1
Неподалёку от серых, замшелых, оплетённых диким виноградом и хмелем каменных стен главного и самого старинного города Финикии Библа{75} по узкой, замысловато петляющей тропинке, спускающейся к морю, шёл высокий худой человек в белой льняной тунике. Поверх неё был наброшен такого же цвета шерстяной плащ, живописными крупными складками спадающий к загорелым ногам, обутым в позолоченные кожаные сандалии. Только по ним и по золотой серьге в левом ухе, горящей алым цветом драгоценного камня, можно было понять, что это очень знатный человек. Чуть в отдалении рысцой семенили слуги в пёстрых шерстяных туниках с мухобойками, опахалами из страусовых перьев и складным стульчиком, богато украшенным слоновой костью и серебром. За слугами не спеша, полные собственного достоинства, вышагивали воины с короткими копьями, лёгкими маленькими круглыми щитами и боевыми бронзовыми топорами, заткнутыми за широкие кожаные пояса из буйволиной кожи. По многочисленному сопровождению любой, кто увидел бы эту процессию, мог легко догадаться, что идёт Риб-адди, царь Библа собственной персоной.
— Осторожней, ваше величество, здесь очень скользко после дождя! — угодливо проговорил, подбегая к своему властелину, один из слуг, стараясь поддержать его под руку.
— Я ещё не старик, чтобы меня вести под локти, — раздражённо отмахнулся Риб-адди.
Он прогуливался по обширной оливковой роще, раскинувшейся под стенами города. Она принадлежала царю, как и остальное приусадебное хозяйство, расположенное неподалёку. Риб-адди неторопливо шагал по рыжей каменистой земле. Вокруг высились корявые серо-чёрные деревья. После недавнего дождя их кора приобрела блестящий, грифельный оттенок. Прутики почти безлистых ветвей были густо усыпаны мелкими матово-зелёными плодами. Урожай оливок был хорош, но это не радовало царя. Его семитское, смуглое горбоносое лицо с короткой полуседой бородкой клинышком было озабочено. Над Библом нависла смертельная опасность. Многочисленные полудикие орды хеттов, объединённые железной волей и свирепым нравом их вождя Суппилулиумы, уже завоевали все земли на севере от Библа и за финикийскими горами. Последним пало царство Митанни в верховье одной из двух великих рек, текущих на юг. И теперь хетты вместе с подлыми мелкими князьками, переметнувшимися к победителям, грозились захватить все финикийское побережье со старейшими и богатейшими городами этой страны: Библом, Тиром и Сидоном.
Риб-адди уже давно предлагали перейти на сторону Суппилулиумы, но царю, выросшему в Египте и воспитанному на культуре этой великой страны, было просто противно подчиниться какому-то грязному горцу, сплошь заросшему чёрной густой щетиной.
— Нет, лучше умереть, чем пресмыкаться перед варварами! — произнёс вслух библский царь, спускаясь по узкой тропинке к морю.
Он ещё надеялся на помощь своей второй отчизны. Правда, за последние десять лет, что прошли как-то незаметно после смерти старого фараона Аменхотепа, на берегах Большого Хапи произошло столько неожиданных коренных изменений, что продолжать верить в незыблемую мощь древней африканской державы мог только царь Библа, кровно и неразрывно связанный с нею. Риб-адди хоть внешне и был вылитый азиат, но душой прирос к Египту намертво. Он даже подумывал бросить свой город-царство и перебраться на юг, на свою, как он считал, истинную родину. Но его не просто беспокоило, а поражало и ставило в тупик то, что творил, иначе нельзя было выразиться, молодой фараон. Запретить всей стране молиться древним богам, а тех, кто пытался протестовать, уничтожать, как лютейших врагов, — это было просто непостижимо! Риб-адди хорошо понимал, что он не сможет унижаться перед ненормальным правителем, как это делали мерзкие простолюдины, обступившие сейчас египетский трон.
Поэтому и смотрел с такой тоской на оливковую рощу царь Библа.
— Доживу ли я до следующего урожая? — задавал он сам себе вопрос.
