1920-е годы принято считать относительно благополучным периодом двадцатого столетия, прошедшим без кровопролитных войн и вооруженных конфликтов. Однако мирными их полагали лишь европейцы, привычно и высокомерно игнорировавшие все происходившее за пределами своего крохотного континента. Даже поверхностное рассмотрение событий, протекавших на необозримых просторах Азии от Стамбула до Токио, вдребезги разбивает это идиллическое заблуждение. В отличие от намного более спокойной Европы, оперативная обстановка во множестве регионов громадного азиатского материка характеризовалась проходившими там активными военными или партизанскими действиями.
1. ДАЛЬНИЙ ВОСТОК
В Азии, где пересекались интересы всех ведущих государств мира и их разведывательных служб, самым обширным и совершенно специфическим регионом тайной деятельности был утративший монолитность и разоренный внутренними войнами Китай. На верховную власть над страной претендовали несколько десятков генералов и гражданских лиц. Однако никто из них не накопил достаточно сил и влияния для единоличного управления государством, а ведь еще надо было беспощадно подавлять вооруженное сопротивление конкурентов в отдаленных провинциях, прекрасно понимавших, что их ожидает в случае проигрыша, и какие плоды может принести победа. Это вынуждало лидеров группироваться друг с другом, идти на компромиссы и формировать более или менее устойчивые коалиции, в результате чего к 1917 году на Севере и на Юге страны окончательно сложились две основные внутренние группировки сил. Южные генералы поддерживали легитимное “кантонское” правительство Сунь Ятсена, им противостояли северные, которых иногда именовали “милитаристами”. От генералов не отставали губернаторы провинций, содержавшие собственные войска и по своему усмотрению примыкавшие то к одной, то к другой стороне, время от времени довольно непредсказуемо изменяя стратегический баланс сил. Вероятно, Китай был тогда едва ли не самой опасной для жизни страной мира. Бандитские шайки повсеместно насиловали, убивали и грабили беззащитное население, регулярные войска периодически изгоняли их и продолжали совершать те же действия, но уже своими силами и в своих интересах. Народ жил в крайней нищете, люди редко ели досыта, а символом благополучия человека считалось очень редко встречавшееся упитанное брюшко. Знаменитые блюда китайской кухни в своей жизни пробовали не более одного процента населения Китая, для других же не всегда достижимой радостью являлись чашка риса и миска бобовой похлебки. В мае 1921 года Сунь Ятсен занял пост президента распадавшегося государства, чем продемонстрировал незаурядную смелость и решительность. Он понимал, что должен выдвинуть какую-нибудь идею, способную сплотить разобщенный народ, и за неимением лучшего провозгласил таким знаменем национализм ханьцев, составлявших свыше 95 % всего населения страны. Европейские государства не просто отказались поддержать Суня в борьбе против внутренних врагов и главного внешнего врага — Японии, а объявили эмбарго на поставки оружия и тем самым создали для кантонского правительства огромные трудности. Силовыми или экономическими методами справиться с проблемами было невозможно, и тогда президент обратился к услугам своей секретной службы. Сунь Ятсен создал ее еще в бытность лидером общества “Тунмэнхой”, а с образованием Национальной партии (Гоминьдан) разведка естественным образом перекочевала в ее состав. Она не выделялась в структурно обособленное подразделение и поэтому получила прозвище “призрачной”, поскольку хотя и неоднократно доказывала свою эффективность, но формально как бы не существовала. Лично курировавший ее Сунь добился взаимопонимания с китайскими тайными обществами — “триадами”, после чего разведка Гоминьдана смогла использовать их разветвленную инфраструктуру, а также агентурные сети внутри страны и за рубежом в районах расселения китайской диаспоры.
“Призрачная” секретная служба попыталась своими методами прорвать дипломатическую изоляцию президента, однако успеха не достигла, поскольку Европа увидела в Сунь Ятсене лишь слабого человека с сомнительными убеждениями и совершенно не торопилась делать на него ставку. Всерьез восприняли его правительства лишь двух стран — Германии и РСФСР. Немцы ограничились тем, что просто не стали отзывать своих военных специалистов, уже работавших в Китае на частной основе, Россия же усмотрела в Срединном государстве массу перспективных возможностей для себя. В письме ЦК РКП (б) от 5 августа 1919 года председатель РВСР и наркомвоен Троцкий утверждал: “Нет никакого сомнения, что на азиатских полях мировой политики наша Красная армия является несравненно более значительной силой, чем на полях европейских. Перед нами здесь открывается несомненная возможность не только длительного выжидания того, как развернутся события в Европе, но и активности по азиатским линиям… Ареной близких восстаний может стать Азия. Наша задача состоит в том, чтобы своевременно совершить необходимое перенесение центра тяжести нашей международной ориентации”[157]. Кроме того, узкий разведывательный интерес требовал создания серьезных оперативных позиций в дальневосточной Мекке шпионажа — Шанхае. В Китай из Европы направились разведчики и активисты Коминтерна, особенно те, для кого пребывание на родине стало опасным после разгрома революционных выступлений в их странах. Среди них были весьма видные деятели, например, будущий нелегальный резидент РУ РККА в Австрии и на Балканах И. Ц. Винаров, руководитель военного аппарата ГКП С. В. Жбиковский, руководитель коммунистического восстания в Таллинне Я. М. Жигур, начальник разведотдела вооруженных сил Украины и Крыма и главнокомандующий Первой польской Красной Армией Р. В. Лонгва, начальник штаба коммунистического восстания в Эстонии К. М. Римм, будущий начальник германского отдела внешней разведки 3. М. Рыбкина (Воскресенская), будущий нелегальный резидент внешней разведки в ряде государств В. М. Зарубин и другие, зачастую не менее крупные фигуры. Масштаб их можно проиллюстрировать на примере работавшего с 1923 по 1924 год в харбинской резидентуре военной разведки Б. Н. Мельникова. В Китай он прибыл с должности помощника начальника Разведупра штаба помощника главнокомандующего РККА по Сибири, а до этого являлся комиссаром Амурской армии и членом РВС Приамурского военного округа. После возвращения в Москву Мельников параллельно возглавлял отделение Разведупра и отдел Дальнего Востока Наркоминдела, а также состоял членом Китайской комиссии Политбюро ЦК РКП (б). В 1928 году он вновь вернулся в Харбин в 1928 году, где одновременно входил в правление КВЖД и возглавлял генеральное консульство СССР, а впоследствии работал временным поверенным в делах Советского союза в Японии, начальником 2-го (агентурного) отдела Разведупра, уполномоченным НКИД СССР по Дальнему Востоку, генеральным консулом СССР в Нью-Йорке, инструктором ЦК КП(б)У, а в заключительный период своей деятельности под именем Бориса Мюллера возглавлял Отдел международной связи ИККИ. Как и большинство работников подобного уровня, в 1937 году он был арестован и 28 июля 1938 года расстрелян.
