясь губами мочек ушей.
- Я верю, - коротко сказала она.
- Мы ведь друзья? - с напускной строгостью спросил он.
- А вы как думали?
Ольга Николаевна улыбнулась. И клетчатый улыбнулся (он обладал величайшим даром). Вслед за ним растянулся в улыбке начальник, а уж вслед за ним-то начал строить рожицы остальной народ. Даже Смурнов по-доброму улыбнулся. Он не видел в случившемся ничего обидного и плохого.
- Давай поговорим? - предложил обаятельный.
- Ну конечно, - согласилась она.
- У тебя действительно были с мужем сексуальные нелады? - допытывался родной.
- У кого не было? - вздохнула она.
- Я знаю, у кого не было, - сухо ответил он. - Взять хотя бы мою жену. Ладно, не суть. Как у тебя с другими мужчинами?
- Это важно?
- Ну разумеется.
- Никак.
Постояли в смущенной тишине.
- Ну а зачем давить энергетику сына?
- Я не поняла.
- Ну Бог с тобой. Скажи, зачем травить Пуха?
- Я больше не буду, - сказала она, сдерживая слезу. - Честное пионерское.
- Врешь, поди, - не поверил правильный.
- Простите меня, пожалуйства, - говорила она, подражая хорошей девочке. - Я исправлюсь.
- Понятно, что исправишься, - хохотнул легковерный. - Скажи, зачем травить, когда можно подарить в хорошие руки?
- Я понимаю, что сволочь, - без слез всхлипывала она. - Но Леша не хотел отдавать. Если котенка подарить, он бы обвинил меня.
- Некрасиво как-то, - обронил задумчивый. - Впрочем, некрасивые поступки вытекают из некрасивой жизни. Очень скучный закон. А сын на отца похож?
- Чем? - не поняла Ольга Николаевна.
- Да всем.
- Чем-то похож, но не всем, - говорила она. - Но ходят одинаково, и говорят одинаково, и спят. Бред несу. Они по-разному, конечно же, спят и ходят, и тем более говорят - по-разному, но что-то общее есть. Трудноуловимое, но заставляющее говорить о сходстве там, где им и не пахнет. Запутано говорю?
- Да все ясно, - сказал понятливый. - Все очевидно. Так бывает. А друзья у Леши водились?
- Как у всякого обычного человека, - не поняла она. - Имелись у него друзья в детстве, в юности, потом. Он ведь нормальный человек.
- А что-нибудь яркое помнишь из его жизни?
- Не могу сразу сообразить. Было, конечно, яркое. Только сразу не вспоминается.
- А скандалы можешь описать?
- Нет. Их-то зачем помнить?
- Не знаю. Может быть, для коллекции. Ругалась с ним?
- Все ругаются.
- Брось ты. Я на близкого человека ни разу не кричал. Голос не поднимется. Убить вот могу, близкого в том числе. А ругаться не могу. А ты ругалась. Помнишь хоть, чего с Лешей не делили?
- Да хорошо мы жили. Спорили только по пустякам.
- У вас все пустяки, - обвинительно сказал сильный. - У вас ничего серьезного. Человек по жизни на херню запрограммирован, а у вас пустяки. Вы даже не осознаете, что люди на что-то запрограммированы. Вообще людей не осознаете. Да ведь?
- Я исправлюсь, - клялась Ольга Николаевна, искренне подражая маленькой девочке.
- Да поздно, мать вашу! - взвился безумный.
- Успокойся, - посоветовал мужчина в черном костюме, отрывая взгляд от бумаг. - В конце концов, не наши проблемы.
- Да там ошибка, - убежденно говорил клетчатый.
- Там не ошибка, - ответил бумаголюбец. - Там все правильно. Там ошибок в принципе не бывает. Тебе надо просто работать, а не увлекаться эмоциями. Тебе не надо показывать себя и учить людей жизни, то и другое просто смешно. Надо что-то делать и параллельно думать. Я посмотрел все бумаги, относящиеся к жизни Смурнова: школьные сочинения, институтские рефераты, два рассказика, пара писем, рисунки, черновики, медицинскую карточку. Там тоже ничего. Но на этом следствие не кончается.
- Да посмотрите на него, - доказывал свое клетчатый.
- Я смотрю, но не вижу, - признался начальник. - Значит, плохо смотрю.
- Может быть, следственный эксперимент?
- Да ну его, - отмахнулся грузный. - Перед нами лежит человеческая жизнь. Целиком, понимаешь? Все эксперименты уже содержатся в ней. Надо просто что-то достать, извлечь, уцепится.
- Но ведь это однозначная жизнь, - спорил настойчивый.
Ольга Николаевна смотрела на них в боязливом непонимании. Австралия в ее глазах постепенно потухла, и осталась только сжатое немолодое существо, пришедшие в мир женщиной, познавшее мужчин, воспитавшее сына, попавшее в холодный зал заседаний.
- Это неоднозначная жизнь, - с тенью раздражения сказал грузный. Иначе нам делать нечего. Все решилось бы на другом уровне.