Деваться было некуда. Правда, один из мудрых советников предлагал ему третий выход: основать где-нибудь на берегу этого тёплого, благословенного моря новый город, подальше и от сумасшедшего фараона, и от кровожадного вождя хеттов. Но это не делается вот так запросто. Нельзя в одночасье подняться и поплыть в никуда. Нужно найти место для нового города, построить там крепость, где разместятся воины и ремесленники, дать им обосноваться на новом месте, а потом уже и переезжать самому со всем хозяйством и многочисленной челядью. Но времени на всё это не было. Риб-адди отлично понимал, что Суппилулиума, как и он, внимательно следит: как поведут себя египтяне? Ведь хетты не просто захватили столицу царства Митанни и подчинили себе верного союзника Египта, раньше господствующего в верховье великих рек Месопотамии. Царь хеттов посадил на цепь, как собаку, царя поверженного государства Тушратту, родного брата бабушки правящего сейчас фараона, и держал его в клетке у входа в свой шатёр, показывая со смехом всем посетителям. Если в ближайшие месяцы властитель Египта не пришлёт сильного войска для мести, проглотив это тягчайшее оскорбление со стороны дикарей, то свирепых горцев уже ничто не остановит. «Тогда с Египтом, этим колоссом на глиняных ногах, никто считаться не будет. А меня, его верного союзника, просто разорвёт на куски вся эта стая диких горных медведей и пресмыкающихся перед ними шакалов, моих соотечественников», — грустно подумал Риб-адди.
Он остановился на самом краю утёса и огляделся. Осенний день был тёплым и ясным. Тёмно-фиолетовые тучи недавно рассеялись. Свежий морской бриз угнал их клочковатые остатки за высокие скалистые горы, высившиеся на востоке. Дождь, шедший несколько часов подряд, закончился. Пахло мокрой кедровой хвоей. Густые тёмно-зелёные, а местами почти чёрные вековые леса, одно из главных богатств Библа, — ими заросли все горы до скалистых, покрытых снегом макушек — стояли под лучами солнца матово-глянцевые, словно умытые. Царь глубоко вдохнул воздух со столь знакомым ему с детства, любимым ароматом родной земли и стал смотреть на салатного цвета волны, мерно накатывающиеся на прибрежные скалы. Риб-адди помнил, как он ещё мальчишкой прибегал сюда наблюдать за таинственной жизнью моря. Ему очень нравилось всматриваться в разбивающуюся о крупные зубчатые камни волну. Он видел в переливающейся под яркими лучами солнца водоворотах и ярко-синие, и белые, и светло-коричневые блики. Резко пахло морской солью и йодистым густым запахом выброшенных на берег темно-зеленых водорослей. Сейчас царь словно перенёсся в то беззаботное время. Он поднял голову, улыбаясь, и там, где зелёный цвет прибрежных вод резко переходил в густой тёмно-фиолетовый, неожиданно увидел большой военный египетский корабль под широким прямоугольным оранжевым парусом. Судно стремительно входило в гавань порта.
— Наконец-то! — выдохнул обрадованно царь Библа и почти бегом бросился обратно в город, уже не обращая внимания ни на оливковую рощу, ни на частые лужи, попадающиеся ему под ноги на рыжей почве каменистой извилистой тропинки.
Через час он уже встречал в своей резиденции, гордо высившейся в центре города, посланника фараона. Царь принимал египтянина в малом зале для деловых приёмов. Здесь не было ни трона, ни массивных колонн, да и присутствовала при встрече только немногочисленная свита. Посланец фараона, завёрнутый, как в кокон, в белые льняные одеяния, поверх которых он надел ещё и пурпурное шерстяное покрывало, бухнулся перед царём Библа на колени, выполняя все строго необходимые формальности приветствия чужого главы государства. Встать невысокий толстенький чиновник уже не мог, он совсем выбился из сил. Риб-адди поспешил ему на помощь и под локоть помог приподняться с колен высокопоставленному представителю своего повелителя.
— Ох-хе-хе, ваше величество, — вздохнул египтянин, — укачало меня совсем это треклятое плавание. Вот вроде и спустился на твёрдую землю, а всё равно кажется, что под ногами деревянная палуба гуляет туда-сюда и под ней разверзлись хляби морские на наше устрашение.
— А вы присаживайтесь-ка, уважаемый Амисеб, вот сюда, в кресло. — Риб-адди усадил толстяка и прикрикнул на слуг: — Подложите побольше пуховых подушек и принесите горячего вина с пряностями! Гость, я смотрю, простудился совсем на морском-то ветру.