Направление в Китай людей столь крупного масштаба свидетельствовало о том, что Советский Союз был прямо и непосредственно заинтересован в налаживании хороших отношений с ближайшим дальневосточным соседом. В физической и оперативной защите нуждалась и расположенная на китайской территории советская концессия на Китайско-восточной железной дороге (КВЖД), неоднократно становившаяся объектом посягательств и провокаций. В результате 31 мая 1924 года Советский Союз заключил с Китаем договор, регламентировавший равноправные взаимоотношения двух стран, в частности, совместное управление дорогой. Одних дипломатических мер было явно недостаточно, требовалось уделить самое серьезное внимание проведению разведывательных операций.
Безусловно, протяженная общая граница в любом случае требует размещения значительного количества войск для ее прикрытия, однако в случае дислокации с сопредельной стороны враждебно настроенных армий военная опасность неизмеримо возрастает. В данном же случае напряженность вызывалась не одной, а сразу тремя причинами: агрессивно настроенными “милитаристами”, постоянной и реальной угрозой японского проникновения в регион и активностью ушедших за рубеж вооруженных формирований атамана Семенова. Действовали там и иные, не менее опасные эмигрантские организации. На Дальнем Востоке самостоятельную оперативную работу проводил дислоцировавшийся около Харбина “Таежный штаб” — руководимый генералом Кузьминым военный отдел Харбинского монархического центра, в котором секретной службой ведал бывший начальник Особого отдела в войсках Колчака полковник Жадвойн. Штаб в основном действовал через свою агентуру в интересах японской армии, но просуществовал недолго и был разгромлен в результате единственной острой акции. Руководство разведки решило не тратить силы и время на тонкие оперативные комбинации, а просто физически уничтожить противника. Для этого через границу проник отряд боевиков ОГПУ, а заранее внедренный в штаб сотрудник ИНО сумел убедить руководителей “Таежного штаба” собраться вместе для групповой фотографии. Из засады чекисты легко расстреляли эту компактную группу, охрана штаба предпочла сдаться. Некоторые из сотрудников военного отдела все же уцелели и в дальнейшем оказались на службе в войсках китайских генералов. Военно-политический бюллетень Разведупра от 20 сентября 1929 года сообщал: “Белые продолжают деятельность по формированию отрядов. Базами формирования отрядов являются Харбин (генерал Сахаров, Савич), Муланские копи (станция Мулан), по всей линии КВЖД и Маньчжурия — Хайларский район. Количество всех активных белых в Северной Маньчжурии достигает 5–6 тысяч человек. Работу по формированию белые ведут в основном с белокитайцами или пытаются создать партизанские отряды для переброски на наши территории… В штабах китайских войск имеются белые офицеры в качестве советников”[158]. Позднее многие из этих офицеров в Маньчжурии оказались на японской службе и вплоть до 1945 года служили в разведывательном отделе Квантунской армии.
