Ну так разве он приехал не собирать информацию, спрашиваю я, которая пойдет на пользу тебе и мне? И вообще, у меня словно второе дыхание открылось. Чувствую бодрость и силу, чувствую…
Я шагаю ближе, кладу руку ей на бедро. Она снова отворачивается к окну.
Не знаю, чего ты от меня ждешь. Не могу уйти с чердака, пойти лечь и отдыхать, когда захочу, как ты это делаешь. У меня есть обязательства. Улетаю-то я. Мне многое надо успеть перед отъездом.
– Знаешь, забудь, – отрезает она. – Не знаю, зачем тебя позвала. Забудь.
Тогда я пойду обратно, если это все.
– Хорошо. Иди. Уходи. И закрой за собой дверь.
Я снова на кухне. Раздраженный и озадаченный.
Да что с ней такое? Что за разговоры? Ненавижу, когда Грета такая. Когда она расстраивается, но не говорит, почему. Если что-то случается, она хочет, чтобы я выуживал из нее причину, а это только затрудняет дело и усугубляет ситуацию. Ужасное поведение. Так по-детски. Ей пора повзрослеть. Что за настроения? Подкрались со временем, словно вредные привычки.
Терренс сидит за столом. Бумажная салфетка разорвана на мелкие кусочки. Он отодвигает их в сторону, когда я сажусь. Я знаю, он слышал, как мы спорим наверху. Он пытается это скрыть, ведет себя так, будто смотрит что-то на экране, занят чем-то другим, но я знаю.
– Все хорошо? – спрашивает он.
Конечно.
– Ты уверен?
Да. Так о чем мы? Что ты там говорил? Про завод?
– Я хотел спросить, что ты чувствуешь, когда ты на заводе, но не работаешь.
Я только и делаю, что работаю на заводе. Затем меня там и держат.
– Но я имею в виду нерабочее время. Перерыв или обед. Ты ходишь в столовую?
Нет, говорю я. Почти никогда. Держусь особняком.
– А почему?
Всяко лучше, чем вести пустые беседы.
– А обед? Обедаешь ты тоже в одиночку?
Обычно да.
– Почему? Есть какая-то конкретная причина?
Люди отвратительные, говорю я.
Он поднимает экран, щелкает по нему, – вероятно, включает диктофон.
– Отвратительные?
Я наблюдал за парнями в столовой. Смотрел, как они уплетают сэндвичи. Как хлеб и начинка перемалываются в мерзкую массу. То, что не проглатывалось, застревало между желтоватыми зубами и распухшими деснами. Простите за подробности, но говорю как есть. И это касается не только еды. Я видел, как коллега заснул во время перерыва с открытым ртом. От одного вида мне стало тошно. Такое редко замечаешь. Но однажды я заметил, как один из парней после еды вытер рот салфеткой, потом высморкался в ту же салфетку, затем скомкал и бросил ее на тарелку, и салфетка-шарик стала очень медленно расправляться, как будто хотела, чтобы ее все увидели, и вот тогда я задумался и понял, что наш общий знаменатель – это присущая нам, всем нам, мерзость. Ушная сера, грязь под ногтями, гной. Я видел, как мужчины идут по улице и плюют на землю. И все это мы делаем на автомате.
Я делаю глубокий вдох и понимаю, что Терренс внимательно на меня смотрит.
– Раньше ты об этом никогда не упоминал. По крайней мере, при мне.
Ну, я ведь не сижу и не зацикливаюсь на этом сутками, отвечаю я. Это так… мысли. Просто на работе постоянно с этим сталкиваюсь.
Терренс начинает что-то печатать на своем экране.
Я устал, говорю я. Думаю, мне пора ложиться.
Теперь Терренс беседует с Гретой. Кто знает, о чем они там болтают. На чердак, как меня, он ее не повел. Они просто сидят на кухне. А я в гостиной. Судя по всему, их беседа разительно отличается от моих интервью.
Я думал, смогу заснуть пораньше, но теперь не получится. Встаю со стула и иду на звуки их голосов. Останавливаюсь в коридоре возле кухни. Слушаю. Они говорят тихо, потому что знают, что я рядом, и я предупредил, что буду спать.
Хотелось бы присутствовать при разговоре Греты и Терренса, видеть, где они сидят, как расположились за столом, но если я войду, они тут же умолкнут. Они хотят побыть наедине. Терренс постоянно старается остаться с Гретой наедине.
– Но так ли мы свободны, как думаем? – спрашивает она.
– Я бы сказал, да, – отвечает Терренс.
– Только подумай, сколько всяких условий и обстоятельств влияет на наши действия, наше поведение, наш стиль, наши мысли. Трудно, а может быть, даже невозможно не поддаться влиянию.
– Но влияние-то мы осознаем. Мы можем либо принять, либо отвергнуть эти обстоятельства.
Я подношу руку к глазу, потому что чувствую, как он дергается. Слегка надавливаю.
– Знаешь, что мне все твердят всю жизнь? Что это мой дом, мое место, что мне оно нравится и мне повезло иметь то, что имею. И он всегда говорил, что я возненавижу город, мне там будет плохо и страшно. Это правда? Или мне просто вбили это в голову?
Терренс издает звук: одобрительно хмыкает.
– У меня есть одна фантазия, – продолжает Грета. – Я представляю, что собираюсь выяснить все лично и решаю, что с меня хватит. Что больше не могу так жить. Хочу чего-то другого. Чего-то для себя. И решаю, ну, уехать.