— Ой, не говорите, ваше величество, — кряхтел довольный чиновник, потягивая из большого серебряного кубка горячее вино. — Промочил нас до костей холодный дождь, когда мы уже подплывали к вашей гавани. И куда только меня, верного пса нашего великого божественного повелителя, да живёт он тысячу лет, и его преданнейшего помощника, всеми уважаемого визиря Туту не заносит судьба.
Пока государственный муж с удовольствием потягивал горячее сладкое винцо, жалуясь на превратности судьбы, царь Библа раскрыл послание фараона и письма его жены Нефертити и визиря Туту. Вести были неутешительные.
— Будь проклят тот день, когда я стал подданным египетского фараона! — выкрикнул Риб-адди, разрывая и отбрасывая папирусы, которые только что внимательно прочитал. — Они что в Фивах, ослепли или окончательно с ума сошли? Ведь дело идёт о жизни и смерти не только города Библа, а всей египетской империи!
Посланник фараона от неожиданности выпустил из рук серебряный кубок, который со звоном покатился по белому мраморному полу.
— Вы что же, ваше величество, такое о нашем божественном повелителе говорите?! — замахал он короткими руками, на которых блестели многочисленные перстни и кольца. — Да у вас язык отсохнет! Боги вас покарают!
— Какие боги? — подбежал вплотную к Амисебу царь Библа. — О каких ты богах толкуешь? Ведь твой ненормальный повелитель запретил молиться всем богам кроме своего Атона.
Лицо Риб-адди было страшно, глаза вылезли из орбит.
— Заниматься такими делами, настраивать против себя своих подданных, толковать о покорности всех царей Азии, когда полчища хеттов уже готовы подойти к границам его родины, может только окончательно сошедший с ума человек. Он что, не понимает, что стоит на краешке бездонной пропасти и даже ногу поднял, чтобы шагнуть туда?! Ведь Библ и всё морское побережье вплоть до долины Большого Хапи эти горные медведи захватят за несколько месяцев. И тогда надменные египтяне столкнутся нос к носу с мощным, отлично вооружённым, огромным войском азиатов. И неизвестно, кто победит в предстоящей схватке. Разве фараон забыл, как несметные азиатские орды опустошили его страну несколько столетий назад и скольким поколениям его предков с огромным трудом и большой кровью пришлось освобождать свою родину?
— Вы сошли с ума, ваше величество, — пробормотал Амисеб.
— Это твой повелитель давно свихнулся, — махнул рукой царь и стал тяжело хватать посиневшими губами воздух.
Он разорвал на груди тунику, ему трудно было дышать.
— — Амисеб, передай своему повелителю, что Риб-адди, царь Библа, погибнет достойно. Я не предам тех, союзом с которыми гордился всю жизнь и на языке которых говорю так же хорошо, как и на родном. А вот фараон меня предал, да и что можно было ожидать от этого выродка, сына волчицы Тии, отравившей тестя, великого фараона Тутмоса, и старшего брата своего мужа, Яхмоса. Пошёл вон, Амисеб, чтоб больше я тебя не видел, не то велю посадить на кол, а в рот засуну обрывки письма твоего дурака-повелителя. — Царь упал в кресло и впился пальцами себе в грудь так, что у него заболело сердце.
Египетский чиновник опрометью выскочил из царских покоев. Такого он никак не ожидал услышать от ближайшего и вернейшего союзника своей страны в Азии.
2
Амисеб со всей своей многочисленной свитой целую неделю переправлялся через финикийские горы на восток. Лошади и ослы, нагруженные тяжёлыми мешками, шли не спеша гуськом по узеньким козьим тропам. Изредка кто-нибудь из них оступался и, увлекая за собой лавину мелких и крупных камней, падал в бездонную пропасть под истошные дикие вопли как животных, так и их погонщиков. Египетский чиновник за эту проклятую неделю заметно похудел. Он боялся сесть даже на самого смирного ослика и плёлся в конце каравана, поддерживаемый слугами, едва передвигая ноги. Амисеб надел на себя столько шерстяного полотна, что был похож на пурпурный кокон. На ноги ему пришлось надеть непривычные для египтян кожаные хеттские сапоги с загнутыми вверх носками. Они страшно тёрли его изнеженные ноги. Маленький толстый коротышка с дрожащими жирными щеками медленно ковылял, спотыкаясь чуть ли не о каждый камешек на тропе, и поминутно издавал испуганные вопли.