Контингент работавших в Китае иностранных специалистов был крайне разнообразен. Среди них встречались совершенно различные люди, без рассказа о двух из которых любая история разведывательной службы на Востоке будет неполной. Туда как магнитом тянуло всякого рода сомнительных личностей, пытавшихся разбогатеть или просто искавших приключений, и в этом отношении характерной является история одного из международных авантюристов, которыми была так богата первая треть двадцатого столетия. Игнаций (Исаак) Требиш родился в еврейской семье в Венгрии в 1872 (по другим данным, в 1879 году) и в раннем возрасте эмигрировал вначале в Южную Америку, а затем в Канаду, где сменил иудаистскую веру на христианскую. После этого первого, но далеко не последнего своего перехода из одной религии в другую он перебрал ряд протестантских конфессий и в результате стал дьяконом у англиканского архиепископа в Монреале. В 1903 (по другим данным в 1897) году бывший венгр приехал в Британию, где, слегка подкорректировав свое имя, вместо Игнация Требиша стал Игнациусом Тимоти Требишем Линкольном. Он начал свою карьеру с журналистики, а затем вполне успешно дебютировал в качестве политика. Уже в 1910 году, несмотря на эксцентричность, иностранный вид, ломаный английский язык и густую черную бороду, новый англичанин прошел на выборах в Палату общин депутатом от либеральной партии и некоторое время работал в интересах знаменитого торговца оружием из концерна “Виккерс — Армстронг” Бэзила Захарова, снабжая его и Ллойд Джорджа информацией о положении дел на нефтепромыслах в Галиции. Вскоре Требиш Линкольн занял солидную сумму денег у известного филантропа и торговца какао Сибома Раунтри и вложил их в добычу нефти в Румынии и Галиции, однако разорился и не сумел найти средств для выборов в парламент на следующий срок. По некоторым данным, тогда же он попутно подделал чек на впечатляющую для начала века сумму в 700 фунтов. Все это время Требиш Линкольн находился в каких-то неясных отношениях с миром секретных служб различных государств. В частности, он провел некоторое время в болгарской тюрьме за двойную игру во время Второй балканской войны. Французы подозревали его в работе на англичан и немцев, но в отношении первых они определенно ошибались. В самом начале войны Требиш Линкольн предложил свои услуги разведке британского Адмиралтейства, причем сделал это в форме довольно эксцентричного предложения. Он собрался завербоваться в немецкую разведку, несколько раз сообщить противнику подлинные данные о передвижении небольших отрядов кораблей, чтобы затем, укрепив доверие к себе, однажды выманить весь Флот открытого моря прямо под пушки британского Гранд-флита и устроить ему окончательный разгром в генеральном сражении. Лично выслушавший весь этот провокационный бред адмирал Холл вполне обоснованно усмотрел в нем неуклюжую попытку подстроить ловушку нескольким английским кораблям и приказал даже близко не подпускать бывшего парламентария к делам разведки. Судя по всему, Требиш Линкольн впервые вошел в контакт с германской секретной службой в Роттердаме, а потом уехал в США, где наконец 4 августа 1915 года был арестован, но не за шпионаж, а за тривиальную подделку чеков. Его выслали обратно в Великобританию, где он провел в тюрьме три года, а затем был выдворен в родную Венгрию, однако первоначально остановился в Швейцарии. Узнав о венгерской революции, авантюрист немедленно прибыл в Будапешт. Он попытался извлечь выгоду из нестабильной обстановки, не нашел точек соприкосновения с правительством Бела Куна и почти сразу же покинул родину, хотя в течение некоторого времени пытался как-то использовать в своих интересах Коминтерн. Следующим этапом перемещений Требиш Линкольна стала Германия. Там он встретился со своим знакомым по Соединенным Штатам, бывшим германским консулом в Вашингтоне графом фон Бернсторфом, вовлекшим его в заговор Каппа. После провала путча и кратковременного пребывания в Италии места в Европе для него практически уже не оставалось, и изгнанник обратил взоры на Азию. В Берлине Требиш Линкольн успел познакомиться с резидентом разведки Сунь Ятсена Чу Вочуном, как раз искавшим людей, знакомых с деятельностью различных спецслужб для налаживания оперативной работы в Китае. Чу находился в тесных отношениях с бывшим немецким послом в Пекине адмиралом фон Хинце, который и порекомендовал ему Требиш Линкольна, и тот, не зная китайского языка и лишь с несколькими фунтами в кармане, попал на Восток, где вплоть до 1926 года занимался организацией гоминьдановской разведки. Как правило, люди подобного типа успешно выкарабкиваются на поверхность, и некоторое время спустя Требиш Линкольн уже пользовался репутацией первоклассного специалиста, жил во дворце, имел группу телохранителей и отважно трижды съездил в Европу со специальными поручениями, несмотря на объявленную британским правительством награду в тысячу фунтов за его поимку. Сунь пессимистически оценивал своего нового сторонника как “неверного человека с холодным сердцем”[159]. Но оказалось, что и такому бессердечному авантюристу не были чужды сильные человеческие чувства. Когда старшего сына Требиш Линкольна приговорили к смертной казни за убийство, он, рискуя попасть в тюрьму на неопределенно долгий срок, все же отправился в Европу в тщетной надежде прибыть в Лондон и в последний раз увидеть сына. Ему отказали в последнем свидании, после чего он смертельно возненавидел англичан[160]. Вернувшись в Китай, Требиш Линкольн в качестве двойного агента Суня стал политическим советником главного ставленника Великобритании в Китае генерала У Пэйфу и на этом посту сумел причинить ему ощутимый вред. Разведчик сказал однажды: “Я давно мечтал найти способ нанести смертельный удар Британской империи. Я осознал, что только из Китая можно напасть на Индию с шансами на успех. И я знал, что большевики думали так же”[161]. Наряду с жаждой наживы и власти основным двигателем поступков Требиш Линкольна стала месть.
Игнаций Требиш-Линкольн в монастыре
Однако в 1926 году авантюрист внезапно решил уйти от мира, принял имя Цзяо Гун и стал вначале монахом, а затем и настоятелем небольшого буддийского монастыря. Казалось, с активной деятельностью Требиш Линкольна покончено навсегда, но уже в 1927 году он опять появился в Европе, где по поручению китайского правительства попытался получить займ в четыре миллиона фунтов для закупки вооружений. Вновь призванный к операциям шпион воспрянул духом. По своему обыкновению, он планировал присвоить значительную часть средств, отпущенных на закупки вооружений, купить на них поместье на Яве и провести там остаток дней. Однако, жаждая славы, Требиш Линкольн дал довольно откровенное интервью газете “Дейли Экспресс” и тем самым допустил фатальную ошибку. Китайское начальство не испытывало симпатий к сотрудникам, открыто выступающим в прессе и разглашающим секретную информацию, и по возвращении в Пекин его ожидал неприятный сюрприз. Всплыли не только финансовые злоупотребления, но и изменнические связи с японской разведкой, после чего правительство потребовало от Требиш Линкольна немедленно убраться из страны.
