Я подвез Терренса, говорю я. Он хочет осмотреться.
Включилось несколько вагонеток, и стало шумно. Почти ничего не слышно.
– Терренс?
Да, Терренс. Мне приходится кричать. Он… кузен Греты. Гостит у нас.
– Точно. Грета что-то такое упоминала. Что ж, рада была увидеться. Надеюсь, скоро вернешься в прежнюю форму. И помни: на первом месте – здоровье.
На заводе мы провели около часа. Но я отмечаю одно тревожное изменение, которое, как полагаю, вызвано стрессом или недостатком сна: раньше час шел ровно час, а теперь время будто ускорилось. Или замедлилось.
Как может так измениться восприятие всего за несколько дней? Какое-то время Терренс в одиночку осматривал разгрузочные доки, а потом вдруг мы уже были вместе, и он продолжал повторять: «Смотри! А вон там? Что ты об этом скажешь?» Расспрашивал меня об инструментах и оборудовании.
К концу экскурсии я разозлился, был на взводе. Всю дорогу до дома он печатал что-то на своем экране, а я смотрел в окно. Он сделал один звонок и, кажется, говорил обо мне. Я надеялся побыть в одиночестве, когда мы вернемся, но он захотел провести очередное интервью.
Так что мы сидим в его самодельной допросной. Как и в прошлый раз, он расположился у меня за спиной. Когда мы приехали с мельницы, Грета уже вернулась. Я хотел ей все рассказать, но Терренс ошивался поблизости, то и дело встревал между нами.
– Как ты себя чувствуешь? Как плечо? – спрашивает Терренс.
Ничего не чувствую, отвечаю я.
– Правда? Боли нет?
Нет, боли нет.
– Отлично, отлично. Значит, таблетки помогают. Сухости во рту не заметил?
Про себя я думаю, чем стоит с ним поделиться и как много рассказывать.
Да нет, но я чувствую… бодрость разума. Как будто выпил слишком много кофе, но нервозности нет.
Я чувствую кое-что еще. Не только бодрость. А что-то еще, глубоко внутри, но ему об этом не говорю.
– Интересно. Рад слышать.
Но все равно это странно, говорю я. Сегодня утром я пытался кое-что вспомнить – день в школе, когда мне было шестнадцать, – но не смог. Не смог вспомнить подробностей. Я знал, о чем это воспоминание, и на этом все. Как думаете, может, таблетки, что вы мне даете, влияют на память?
Терренс серьезно смотрит на меня.
– Не уверен, что понимаю тебя. Если ты не можешь вспомнить день, когда тебе было шестнадцать, откуда ты знаешь, что такое воспоминание вообще есть?
Так в этом и странность. Я знаю, что оно есть, и все тут. Воспоминание очень важное, но никак не могу за него ухватиться.
В дверях появляется Грета. Не знаю, что она услышала из нашего разговора.
– Тебе сюда нельзя, – огрызается Терренс, увидев ее.
– Зачем ты задаешь ему эти вопросы? Он и так испытывает огромный стресс, а ты подливаешь масла в огонь. Делаешь только хуже.
– Грета, пожалуйста. Сейчас не лучшее время.
– Так нельзя поступать.
Терренс повышает голос, чего он раньше никогда не делал:
– Я сказал хватит! Оставь нас.
Эй, вмешиваюсь я, успокойся. Она тоже имеет право здесь находиться!
– Джуниор, мне нужно, чтобы ничего не отвлекало нас от нашего разговора. Грета, ты только усугубляешь ситуацию. Пожалуйста, я по-хорошему тебя прошу.
– Ты отлично справляешься, Джуниор. Просто отвечай на его вопросы как можешь. Я буду внизу.
Она уходит, не сказав ни слова Терренсу.
– У вас много забот, – говорит он. – Да еще и я мешаюсь. Я понимаю. Но так будет лучше. С ней все будет хорошо. Я бы не беспокоился о ее реакции. Сейчас я кое-что проверю, чтобы убедиться, что все в порядке. Давление, пульс и еще кое-что.
Он встает, берет небольшой прибор. Что-то крепит мне на указательный палец. Прибор начинает пищать.
Что это?
– Измеритель. Ничего особенного.
Он берет другую руку и разводит указательный и средний пальцы. Отворачивается, достает что-то из сумки. Что-то похожее на маленький шприц. Он снова берет мою руку и касается шприцем перепонки между пальцами.
– Сейчас будет укол. Я возьму образец.
Я подумываю сказать «нет», остановить его, но все происходит так быстро, что я ничего не успеваю сделать. Он вводит тонкое острие в кожу. Я вздрагиваю, рефлекторно отдергиваю руку.
Черт!
– Извини. Все, я закончил. Очень чувствительное место, знаю. – Он заходит мне за спину, но не садится. – Можешь наклониться вперед? Вот так?
Я наклоняюсь на стуле.
– Да, и положи руки на бедра. Да, вот так.
Я чувствую, как его ладони двигаются вниз по моему позвоночнику.
– Отлично, все хорошо. Ты когда-нибудь хотел путешествовать, Джуниор?
Путешествовать? В смысле отправиться в приятную поездку, куда захочу? Или улететь с Земли не по своей воле из-за какой-то навязанной лотереи?
Он посмеивается.
– Первое.
Нет, не хотелось.
– А ты не думаешь, что было бы неплохо посетить незнакомые места? Да даже просто укатить на пару дней подальше от фермы, посмотреть окрестности, расширить кругозор?