— Будь проклят тот день, когда я связался с этими грязными азиатами, — стонал он.
Особенно доставалось царю Библа Риб-адди.
— Если бы не этот проклятый изменник, то сидел бы я благополучно на берегу моря, ждал послов из Ассирии и Вавилона, а потом бы спокойно отправился с ними домой, в Фивы. А теперь я должен рисковать жизнью в этих диких землях, тащиться по горным козьим тропам, чтобы уговорить предстать под великие, божественные очи моего повелителя хоть какого-нибудь завалящего азиатского царька, пусть даже из такой забытой всеми дыры под названием Дамаск. Ведь если я приеду с одними послами, то прогонят меня с позором с моей хлебной должности и не взойдёт мой сынок на моё место после моей смерти, — не переставая, бубнил себе под нос Амисеб.
Тут послышались вопли очередного несчастного животного, падающего в пропасть, и душераздирающие завывания погонщиков, оплакивающих судьбу их четвероногого друга и кормильца. Египетский чиновник затрясся от ужаса всем своим жирным телом и замер, прижавшись к скале подальше от края туманной бездны. Слугам с трудом удалось оторвать его от камней, влить в посиневший рот сладкого и крепкого финикийского вина для храбрости и направить вверх по тропе, скрывающейся впереди в облаках.
— Дайте им тоже вина, — приказал после очередного приступа ужаса Амисеб, кивнув на погонщиков. — Но только накажите им строго-настрого, что если они ещё хоть раз так дико заорут, то я прикажу воинам посбрасывать их в пропасть вслед за животными!
Погонщики с удовольствием выпили вина, гортанными криками восхваляя щедрость египетского вельможи, а через каких-нибудь полчаса вновь дико завопили вслед очередному ослу, скатывающемуся вниз и ревущему от ужаса.
Но в конце концов караван благополучно пересёк горы и выбрался на зелёную равнину, густо заросшую лесом. Однако это были не мрачные кедровые рощи, покрывающие финикийские горы. Амисеб с удовольствием взгромоздился на самого смирного мула с широкой и ровной спиной и с блаженной улыбкой на круглом потном лице посматривал по сторонам. Дорога пробивалась сквозь сплошные зелёные заросли. Над головой смыкались ветви деревьев, оплетённые диким виноградом. Слышалось журчание многочисленных ручьёв и речушек, пение бесчисленных птиц. Приятно пахло незнакомыми цветами, зеленью и чистой проточной водой.
Вскоре караван остановился под высокими городскими стенами, выстроенными из больших жёлто-серых блоков песчаника. Высокие деревянные ворота, обитые бронзовыми полосами, гостеприимно распахнулись. По узким кривым улочкам, извивающимся между высокими глинобитными домами, Амисеб проехал на главную торговую площадь, привольно раскинувшуюся перед цитаделью с мощными старыми стенами, заросшими вьюнком и диким виноградом, резиденцией местного правителя, надменно возвышающейся на холме над плоскими городскими крышами.
Египетский чиновник с любопытством посматривал вокруг. Городок был небольшой, но очень уютный и по виду снующего по базару многочисленного люда довольно богатый. На площадь выходил фасадом храм местной богини Иштар, которую чтили и в Финикии. Рядом с колоннами храма по всему периметру площади были выстроены просторные дома для торговцев и склады для их товаров. Многочисленные грузчики в одних набедренных повязках усердно, как муравьи, таскали на чёрных от загара, мозолистых спинах мешки и вьюки. Очередной караван готовился в дальнейший путь. Ассирийские купцы, блестя крупными, как чёрные сливы, глазами и тряся густыми чёрными курчавыми бородами, кричали на погонщиков и слуг, хлестали плётками и людей, и навьюченных мулов, лошадей и ослов, которые цепочкой друг за другом уходили с площади. Западные семиты, жители этого маленького провинциального центра, расположенного на перекрёстке важнейших торговых путей восточносредиземноморского региона, мало чем отличались от финикийцев и внешне, и по обычаям, и по языку, но здесь проживали и многочисленные хурриты, ассирийцы, вавилоняне и выходцы из кочевых племён, бороздивших соседние пустыни и степи. Все они обязательно чем-нибудь торговали, обслуживали проходящие через город караваны и отнюдь не желали с кем-нибудь воевать. Это были типичные мирные торговцы, земледельцы и скотоводы. Они привыкли подчиняться любому большому войску, которое нагрянет под стены их городка. Им и в голову не приходило связывать себя навечно с кем-то из завоевателей. Орды воинов приходят и уходят, а жизнь, а значит и торговля, продолжается. Таков главный закон жизни, который они усвоили с молоком своих черноволосых грудастых и коротконогих матерей.