Последующие семь лет бывший разведчик скитался по миру без денег и вида на жительство, поскольку и западные, и восточные страны закрыли перед ним свои границы, а в 1934 году его наконец-то арестовали при попытке высадиться с судна в Ливерпуле и отправили в местную тюрьму. Последние годы жизни Требиш Линкольна покрыты мраком. По некоторым данным, он провел их в ламаистском монастыре в Тибете, по другим — странствовал по миру, по третьим — осел в Шанхае, где продолжал деятельность свободного шпиона и продавал информацию тем, кто был готов за нее платить. В 1943 году японское информационное агентство оповестило мир о смерти Требиш Линкольна в Шанхае, но это оказалось лишь очередной недостоверной смертью в туманном мире секретных служб. 5 мая 1947 года газета “Таймс оф Цейлон” поместила заметку со ссылкой на агентство “Рейтер”: “Требиш Линкольн, бывший член британского парламента, о смерти которого сообщили японцы в 1943 году, жив”. Как в действительности закончилась его бурная жизнь, достоверно неизвестно никому.
Моррис Кохен
Другой иностранец, сыгравший огромную роль в становлении китайской разведки, был прямой противоположностью этого агента китайской, японской, германской, коминтерновской и, возможно, британской спецслужб. Если Требиш Линкольна можно считать образцом неверности, то Моррис Абрахам Кохен в течение всей своей долгой жизни верно служил Китаю, который полюбил в ранней юности.
Кохен родился в 1889 году в лондонском Ист-Энде в семье евреев — выходцев из Польши, а в 1905 году уехал в Канаду, где перепробовал массу занятий. Ему пришлось побывать циркачом, профессиональным игроком и торговцем дешевой бижутерией, а первоначальный капитал он сумел заработать на торговле недвижимостью. Приблизительно в 1910 году в столице канадского штата Эдмонтон Альберте Кохен подружился с китайцами, в результате чего у него возникла и сохранилась на всю жизнь какая-то глубокая психологическая близость с этим народом. Вскоре молодой человек стал в местной китайской диаспоре своим человеком. Эдмонтон контролировало одно из многочисленных тайных обществ Цин Чунхуй, глубоко вовлеченное в операции “призрачной” секретной службы Сунь Ятсена в период его борьбы с маньчжурским господством. После двух лет изощренных проверок и испытаний Кохена приняли в общество, хотя обычно для иностранца такая честь являлась практически недостижимой. Тем временем его состояние несколько выросло и позволяло отчислять определенную часть доходов на нужды китайцев, а также бесплатно консультировать их по некоторым вопросам. В том же 1910 году Кохен познакомился с прибывшим в Канаду Сунем и на два месяца, пока тот совершал вояж по континенту, стал его телохранителем. Именно тогда за привычку не расставаться с автоматическим “кольтом” и револьвером “смит и вессон” он получил прозвище “Два пистолета”, под которым часто фигурировал в дальнейшем. В следующем году по просьбе Сунь Ятсена он совершил несколько поездок в Европу для нелегальных закупок оружия бельгийского производства. Уже в 1913 году Кохен, проявив немалую политическую прозорливость, распознал в Японии главного врага Китая и предсказывал скорую агрессию с ее стороны. Сунь оценил ум и аналитические способности своего бывшего телохранителя и постоянно настаивал на его переезде в Китай для работы. Во время Первой мировой войны Кохен воевал в Европе, был ранен и получил инвалидность, после чего возвратился в Британию, а оттуда вновь в Канаду. Его дружественные связи с китайцами не прерывались, но до первого появления в стране, ставшей его судьбой на всю жизнь, прошло еще несколько лет.
Кохен прибыл туда в 1922 году, когда обеспечил контракт китайского правительства с канадской “Северной строительной компанией” на постройку пяти тысяч миль железной дороги из Гуаньчжоу (Кантона) в Чунцин, и тогда же активно занялся реформированием секретной службы Суня. В тот период ее возглавлял Ма Сан. Именно Кохен настоял на введении в Китае организации сети учреждений прикрытия и британского принципа сокрытия имен высших руководителей разведки и контрразведки, доведенного впоследствии китайцами до крайней степени абсурда. Например, в 1980-е годы в беседах с автором они упорно отрицали, что когда-либо слышали о существовании многолетнего куратора секретных служб Кан Шэна. При этом тот до самой своей смерти 16 декабря 1975 года был отнюдь не просто чиновником высокого ранга, а всем известным заместителем председателя ЦК КПК, заместителем председателя Постоянного комитета Всекитайского собрания народных представителей и советником Группы по делам культурной революции при ЦК. Более того, в 1978 году он был торжественно заклеймен как виновник репрессий против китайского народа и скрытый контрреволюционер, поэтому не знать ничего об этом человеке было просто невозможно.