- Вы о чем? - сбивчиво подал голос Смурнов.
- О тебе, - сказал грузный, открыто и не мигая изучая его глаза.
- Со мной что-то сделают? - в сотый раз спросил он.
- С тобой что-то сделают, - подтвердил главный.
- Я умоляю вас, объясните. Где я? Зачем? И самое главное, зачем со мной что-то делать?
- Сколько вопросов-то, я шизею, - удовлетворенно произнес клетчатый.
- Знаешь, Смурнов, - грузно сказал второй, - зачем тебе что-то знать? Ну вот смотри, ты жил жил в конкретное время в конкретном месте, Россия второй половины двадцатого века. Что ты знал о времени и месте, в котором жил? Толком - ничего. Ты так же не знал, где ты жил, зачем и кто тебя окружает. Между тем ты как-то жил. И как тебе представлялось, жил единственно верным способом. Потому что верный-то способ всегда один, и если ты знаешь более верный способ - им и живешь. Так вот, ничего ты не знал и знать не хотел. А сейчас вдруг прорезалось желание познавать. Вот я и спрашиваю: а на хрена тебе? Ответь, Смурнов. Я прошу.
Но он закрыл лицо руками и никому ничего не сказал.
- А не посадить ли Ольгу Николаевну на цепь? - раздумчиво сказал грузный.
- Нет! - крикнул Смурнов.
- Значит, не посадим, - подытожил руководитель. - Не хочешь, так не посадим. Сыновний, как никак, долг. Святое чувство, как не выкручивай.
- Какие ментальные поля? - бормотал капризный. - Какой свет? Какие точки потенциальностей? Дерьмо, сплошное дерьмо. Врут они.
На него посмотрели, и он умолк.
- Там Лев Генрихович следующий, - напомнил синеокий и белокурый.
- Хватит на сегодня, - сказали левому.
12
Пришел сон, а вместе с ним заявился Понтий Пилат. Вместо мантии с красным подбоем он носил камуфляж и чисто матерился по-русски.
- Что, сучонок, грустишь? - поинтересовался Понтий.
- Да так себе, - неопределенно ответил Смурнов.
- Ты не отнекивайся, - наставительно сказал прокуратор. - Ты как есть говори.
- А чего говорить? - не понял Смурнов. - Сам, наверное, видишь.
- Я-то вижу, - хохотнул Пилат. - А ты, осленок мой?
- Иди-ка отсюда.
- Сейчас пойду, - согласился он и тренированно ударил кулаком в грудь собеседника.
- Я исправлюсь, - пообещал Смурнов.
- Я знаю, - задумчиво сказал Пилат, поглаживая костяшки. - Я все знаю, Смурнов. Я не просто верю, что ты исправишься. Я уверен в этом, потому что с юности наделен знанием. Но легкого мордобоя ты заслужил, невзирая на грядущее исправление.
Он бил Смурнова, трепал, валял, ронял его на пол и вытирал Смурновым подножную пыль. Затем ставил на ноги и головой выстукивал на стене боевые марши. А затем снова бросал вниз, начиная трепать и валять.
- Уйди, - хрипел Смурнов.
- Неужели сам не можешь ничего сделать? - изумился Пилат. - Подумай, осленок мой. Авось чего и надумаешь. А не надумаешь, как пить дать порешу. В воспитательных целях. Так что постарайся, а то придет осленку полный стабилизец.
Сознание взорвалось и рассыпалось.
А затем мгновенно собралось в необычайно яркую и плотную точку.
Смурнов осознал, что его готовятся порешить, умертвить росчерком кулака. Забить и поставить точку. Пилат любил убивать и родился мастером своего дела. Он не шутил. Он знал, как одним движением выбить из человека дух. И он хотел применить свое знание. Хотя и играл спасением, ломая трагикомедию кошкимышек: подумать. Смурнову до безумия захотелось жить. Никогда в жизни он не догадывался, как упоительно ходить, видеть и засыпать. Никогда в жизни он не понимал, как здорово жить. Впервые он страстно чего-то захотел, пока - ничего, просто жить, не умереть, остаться в следующей минуте, растянуть себя на год, два, десять.
Сначала Смурнов понял, что выход есть.
И только через секунду понял, какой.
И проснулся.
- Во бля, - провозгласил клетчатый, сидя на краешке смурновской постели. - Беспокойно спишь. Наверное, к большим переменам.
- Что вы у меня делаете? - смущенно спросил он.
- Почему у тебя? - рассмеялся довольный. - Я на своем месте. Это ты на чужом. Был бы у тебя дом на Лазурном берегу в Каннах, спал бы там с девушкой, а тут я, без спросу и приглашения. Сидел бы как сейчас на кровати, болтал ногой, нес всякую муть. Тогда бы ты возмутился и железно спросил: что ты, поганец, делаешь? Я бы сразу устыдился и покинул чужую собственность. А пока я у себя, а ты у меня. Не совсем у меня, конечно, поскольку моей собственности тут нет. Но у меня больше прав заходить в здешние комнаты. Понятно, Леша?