Князёк Дамаска Нури, появившийся с немногочисленной свитой на площади, чтобы лично приветствовать прибывшего в город высокопоставленного египтянина, был плоть от плоти своих соплеменников. Хитрый и расчётливый торгаш, он был полной противоположностью царя Библа, аристократа Риб-адди. Князю Дамаска и в кошмарном сне не привиделось бы, что он сохраняет верность египтянам, раз они уступили пальму первенства по всем статьям многочисленным и кровожадным хеттам почти во всех азиатских провинциях. Нури, конечно, презирал диких горцев, но виду не показывал. Он хотел извлечь максимум выгоды из сближения с царём Суппилулиумой: не просто выжить и сохранить свою власть над княжеством, но за счёт дружбы с могущественным завоевателем возвыситься над такими же мелкими князьками, его соседями. Однако и открыто рвать с египтянами, пока они ещё не проиграли прямой схватки с хеттами, он не собирался. А вдруг они всё-таки соберут большое войско и нагрянут под стены Дамаска? Что ему тогда делать? Подаваться в горы вместе с этими дикарями хеттами? Вот поэтому-то он радушно принял посланника фараона.
Невысокого роста, худой и подвижный князь Дамаска вертелся вокруг знатного египтянина проворно, как капля ртути на серебряном подносе. Амисеб был страшно доволен. Его приняли по-царски. Нури закатил роскошный пир в честь посланца своего божественного повелителя из страны Хапи. Он не скупился на громкие славословия про фараона и его верного слугу, сидящего за пиршественным столом. Нури сразу же согласился поехать с дарами под светлые очи фараона в далёкие Фивы, чтобы поддержать у божественного повелителя веру, что в Азии дела обстоят вполне благополучно. Князёк щурил как маслом смазанные, чёрные живые глазки и согласно кивал на все слова египтянина. Его узенькая, подстриженная клинышком, длинная бородёнка вертелась перед лицом Амисеба, словно хвост подобострастно виляющей собаки, а когда Нури узнал, как враждебно ответил царь Библа на послание фараона, то очень обрадовался. Князёк боялся конкуренции со стороны Риб-адди: вдруг тот возьмёт и перекинется к хеттам и ототрёт владыку Дамаска от кормушки? Тем более что Нури был должен немало серебра и золота многим богачам из Библа, в том числе и царю. А тут представлялась возможность не только забыть про эти долги, но и поживиться за счёт Библа, когда его захватит Суппилулиума. Нури, конечно, воспользовался моментом и напел Амисебу много слов, осуждающих коварного царя Библа. Он представил Риб-адди как заклятого друга хеттов, который ждёт не дождётся того момента, когда голая пятка последнего египетского копейщика наконец-то покинет Финикию и все ближайшие к ней страны.
— Я помню, как вёл подлейшим образом себя этот коварный предатель, — вздыхал полупьяный Амисеб, качая бритой потной головой. — Ведь он меня, самого посланника божественного владыки, грозился посадить на кол! Ну куда это годится?
Нури согласно кивал, и его бородёнка проворно мельтешила перед лицом египтянина, засыпающего прямо за пиршественным столом.
— Отнесите его в комнату для почётных гостей, — приказал Нури, небрежно кивая на недвижного посла, — и внимательно следите за тем, что он делает и с кем встречается.
Эти слова были сказаны не напрасно. Вскоре князьку доложили, что тайный посланник поверженного Тушратты, царя Митанни, проник в покои египтянина и вручил ему письмо с мольбой о помощи. Но, выпроводив посланника и заверив, что фараон будет тотчас же извещён о просьбе его двоюродного дедушки, Амисеб, оставшись один, долго ходил по комнате, а потом бросил пергамент в огонь.
— Зачем волновать нашего повелителя? — пробормотал себе под нос чиновник. — Да и тому, кто приносит плохие вести, всегда несладко приходится.