Влияние Кохена на Сунь Ятсена трудно переоценить. Он являлся его неофициальным советником по разведке, политическим и военным делам, а в особо деликатных случаях и специальным личным эмиссаром, причем через некоторое время после смерти Суня стал тем же и для Чан Кайши. С 1927 года к обязанностям Кохена добавилась работа по руководству секретными валютными операциями Центрального банка Китая, связанными с закупками вооружений за границей. Уже тогда он всеми силами пытался противостоять советскому влиянию и при этом отнюдь не ограничивался дипломатическими методами. После неудачной попытки коммунистического восстания в Гуаньчжоу Кохен безошибочно понял, что оно было спровоцировано северным соседом. По личному указанию советника по разведке боевики правительственной секретной службы перебили три четверти работников советской миссии в этом городе, вызвав радостное оживление эмигрантской прессы. Не скрывая восторга, одна из газет писала о гибели безоружных соотечественников: “Персонал консульства подвергся кавалерийской рубке!”. Тогда же полиция захватила множество документов о связях китайских коммунистов с Коминтерном, хотя, в общем, это и так являлось секретом полишинеля и не требовало проведения силовой акции.
Карьера Кохена динамично развивалась. Звание полковника он получил еще при Суне, а в дальнейшем дослужился до генерала. Именно Кохен стал одним из первых аналитиков, предсказавших открытую японскую агрессию, в преддверии которой он совершил ознакомительную поездку в эту страну, чтобы лучше понять будущего противника. Он успел заблаговременно создать в Маньчжурии агентурные позиции, позволившие китайским нелегальным резидентурам после ее оккупации и образования там марионеточного государства Маньчжоу-Го исключить период становления и немедленно приступить к активной работе. Одновременно Кохен упорно и целеустремленно боролся против советского влияния в регионе, но, как известно, в конечном итоге потерпел фиаско. Заслуживает упоминания его миссия в Гонконг в 1943 году. Кохен прибыл в оккупированную японцами бывшую британскую колонию для спасения вдовы Сунь Ятсена Сун Цинлин, для которой пребывание там стало слишком опасным. Сам “генерал Ма” впоследствии оценил этот свой авантюрный поступок стремлением отдать последний долг Сунь Ятсену. Удача изменила опытному разведчику, он был расшифрован и задержан. Японцы не знали, как следует поступить с этим человеком и поместили его в лагерь для интернированных, в котором он пережил войну, а в 1945 году вновь вернулся на службу к Чану. Однако от практической и тем более руководящей разведывательной работы Кохена отодвинули более энергичные соперники, и поэтому после изгнания гоминьдановцев он остался в континентальном Китае. Его скрытая от глаз широкой публики роль советника по разведке, конечно, не являлась секретом для коммунистической секретной службы, но Мао Цзэдун и Чжоу Эньлай не решились репрессировать всем известного друга Сунь Ятсена и просто выслали его из страны в Канаду. В 1966 году ему даже было позволено участвовать в церемонии открытия в Пекине памятника первому президенту китайского государства. С 1956 по 1966 годы Кохен все же продолжал сотрудничество с секретной службой Китайской республики (Тайвань) и по разведывательной линии поддерживал существование неофициального канала для контактов правительств обоих Китаев. Скончался Кохен в 1970 году, намного пережив большинство своих друзей и врагов. На его могиле в Манчестере воздвигнут высокий черный памятник с иероглифической надписью — благодарственным автографом Сун Цинлин.
Возвращаясь к рассматриваемому периоду, следует отметить, что секретная служба Суня все еще работала по старой методике, однако необходимость применения новых методов стала уже совершенно очевидной. Кохен все же сумел убедить президента, что, например, излюбленное им использование миссионеров в качестве агентов целесообразно отнюдь не всегда, да и вообще настала пора постепенно преобразовать разведку и контрразведку из “призрачной” в официальную. Хотя Кохена поддерживал набиравший силу и влияние Чан Кайши, предлагаемая реорганизация требовала немалых финансовых средств, а их как раз и не было.
Между тем очень скоро в результате заговора министра внутренних дел Чэнь Цзюн-мина зыбкое равновесие сил разлетелось вдребезги. Этот сторонник федералистского Китая нашел общий язык с главой чжилийской группировки У Пэйфу, а направленный против него карательный северный поход войск Юга потерпел неудачу. Непродуманная налоговая политика и постоянные грабительские реквизиции лишили Суня поддержки в обществе и в армии, так что в конечном счете он мог рассчитывать на верность лишь 250–300 человек своей личной охраны. Ожидавшаяся из Соединенных Штатов помощь так и не пришла. По-прежнему исправно функционировавшая “призрачная” секретная служба в последний момент успела предупредить президента об опасности, и когда 16 июня 1922 года 2-я дивизия атаковала его резиденцию, он сумел уйти по Янцзы на крейсере “Юнфэнь”. Сопротивление продолжалось еще пятьдесят дней, после чего Сунь и его молодой соратник Чан Кайши через Шанхай бежали в Гонконг, под защиту британской короны. Ожидаемого содействия от европейских правительств не последовало, и после Вашингтонской конференции и договора великих держав в отношении Китая Сунь тесно сблизился с СССР, которому остро требовался союзник с социалистической ориентацией, пусть даже с китайским акцентом. В марте 1923 года ЦК РКП (б) и Совнарком приняли решение об оказании Китаю финансовой и военной помощи, а в августе Сунь направил Чан Кайши на переговоры в Москву для отработки конкретных вопросов сотрудничества.
