– Поверь, тебе не о чем беспокоиться.
Я тебя не понимаю. Ты ведешь себя так, будто это какой-то пустяк, будто мы получаем такие известия каждый день. Я улетаю! Неужели ты не понимаешь?
Теперь я чувствую, как багровеет лицо. Чувствую, как пульсирует и приливает кровь. Это неприятно. То есть первое, что она сделала, – поднялась в комнату, подальше от меня, и начала разбирать старые вещи. Вот что меня больше всего огорчает. Чем больше я об этом думаю, тем больше расстраиваюсь.
– Я веду себя так, как должна, ясно? Или я должна была подготовиться заранее? Я реагирую и пытаюсь во всем разобраться по ходу дела. Вот и все. Если ты этого не понимаешь, я ничем не могу помочь.
У нас осталось всего пара дней наедине, потом такой возможности еще долго не представится. Терренс сказал, что мы должны праздновать. Радоваться каждой проведенной вместе минуте. Давай хотя бы попробуем…
– Попробуем что?
Не знаю, говорю я. Попробуем насладиться последними деньками? По полной. У нас не так уж и много времени, чтобы побыть вместе.
– У меня в голове сейчас столько вопросов; вопросов, сомнений и тревог, ты даже не можешь себе представить. И я решила: лучше уж провести сегодняшний вечер с пользой, продуктивно, а не гадать, что произойдет дальше, какими последствиями все это для нас обернется.
Какие вопросы? Спрашиваю я, сажусь на пол и притягиваю ее к себе. Расскажи мне. У меня тоже много вопросов.
Вокруг нас – коробки и кучи вещей. Она выглядит такой измотанной, напряженной. Я кладу руку ей на колено.
Я не хочу ссориться, говорю я.
– Было время, когда мы вообще не ссорились. В самом начале. Ты вряд ли помнишь.
Я обдумываю ее слова, но не отвечаю.
– Я ведь даже не хочу убираться. Просто хочу занять руки, хотя бы ненадолго. Не знаю. Я не ожидала, что все случится так быстро. Но больше всего меня беспокоит то, что он будет у нас гостить. Почему он не сказал об этом раньше?
Я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее. Она подставляет мне щеку, а не губы.
– В такую комнату неприлично селить гостей.
Я закрываю глаза и отстраняюсь от нее.
Меня не заботит Терренс, Грета. А вот ты – да. Мне все равно, будет ему здесь удобно или тесно.
– Я все равно давно собиралась тут прибраться. Мне кажется, если мы будем сидеть и дискутировать, мне это никак не поможет. Для меня ничего не изменится. Ты понимаешь? Нет, естественно, не понимаешь. Вот что я осознала. Для меня ничего не изменится.
Все в порядке, говорю я. Понимаю, что мы разные. И по-разному свыкаемся с переменами. Но Терренсу будет плевать, как выглядит его комната. Я не хочу, чтобы ты переживала из-за Терренса.
– Да не переживаю я из-за Терренса! Я переживаю обо всем. Мне тяжело, Джуниор!
Это все из-за него, думаю я. Мы ни о чем у судьбы не просили.
– Он будет тут жить, а я даже не знаю, что вообще тут лежит. Они явно тебе не нужны.
Она двигается быстро и энергично, – значит, расстроилась и злится. Я смотрю на перчатки, которые она держит в руках.
Я много работаю: поднимаю всякое, сортирую. Вот доказательство. Эти самые старые перчатки. Я полностью протер на них ладони всего за пару месяцев. Понятия не имею, что меня сподвигло оставить их, спрятать, они ведь износились. Зачем мне их хранить?
– Смотри, на ладонях и пальцах дырки. А воняют как.
Нет, говорю я. Оставь их. Лучше, когда перчатки старые. Ненавижу разнашивать новые.
– Но ты их носить не будешь.
Откуда ты знаешь? Вдруг понадобятся. К тому же, здесь все хранит воспоминания.
– Потому-то у нас столько хлама и набирается. Если следовать твоей логике, то ничего нельзя выкидывать. Это ненормально. Нам подвернулся шанс навести порядок, прибраться в доме, выбросить старье. Почему ты упрямишься?
А мне кажется, это шанс выбросить мои вещи, мои воспоминания. Шанс обычно означает возможность сделать что-то хорошее. Если я что-то не выкинул и оставил здесь, значит, на то была причина.
– Ты же понимаешь, что я не об этом.
Разве?
– Мы в эту комнату уже не заходим. Посмотри, сколько коробок. Я понятия не имею, что в них.
Ты собираешься все коробки сегодня разобрать? Уже поздно.
– Нет. Не знаю. Но раз уж начала.
Послушай, я не хочу, чтобы ты что-то из этого выбрасывала, говорю я, повышая голос. Это мои вещи, и если ты просто все выбросишь, то я никогда не узнаю, что… что…
Я не могу закончить мысль. Не могу подобрать слов и не знаю, почему чувствую такую привязанность.
Эти вещи мне могут понадобиться, ясно? Говорю я.
Ее удивляет мой резкий и жесткий тон, я это вижу. Меня тоже. Я редко так с ней разговариваю.
– Да что с тобой такое? Чего завелся?
Ничего. И я не завелся.
– Завелся. Ты кричишь. Ты не должен кричать.
Я не кричу, просто немного растерян. Не знаю, почему ты так себя ведешь. И почему именно сегодня.
– Тебе надо успокоиться. Я ничего такого не делаю, не пытаюсь ничего устроить. Всего лишь хочу избавиться от беспорядка и освободить комнату. А вот ты…
Я думал, мы тихо и спокойно проведем вечер. Отпразднуем. Я так понимаю, можно об этом забыть. Раз уж ты здесь уединилась, занялась уборкой. Каждая вещь много для меня значит. Каждая!