Когда Нури узнал о том, как египетский посол поступил с письмом родственника фараона, то окончательно убедился, что надо как можно быстрее принимать сторону хеттов. И, уверив Амисеба, что он нагонит его по пути в Финикию, Нури отправился на встречу со своим истинным повелителем, царём Суппилулиумой, который расположился на севере от Дамаска в плодородных степях, где привольно паслись кони его многочисленного колесничного войска, на данный момент самого мощного в Азии.
3
Нури всю ночь гнал свою колесницу и наутро прибыл в стан хеттов. Над чёрными войлочными шатрами военного лагеря, привольно раскинувшегося в степи и освещаемого алыми лучами зари, поднимались многочисленные дымки. Остро пахло горящими прутьями степной акации и высушенными брикетами кизяка. На кострах в огромных бронзовых котлах варилась баранина с крупой и овощами. Воины готовили на завтрак знаменитую хеттскую похлёбку, без которой они не мыслили начинать свой день, как и без рога красного вина. Дамасский князь подъехал к самому большому шатру, высящемуся в центре лагеря, и проворно спрыгнул с колесницы. Его голова в круглой кожаной шапочке, украшенной серебряными накладками, лицо и длинная узкая бородка были покрыты густым слоем красноватой пыли. Но князь не стал приводить себя в порядок, а быстро прошёл в шатёр, когда перед ним откинул полог сам начальник охраны царя, огромный мрачный воин с крючковатым носом и узкими глазами, коловшими, как ножи, из-под низко надвинутого кожаного шлема.
— Припадаю к ногам моего повелителя и спешу сообщить важную новость, — тоненьким дребезжащим голоском произнёс по-хурритски уставший князь, опускаясь на колени перед царём.
С кошмы, лежащей посредине шатра и прикрытой в центре медвежьей шкурой, лениво смотрел только что пробудившийся повелитель новой грозной империи, простиравшей свою власть уже почти на всю Западную Азию.
— Ты что-то уж больно рано сегодня. Всю ночь, что ли, коней гнал? — зевая, проговорил Суппилулиума, тяжело привставая грузным телом с покрытых замшей подушек и с хрустом почёсывая густую полуседую шерсть на груди, в разрезе чёрной туники.
За прошедшие десятилетия после памятных событий в Египте, когда одновременно погибли от яда фараон Тутмос и его сын Яхмос, хеттский царь мало изменился. Он был всё такой же широкоплечий, с огромными длинными ручищами, громогласный, отрывисто бросающий короткие и грубые фразы. Его смышлёные, хитрые глазки пронизывали собеседника, словно чёрные блестящие буравчики. На заросшем трёхдневной щетиной подбородке белел старый широкий шрам.
— Ну, давай выкладывай, с чем заявился ни свет ни заря, — бросил он.
— Фараон требует, чтобы я предстал перед его светлыми очами, — проговорил князь, робко присаживаясь боком на краешек кошмы.
— Зачем это ты Хеви-младшенькому понадобился? — удивлённо уставился на собеседника Суппилулиума. — Прознал про то, что ты ко мне переметнулся? Хочет тебя на кол посадить перед своим дворцом, чтобы другим неповадно было?
— Я тоже сначала так подумал, — криво заулыбался Нури. — Но его глупый посол, Амисеб, объяснил мне, что я должен просто прибыть на празднество в столицу египетской империи Ахетатон и изъявить глубокую покорность воле фараона. И не только свою, но в моём лице и всех царей Азии. А потом, получив подарки, отбыть к себе на родину.
— Ха-ха-ха! — загрохотал басом хетт. — Выбор дурака. Именно ты, первым предавший своего господина, должен уверить его в преданности.
— Хи-хи-хи, — вторил писклявым голоском князь, тряся чёрной узкой бородёнкой. — Я тотчас приехал припасть к ногам вашего величества и спросить вашего мудрейшего совета. Что мне делать в этом очень скользком, я бы так выразился, деле. Как скажете, так я и поступлю.
— Не скажу, а прикажу! — рявкнул Суппилулиума. — Ты поедешь к фараону, уверишь его во всём, в чём ему хочется быть уверенным, а заодно посмотришь, что творится у него в новой столице. Затем вернёшься ко мне и обстоятельно обо всём доложишь.
— Слушаюсь и повинуюсь, — вновь бухнулся на колени Нури. — Только вот я хочу попросить ваше величество...
— Ну, чего ещё тебе?
— С чем я предстану перед фараоном? Я ведь совсем пообнищал за последние-то годы. А как без подарков-то в Ахетатон ехать?