Военная разведка и Коминтерн сразу же ухватились за привлекательную возможность внедриться в регион. В кратчайшие сроки СССР основал в Шанхае военную школу-академию, по названию протекавшей там реки именовавшуюся Вампу (Хуанпу). Ее начальником стал Чан, политическим комиссаром — коммунист Чжоу Эньлай, а главным военным советником и руководителем аппарата — будущий маршал Советского Союза В. К. Блюхер (“генерал Галин”). Вся группа военных советников неофициально так и называлась “миссией Блюхера”. Школа выпускала лучших в Китае военных специалистов, в том числе на разведывательном факультете, однако Чан, в котором достаточно глубоко укоренилось неприятие всего коммунистического и русского, изначально рассматривал Вампу как временную структуру. Он ясно сознавал, что обстановка еще не скоро позволит ему отказаться от помощи северного соседа, но исподволь уже начал готовиться к этому шагу. Важнейшим условием самостоятельности Чан твердо полагал необходимость создания своей секретной службы, не пронизанной советскими ставленниками и прямыми агентами.
Одновременно с созданием академии Разведупр начал насаждать в различных регионах страны свою агентуру. На начальных этапах этого процесса “легальным” резидентом являлся военный атташе РСФСР в Пекине А. И. Геккер, позднее перешедший из полпредства в аппарат КВЖД. В 1923 году в Харбине открылась резидентура под руководством В. А. Неймана (“Василий”, “Васильев”), ранее работавший в Шанхае резидентом одновременно Госпо-литохраны ДВР и ГПУ РСФСР. Его агенты, завербованные главным образом в среде русских эмигрантов, постепенно охватили всю Маньчжурию. Первоначально загранточка замыкалась не на Москву, а на командование Красной Армии на Дальнем Востоке. В Шанхае, наряду с “легальной” резидентурой, была основана и нелегальная во главе с известным военным разведчиком и специалистом по диверсионной работе X. И. Салнынем и его заместителем болгарским коммунистом И. Ц. Винаровым. С 1925 года все загранточки перешли в подчинение к руководившему всей деятельностью военной разведки в Китае Пекинскому разведцентру Разведупра РККА, в обиходе чаще именовавшемуся Пекинским военным центром. Помимо Пекина и Харбина, еще 10 резидентур советской военной разведки располагались в Гуаньчжоу, Дайрене, Кайфэне, Калгане, Мукдене, Сеуле, Шанхае, Шаньдуне, Цицикаре и Чанша. Известны некоторые данные о бюджетах части из них. В мае 1926 года четыре резидентуры — в Мукдене (№ 1), в Харбине (№ 3), в Пекине (№ 4) и в Шаньдуне (№ 12) — получили 11200 долларов США, 6842,67 китайских долларов, 4696,29 иен, 2972 золотых рубля и некоторое количество другой валюты на общую сумму 40000 китайских долларов[162]. Со временем оказалось, что резидентуры ИНО и Разведупра периодически мешают друг другу работать, после чего для координации их работы в Шанхае был создан пост главного резидента по Дальнему Востоку. Им стал Н. И. Эйтингон. Аналогичную задачу, но в пределах Маньчжурии, с начала 1925 года в Мукдене выполнял А. Я. Зейбот. Оба эти работника не являлись местными резидентами, шанхайскую точку ИНО возглавил Э. Куцин (Вартэ, “Степа”), мукденскую — В. Т. Сухоруков. Последний числился в штате военной разведки и проработал в Маньчжурии с 1925 по 1927 годы, после чего был расшифрован и отозван в СССР, причем для спасения жизни ему пришлось организовать нелегальный уход через Японию.
М. М. Бородин
Развитие сети советских спецслужб в Китае происходило на фоне значительных политических перемен в стране. В январе 1924 года состоялся первый съезд Гоминьдана, на котором были провозглашены “три народных принципа”: национализм, демократизм и народное благоденствие, в образовавшийся “единый фронт” вошли также и коммунисты. Структуру Гоминьдана откорректировали по рекомендациям главного политического советника СССР в Китае М. М. Бородина (Грузенберга), работавшего под “крышей” корреспондента Российского телеграфного агентства (РОСТА). Чан ненавидел его тихой ненавистью и вел двойную игру, пытаясь дискредитировать советника и при этом войти в доверие к Блюхеру.