Грета поднимается. Отворачивается от меня. Отодвигает коробку и заходит в кладовую.
– Тихо и спокойно проведем вечер, хм. Прямо как в старые добрые времена, да? – В ее голосе слышится насмешка. Насмешка и гнев.
Что, прости?
– Забудь, – отвечает она и принимается за коробки.
Да, вещи здесь годами лежат. Но они – не мусор. Они делают меня тем, кто я есть. Это мои воспоминания. Неправильно это – выбрасывать все только потому, что она не в настроении.
Я прожил с Гретой много лет. Как я сохраню свое «Я» без всего материального? Почему она хочет забыть? Почему она хочет забыть нас?
Я наблюдаю, как она ползает на четвереньках, пытаясь отодвинуть несколько коробок в сторону, чтобы забраться поглубже в кладовую. Она вытаскивает из кучи несколько больших ящиков и две обувные коробки, двигает их к стене. Солнце клонится к закату, и в комнате темнеет. Грета поднимает головной фонарь. Она включает его, но не надевает. Только нагибается, исчезая в глубине кладовой.
– А-а-а! – взвизгивает она и выскакивает обратно с закрытыми глазами. – Ты видел? Вон там. Внутри.
Я беру у нее фонарь и вхожу в кладовую. Направляю луч в угол. Вижу жука рядом со старой рубашкой. Он в луче света, не двигается. Я не отвожу фонарь, наклоняюсь, чтобы рассмотреть поближе. От одного его вида у меня… дух захватывает. Это что-то новенькое.
Черт, говорю я. Это странно. Никогда таких не видел.
– Он такой большой, – говорит она. – Они с каждым разом все больше. Я думала, их много лет назад уничтожили, избавились от них во всей округе.
Разве? Не знаю, говорю я. Не помню.
Он ничего не делает. Вообще ничего. И притягивает взгляд. Притяжение очень сильное. Почти гипнотическое. У него длинные тонкие усики, они подергиваются. Он не испуган и не нервничает; наоборот, спокоен, будто все понимает и ко всему готов.
– Только нашествия паразитов нам не хватало. Они в стены залезут. Должно быть, приползли с полей канолы.
Какое это нашествие? Говорю я. Он всего один.
– Один – уже много, – отвечает она.
Почему он не двигается? Думаю я. Почему не убегает, не прячется?
Не могу оторвать глаз от этого огромного насекомого. Я ничего не знаю об этих существах. Совсем ничего. Ничегошеньки. Как же так? Он живет в моем доме, в тех же комнатах, что и я. А я ни сном ни духом.
– Надо проверить, нет ли других под кроватью.
А затем я чувствую, как она легонько тыкает меня в спину ногой.
– Джуниор? Ты двигаться собираешься? На что ты там уставился? Что ты делаешь?
Не знаю, говорю я. Но не волнуйся, я с ним разберусь.
– Хорошо, ладно. Потому что я приближаться к нему не хочу. На сегодня хватит с меня. Я иду спать. А ты вынеси этого жука на улицу.
Тебе надо отдохнуть, отвечаю я.
Она уходит, а я все еще смотрю на жука. У него блестящее черное тельце с желтоватыми полосами. Он довольно крупный, сантиметров пять в длину. Усики примерно в два раза длиннее тела. Но самое внушительное – рога на голове. Два растут по бокам и один вверх по середке.
И тут я вспоминаю. Жук-носорог. Вот как их называют.
Грета что-то бормочет у двери, но я ее не слышу.
Ага, отвечаю я, даже не оборачиваясь. Беспокоиться не о чем. Я с ним разберусь.
Я проснулся до будильника. И какое-то время лежал без движения рядом с Гретой. Мы лежали вдвоем. Она не храпит, но я слышу ее дыхание и знаю, что она спит как убитая. Ее рот открыт. Я наклоняюсь и целую ее в лоб, в мягкую точку над левой бровью. Она закрывает рот, сглатывает один раз, но не открывает глаз. Я встаю, спускаюсь вниз.
Увидев прошлым вечером жука, я по какой-то причине оживился; в голове прояснилось, и я вынырнул из своей нарциссической, эгоистичной истерии. Я не мог понять, как этот жук оказался в доме, что он тут делал. Откуда он взялся? Как жил в полном одиночестве в этой темной кладовке? Как долго он там просидел? Почему не шевелился? Почему не попытался сбежать? Он вообще понимал, что с ним происходит? Все эти неясности не только потрясли, но и успокоили меня.
Я долго смотрел на него. Не знаю, сколько точно. Наблюдал. А потом пошел спать.
И хотя мне спалось крепко, я чувствовал, как Грета всю ночь ворочалась, то вставала, то опять ложилась, будто на нее перекинулась моя бессонница. Помню, как она стояла у окна посреди ночи и смотрела на сарай и поле за домом.
Бедная Грета. Ей тяжело. Я ставлю кофе и сажусь со своим экраном в руках, бесцельно листая ленту. Надкусываю кусок сыра из холодильника и включаю прогноз погоды. Больше солнца и жары. Высокая влажность. И снова высокий индекс ультрафиолетового излучения. Как и каждый день, вероятность грозы вечером – сорок процентов.
Надо сходить в сарай, проверить кур перед работой. В такие жаркие дни чем раньше все сделаешь, тем лучше. Я наливаю Грете кофе и несу его наверх. Ее нет в комнате. Шумит душ. Я открываю дверь ванной и заглядываю внутрь.