— Гм, это ты правильно заметил, — почесал подбородок царь. — Ладно, пойдём со мной в сокровищницу и выберем вместе, что ты поднесёшь от всех царей Азии египетскому дураку. А заодно возьми себе золотишка на подкуп писцов при дворе фараона. Ты-то оттуда вскорости уедешь, а мне очень нужны там постоянно свои глаза и уши.
Они вышли из шатра и зашагали по влажной от утренней росы траве. Жёлто-красный шар солнца уже поднялся над остроконечными чёрными шатрами. Вдруг царь остановился у большой клетки. В ней сидел человек в дырявом смрадном рубище. Грязно-белые седые волосы падали на высохшее морщинистое лицо и плечи. Подошедший поближе князь вздрогнул и пристально всмотрелся. Это был старый Тушратта, царь разгромленного хеттами государства Митанни, совсем недавно наряду с Вавилонией и Египтом властвовавшего над странами Западной Азии.
— Ну что, старик, хочешь передать привет своему внучку в Египет? Вот воспользуйся случаем, Нури туда отправляется, — пробасил с издёвкой Суппилулиума.
Старик с надеждой посмотрел на князя Дамаска.
— А письмо, которое ты послал египетскому послу, Амисеб сжёг в камине, — посмеиваясь, проговорил князь, наклоняясь к бронзовым прутьям решётки.
— Не может быть! — вскочил на ноги старик и ударился головой о верх низкой клетки.
— Точно, точно, — кивнул, сладко улыбаясь, Нури. — У меня во дворце дело происходило, мои слуги всё видели. Так что, Тушратта, смирись и даже не думай о свободе.
— Будь ты проклят, шакал поганый! — Старик швырнул в лицо князя горсть то ли земли, то ли пепла.
Нури испуганно сделал шаг назад и закашлялся, вытираясь.
— Это он прахом своих предков бросается! — кивнув на медную ступу, стоящую у босых ног пленника, оглушающе захохотал повелитель хеттов. — Давай, давай, Тушратта, перемалывай их косточки. Царей в Митанни было много, всех выкопаю. В назидание тем, кто посмеет мне перечить и уж тем более воевать со мной.
И Суппилулиума, тяжело переваливаясь, зашагал дальше. За ним мелким шажком побежал князёк Дамаска. Они скоро подошли к высокому шатру. За ними в просторное тёмное помещение вошли слуги с зажжёнными факелами, и у Нури перехватило дыхание. Просторный шатёр был битком набит драгоценностями и предметами роскоши, награбленными хеттами во многих странах Азии и сваленными здесь в полном беспорядке. Неровный свет факелов мрачно играл жёлто-маслянистыми бликами на грудах золотых предметов. Драгоценные камни же разноцветно заискрились, словно обрадовались, что на них наконец-то взглянули.
«Эти дикари даже понять не в состоянии, какими сокровищами они обладают!» — подумал Нури и дрожащими, потными от волнения руками стал отбирать подарки фараону и египетской знати.
Царь хеттов презрительно взирал на него, прищурив мудрые чёрные, чуть раскосые глаза.
— Можешь и себе здесь чего-нибудь взять, если что приглянется, — небрежно проговорил Суппилулиума и вышел из шатра.
Он глубоко вздохнул и с радостной улыбкой оглядел с холма огромный военный лагерь, освещённый восходившим солнцем.
— Вот моё главное сокровище! С ним я завоюю весь мир! — громко сказал царь и вскочил на стоявшую рядом колесницу.
Он сам взял вожжи, громко закричал и стремительно поскакал по лагерю. Три застоявшихся вороных коня, взрывая копытами землю, так налегли на постромки, что перед глазами стоявшего во весь рост на колеснице царя шатры, проносившиеся мимо со всё возрастающей скоростью, вскоре слились в непрерывную пёструю ленту. Ветер засвистел у него в ушах. Вскоре предводитель хеттов уже нёсся во весь опор по широкой, необъятной степи. Суппилулиума с наслаждением вдыхал чистый, с запахом полыни, упруго бьющий ему в лицо и грудь свежий воздух. Впереди перед ним вырастал огненно-красный огромный шар солнца. Далеко отставшие телохранители с удивлением и восхищением, переходящим в благоговейный ужас, смотрели вслед. Им казалось, что их великий вождь, как бог войны, сейчас взлетит на колеснице прямо на небо.