Страна стремительно втягивалась в первую гражданскую войну (1924–1927). В июне 1924 года в Гуаньчжоу взбунтовались и с трудом были разгромлены вооруженные английским оружием отряды так называемых “бумажных тигров”, на севере У Пэйфу воевал с Чжан Цзолинем, против него восстал Фэн Юйсян, примкнул к Суню и 23 октября 1924 года захватил Пекин. По мнению некоторых исследователей, это восстание в значительной степени явилось плодом тайной деятельности Требиш Аинкольна, сумевшего расквитаться с ненавистными ему англичанами. Оно существенно помогло правительству Сунь Ятсена, однако это уже мало радовало страдавшего от жесточайшего рака печени президента. Он скончался 12 марта 1925 года, а 1 июля было сформировано Национальное правительство Китайской республики под председательством Ван Цзинвэя. Чан Кайши уверенно занял в нем пост главнокомандующего вооруженными силами и сразу же исподволь начал готовить удар по коммунистам. Руководство КПК пребывало в блаженной уверенности в прочности своего положения вплоть до 9 марта 1926 года, когда партия была внезапно изгнана из Гоминьдана. Аишь тогда коммунисты осознали, что оказались захваченными врасплох из-за фактического отсутствия в своем распоряжении службы безопасности. В 1925 году заведующий орготделом Шанхайского комитета КПК Кан Шэн под общим руководством военного руководителя компартии Чжоу Эньлая постепенно начал формировать зародыш будущей секретной службы, однако нехватка оперативного опыта толкала коммунистов на решение возникающих проблем террористическими методами. Постижение высокого искусства разведки было для них еще в далеком будущем, а пока для проведения оперативных мероприятий главным образом использовались подразделения “Красной гвардии”, то есть фактически группы боевиков. КПК обзавелась собственной разведкой в мае 1927 года, когда Чжоу наконец утвердил создание при Военной комиссии ЦК КПК в Ухани Бюро по специальной работе (Теъу гунцзо чу) и возглавил его параллельно с выполнением своих остальных задач. Позднее руководителями этого органа последовательно являлись Ван Ифэй, Чжоу Эньлай и Не Жунчжэнь. По мере изменения обстановки Бюро было переведено в Шанхай. Кан Шэн находился в нем на положении второго лица, ответственного за практическую работу. Новая структура была еще весьма далека от профессионализма, поэтому 6 июля следующего года на VI съезде КПК было решено реорганизовать ее по образцу ОГПУ, а в Политбюро партии создать Комитет по специальной службе из трех человек во главе с самим генеральным секретарем КПК, бывшим руководителем шанхайского тайного общества “Хун бан” (“Обширное общество”) Сян Чжунфа. Другими членами этого образованного 14 ноября 1928 года комитета стали Чжоу Эньлай и его протеже Гу Шуньчжан (он же Ли Мин), бывший личный охранник главного политического советника СССР в Китае М. М. Бородина. Исполнительным органом комитета стал созданный на базе Бюро по специальной работе Особый отдел ЦК КПК (Чжуньян теке), сразу же попавший под контроль Чжоу. Его руководителем первоначально являлся Гу Шуньчжан, а внутренняя структура выглядела следующим образом:
— 1-е отделение (штаб), начальник Хун Яншэн;
— 2-е отделение (разведка, в основном внутри Гоминьдана), начальник Чэн Гэн;
— 3-е отделение (специальные операции, физическая защита структур КПК, уничтожение предателей и агентуры противника, руководство боевыми отрядами), начальники Гу Шуньчжан, Чэн Гэн, Ся Цийи;
— 4-е отделение (связь, в том числе по радио и курьерская), начальники Ли Цян, Чэнь Шоучан, У Тэчжэн (он же У Дафэн);
— Отделение печати, начальники Гун Иньбин, Чжан Кучэнь.
Многообразие внезапно образовавшихся спецслужб дополняла Секция специальной разведки[163]. Этот оперативный орган блестяще осуществил свою главную задачу внедрения в разведывательные сети Гоминьдана. Ее обучавшийся в Москве начальник Чэн Гэн после образования КНР стал заместителем министра обороны, а в годы Корейской войны занимал пост главнокомандующим китайскими войсками в Корее.
К этому времени Чан Кайши реализовал свою идею создания секретной службы вне пределов советского влияния. Следует особо подчеркнуть, что периодически встречающаяся информация о создании 20 марта 1926 года Центрального бюро расследований и статистики (ЦБРС) является ошибочной, этот орган был создан намного позднее. Первой спецслужбой Гоминьдана стала созданная в 1928 году и просуществовавшая несколько лет полуофициальная Группа секретных расследований (Мича цзу), во главе с племянником Чана и руководителем Организационного отдела Гоминьдана Чэнь Лифу. Она “прославилась” раздиравшими ее постоянными спорами, внутренними конфликтами и соперничеством за секретные оперативные фонды. В скором времени резидентуры Группы секретных расследований открылись в Берлине, Берне, Вашингтоне, Москве, Париже и Сиднее. В отличие от “домашней” разведки Сунь Ятсена, новая организация была четко структурированной и занималась не только сбором информации и организацией акций политической поддержки, но и более жесткими действиями.
Слева направо: Кан Шэн и Чжоу Эньлай
Против этого противника агенты Секции специальной разведки действовали весьма успешно. В 1928 году информацию в высшем эшелоне руководства Гоминьдана добывали высокопоставленные агенты Ли Кенун, Цянь Чжуанфэй и Ху Ду. Первый из них руководил отделением секретной службы Чан Кайши в Шанхае, второй возглавлял радиоразведку (Дьянь ву гу), а третий входил в правительство и контролировал различные агентства новостей, служившие прикрытием для гражданской разведки. Кроме того, Цянь отвечал за подбор и обучение сотрудников и смог внедрить в свою службу множество агентов более низкого уровня, а Ли в конце своей карьеры стал личным шифровальщиком Чан Кайши в Гонконге. Заслуживает упоминания весьма своеобразная организационная форма такого агентурного аппарата — он считался отдельной партийной ячейкой, секретарем которой был Ли Кенун, Информация от ячейки стекалась в Шанхай к Чжоу Эньлаю и его сотрудникам.
Успешная работа коммунистической разведки внезапно прервалась в апреле 1931 года, когда арестованный в Ухани бывший руководитель Особого отдела Гу Шуньчжан совершил предательство и перешел на сторону Чан Кайши. Это нанесло сильный удар как по коммунистической партии в целом, так и по ее спецслужбам. На основании полученной от Гу информации арестам подверглись несколько тысяч членов КПК, а ее центральный комитет едва успел скрыться из Шанхая. Переход Гу к противнику резко ухудшил ситуацию в спецслужбах и в партии в целом и спровоцировал стремительное развитие событий. Председатель Военного комитета компартии Китая Чжоу Эньлай распорядился отомстить перебежчику и уничтожить его ближайших родственников, что и было сделано. Боевики “Красной гвардии” Ван Шиде закопали десять членов семьи Гу в подвале одного из заброшенных домов во французской части международного сеттльмента Шанхая, причем, по некоторым сведениям, их похоронили живыми. После этого у перебежчика появился дополнительный стимул к борьбе против прежних товарищей по партии, что он и делал с особым рвением на посту руководителя аналога штурмовых отрядов НСДАП, военизированной организации Гоминьдана “Синие рубашки”. Гу Шуньчжан использовал псевдоним “генерал Сюсань”, однако его подлинное имя практически ни для кого не являлось секретом.