Уехать? Что это значит? Ей никуда уезжать не надо. А вот мне – да. Грету нигде не ждут. Я продолжаю давить на подергивающийся глаз и внимательно слушаю дальше.
– И что тебя останавливает? – спрашивает он.
– Почему я не уезжаю?
– Да.
– Потому что надо набраться мужества, чтобы радикально изменить жизнь раз и навсегда. И в этой моей фантазии вместо того, чтобы все объяснять, перечислить причины и оправдаться, я делаю все наоборот.
– Это как?
– Просто ухожу. Молча. Уйти без объяснений – сильный шаг. Почему я обязана объясняться? Пусть разбирается, в чем дело. Но я оставляю записку. Пишу на ней его имя. И оставляю пустой. Внутри пусто. Тем самым я высказываю все, и в то же время ничего. Коротко и ясно.
Терренс что-то отвечает, но я не слышу. Я делаю шаг вперед. Увидев меня, Терренс вздрагивает. Он замолкает на полуслове и пристально на меня смотрит. Грета сидит на своем обычном месте за кухонным столом; на ней черная майка. Терренс – на моем месте, рядом с ней. На нем опять мой фартук.
– Джуниор, – говорит он. – Я думал, ты спишь.
Нет, я пока не устал.
– Ты голоден? Я еду приготовил.
Терренс встает. Интересно, что самое худшее, что когда-либо случалось с Терренсом? О чем он больше всего сожалеет? Какой самый большой позор он испытал? И что причинило ему самую ужасную боль?
Он делает шаг ближе. Смотрит мне в глаза.
– Ты раскраснелся.
Он ощупывает мою шею, лимфоузлы. Я вздрагиваю, когда он неожиданно подходит и прикасается ко мне. Из заднего кармана он достает какой-то инструмент. Подносит его ко мне.
– Извини, просто хочу измерить температуру. Я быстро.
Он вставляет устройство мне в ухо, прежде чем я успеваю возразить. Вынимает его.
– Хорошо. Волноваться не о чем. Ты уверен, что хорошо себя чувствуешь?
Да, лучше, чем когда-либо.
– Замечательно.
Он кладет руку мне на грудь, прижимает ее. И держит какое-то время.
– Ритм сердца тоже в норме, – говорит он. – Четкий.
Он никогда раньше так ко мне не прикасался. Я даже опешил.
– Пожалуйста, поешь чего-нибудь. Мне все еще кажется, что тебе надо набрать вес.
Пока не хочу, говорю я. Может, попозже, если ночью встану. Я стал часто просыпаться.
– Завтра приготовлю что-нибудь вкусное. Грета, мы можем съездить за продуктами, как ты освободишься после работы. Я, скорее всего, закончу примерно в то же время.
– Да, конечно, – говорит она, но смотрит на меня.
Грета ненавидит ходить за продуктами.
Вы правда собираетесь завтра снова на завод?
– Да. Собираюсь, – говорит он. – А потом мы с Гретой поедем за продуктами.
Не могу поверить, что не замечал этого раньше. Что до меня дошло только сейчас. Будто обухом по голове получил. Я понял, что он пытается сделать. Понимаю, к чему все идет. Раньше я строил догадки, но теперь знаю точно. Понял, зачем он здесь, зачем живет с нами, наблюдает, задает столько вопросов. Все это время он нам рассказывал сказки, но теперь я вижу его насквозь. Все это время он врал.
Врал мне, нам.
Это он. Терренс. Это точно он. Он останется тут жить с моей женой, когда я улечу. Вот чего он хочет.
Это он. Терренс – моя замена.
Терренс поднялся в свою комнату. Мы с Гретой остались на кухне. Теперь я могу рассказать ей, что происходит на самом деле. Но мне стоит быть помягче. Не хочу, чтобы она беспокоилась или тревожилась.
Хорошо поговорили? Интересно было? Удалось с ним поладить?
– Я устала, – отвечает она.
Как думаешь, почему он так хочет свозить тебя за покупками? Спрашиваю я. Почему ездит с тобой на работу? Постоянно ошивается рядом?
Она медленно качает головой. Она действительно устала. Я вижу, как она сутулит плечи.
– Откуда мне знать, почему и зачем он что-то делает? Пожалуйста, не начинай.
Разве не странно, что он нам во всем помогает? Он не гость.
– Нет, как раз-таки гость.
Разве не ты советовала отстаивать свои границы и не делать все, что он скажет? Мы его никогда не приглашали. Мы его не знаем.
– Но у него наверняка благие намерения.
Думаешь, он просто хочет сделать нам добро? Сама в это веришь? По голосу слышу, что нет.
– Может, он просто рисуется, пытается произвести впечатление.
Рисуется? Тем, что собирается везти тебя за продуктами?
Грета потирает глаза. Она в гневе.
– Хорошо. Что, по-твоему, происходит?
Я боюсь сказать все прямо. Не готов раскрыть ей правду о Терренсе и истинной причине его пребывания.
Так что говорю: просто думаю, что как-то странно везти чужую жену в продуктовый магазин, проводить с ней все свое время. Ты поедешь с ним?
– Я уже согласилась. Не делай из мухи слона, Джуниор.
Считаешь, он нам правду говорит? Всю правду?
Она проводит рукой по волосам.
– Он говорит нам ровно столько, сколько может.
Значит, ты согласна, что он что-то скрывает от нас? Что-то недоговаривает?