Никогда об этом не задумывался. Никогда такое не привлекало. У меня есть обязанности – работа, дом. Мне нравится, где я живу, кто я. Мне с Гретой тут комфортно. У меня есть дом и куры, за которыми надо присматривать.
– Ну, а что насчет Генриетты? Тебе никогда не приходило в голову, что она может хотеть большего?
Как я уже говорил, ей здесь нравится. Ты бы видел, как она жила раньше, до того, как мы встретились.
– И какой же была ее жизнь до того, как вы сошлись? В машине ты упомянул, что семья у нее была небогатая.
Я чувствую, как где-то глубоко, за глазами, начинает зреть головная боль.
Знаю только то, что она мне рассказала, говорю я.
– И что она тебе рассказала?
Все было очень плохо. У нее почти ничего не было. Она выросла в ветхом фермерском доме. Они нищенствовали.
– Что ты знаешь о ее прошлом?
Оно неважно. Я всегда знал, что хочу быть с ней. Я знал, что мы можем быть вместе и у нас все получится. Ее прошлое не имело для меня никакого значения.
– Но ты же сам сказал…
Почему вы спрашиваете о Грете? Зачем? Прерываю я, поднося руку к виску.
– Я хочу составить о тебе полное представление. А что для тебя важнее всего? Грета.
Да, она важнее всего. Думаю, на сегодня хватит с меня интервью.
– Будет лучше, если мы еще немного посидим.
Нет, я больше не хочу с вами разговаривать, говорю я громче, чем собирался.
– Что-то не так? Почему ты трогаешь голову?
Я и не заметил, что все еще массирую левый висок. Как только он это говорит, я прекращаю.
Голова чуть болит. Я хочу вниз.
– Ладно, ладно. Ты вправе закончить разговор, когда захочешь. Я тебя в заложниках не держу. Все нормально.
Я встаю, опрокидывая стул, и несусь вниз по узким ступенькам чердака, прежде чем он успевает сказать что-нибудь еще.
Интервью с Терренсом только запутало, встревожило меня и вывело из равновесия. Особенно в конце, когда он стал расспрашивать про Грету. Я знаю, он так бы и продолжал, если бы я его не остановил. Мне не нравится, что он так ею интересуется. От этого не по себе. Если честно, не думаю, что все эти формальные интервью необходимы. Почему он не может просто остаться на несколько дней, посмотреть, как я живу, послушать, что я говорю, а потом уйти? Разве этого недостаточно?
Уже поздно. Но я не чувствую усталости. У меня есть кое-какая гипотеза насчет Терренса. Гипотеза, зачем он здесь на самом деле, почему задает все эти вопросы. Я думаю, он нам что-то недоговаривает. Что-то скрывает.
Я иду на кухню, беру пиво. Во рту пересохло, но рассказывать ему об этом я не буду. Или из-за таблеток, или из-за жары. Пиво утоляет жажду. Я несколько минут расхаживаю перед холодильником, собираюсь с мыслями. Допиваю пиво. Открываю еще одно. Грета внизу, в подвале, играет на пианино.
Я осторожно спускаюсь по лестнице. Прохожу в подвал. Держусь на расстоянии, стою позади нее, потягиваю из бутылки, наблюдаю, слушаю. Ее игра – действительно нечто. Она играет гладко, ровно. В утонченной, хрупкой манере, которая пробуждает во мне желание быть рядом, защитить ее, так же, как и она защитила меня чуть ранее. Она забралась на чердак, чтобы узнать, все ли со мной в порядке. Она вступилась за меня. Кем бы я был без нее? Пугающая мысль. Тотчас же выкидываю ее из головы. Я уже слышал эту мелодию. Мне нравится, когда мелодия мне знакома. Тогда я могу ею насладиться. Эту я давно не слышал: она редко ее играла.
Делаю еще один жадный глоток. Пиво снимает головную боль. Я наблюдаю за Гретой.
Может, я не такой уж и ноль, как мне всегда казалось. Мысль тяжелая, но вдохновляющая. Я никогда раньше об этом не думал. Должно быть, на меня повлияло пиво, интервью с Терренсом и мелодия, которую играет Грета.
Я делаю еще несколько шагов, так что теперь я к ней ближе. Она все еще меня не замечает. Не пропускает ни одной ноты. Не замедляется, не останавливается. Не ошибается, попадает в такт. Невероятно. Она невероятна.
Я начинаю многое понимать. Не из-за лотереи. Размышляю обо всем, подвожу итоги, оцениваю свою жизнь свежим взглядом, думая о ней по-другому.
Допив пиво, я осторожно ставлю бутылку у ног и делаю еще один шаг к ней. Ни к чему спешить. Теперь я прямо у нее за спиной. Поднимаю руку и кладу ей на плечо. Она вздрагивает от неожиданности, нажимает не ту клавишу. Останавливается, кладет руки на бедра.
Продолжай, говорю я. Очень красиво. Ты замечательно играешь.
– Ты меня напугал.
Просто хотел тебя увидеть. Побыть с тобой. Я тебя целый день не видел.
Я чувствую влагу, пот на ее коже.
– Очередной странный день в череде странных дней, – говорит она. – Дождя все еще нет. Меня это беспокоит.
Не хочу, чтобы ты беспокоилась. Никогда.
– Знаю, знаю. Тебе нравится, когда я играю?
Да, нравится. Ты замечательно играешь.
Она поворачивается лицом ко мне.
– Хочу тебе кое-что сказать. Я делаю это не для себя. Ты это знал? Я играю не для себя. А потому что… потому что ты хочешь, чтобы я играла. Я играю для тебя.