История с изменой Гу парадоксальным образом отозвалась на спецслужбах Гоминьдана, в которых существовала так называемая фракция “Ч. Ч.” или “Чэнь-Чэнь”, по именам ее монополизировавших руководство радиоразведкой лидеров, братьев Чэнь Лифу и Чэнь Гуофу. Раскрытие коммунистических агентов в радиоразведывательных органах, продемонстрировало неблагополучие в столь важной области, и оба Чэня утратили свои позиции, перешедшие к Сю Енцзэну и Вэнь Юйцину (Ю. С. Вэнь). Чэнь Лифу отомстил Гу Шуньчжану, сфабриковав в 1935 году дело о его очередном предательстве и добившись его расстрела. Некоторые исследователи полагают это инсценировкой, однако в действительности казнь состоялась. Дополнительным мотивом для мести являлась обида Чэня на Гу, передавшего информацию по коммунистам не ему, а его сопернику Дай Ли.
Гражданская война продолжалась. Коммунисты подняли восстание в Шанхае, но войска Чана разгромили их и устроили безжалостную резню, а потерявшее Пекин национальное правительство в июле вновь бросило свою армию в очередной северный поход. За этим процессом с неослабевающим вниманием наблюдали из Токио. Через своего советника в Нанкине майора японской военной разведки Чан установил связь с заместителем ее начальника генералом Иванэ Мацуи. Японцы желали получить свободу рук в аннексии Маньчжурии и Монголии, соблазняя китайского главнокомандующего предоставлением помощи в борьбе с КПК, однако Чан Кайши не собирался торговать частями родины и восточных соседей любил ничуть не больше, чем северных. Кроме того, ему были известны добытые “призрачной” секретной службой еще в 1915 году планы тайного “Общества черного дракона”, в значительной степени определявшего курс официального Токио: “После окончания европейской войны… в предвидении экспансии европейского влияния на евразийском континенте японское императорское правительство не должно колебаться в использовании силы… Сейчас настал наиболее удобный момент для разрешения китайского вопроса. Такой возможности не представится вновь еще сотни лет”[164]. Чан со всей серьезностью отнесся к этой опасности, поэтому сделка не состоялась, и тогда 4 мая 1927 года произошло первое боевое столкновение японской и китайской армий. Войска национального правительства потеряли 3254 человека убитыми и 1450 тяжело ранеными, в то время как потери японцев составили по 15 убитых и раненых. 18 мая командующий Квантунской армией издал приказ разоружать любые появляющиеся на территории Маньчжурии китайские войска.
Политика СССР в этой обстановке отличалась своеобразием. Москва решила сделать ставку сразу на три основные действовавшие в Китае силы, полагая, что окажется в выигрыше в случае победы любой из них. На юге группа военных советников организовывала вооруженные силы Чан Кайши. Северные национальные армии под общим руководством Фэн Юйсяна воевали против наиболее антисоветски настроенного маршала Чжан Цзолиня, поэтому совершенно естественным ходом стало направление к Фэну северной группы советников. Советником по разведке и одновременно резидентом в Харбине был X. И. Салнынь, позднее работавший в пекинской нелегальной резидентуре. В номинальной столице страны Пекине власть принадлежала ярому противнику Советского Союза Чжан Цзолиню, но СССР поместил свое полдпредство именно там. Ставка на третью силу оказалась серьезной ошибкой. Весной 1927 года полиция вторглась в экстерриториальные помещения и захватила огромное множество документов, в том числе материалы резидентуры военной разведки с инструкциями, списками местной агентуры и другими совершенно секретными сведениями, что повлекло за собой массовые провалы источников и, поскольку дело происходило не в либеральной Европе, серию их казней.
Тем временем Гоминьдан взял открытый курс на вооруженную борьбу с коммунистической партией, в 1927 году вызвавший затянувшуюся на десять лет вторую китайскую гражданскую войну. Одновременно резко обострилась обстановка на севере страны, особенно в районе рек Амур и Уссури. Китайцы проявляли открытую враждебность в отношении СССР, несколько раз совершали артиллерийские обстрелы его территории и сконцентрировали войска в Маньчжурии. В ответ на это советская авиация нанесла удары по городам Фу-юань, Саньчакоу и кораблям сунгарийской речной военной флотилии. Мониторы и канонерские лодки Амурской военной флотилии развили успех, однако не успокоившиеся китайцы усилили свою войсковую группировку и захватили КВЖД. 17 июля 1929 года Наркоминдел отозвал из Китая весь советский персонал и выслал из Москвы представителей Национального правительства, контакты между государствами поддерживались теперь только через посла Германии в Москве Дирксена. Часть советников по разведке перешла на нелегальное положение и продолжила работу в резидентурах.
ОГПУ срочно поручило дальневосточному отделению ИНО усилить разведывательное обеспечение назревавшего военного конфликта. Аналогичные задания получили от генерального штаба военная разведка и руководимый В. Б. Медведевым разведотдел штаба созданной в начале августа 1929 года Особой Дальневосточной армии (ОДВА). Агентурные позиции в Маньчжурии были заложены еще до революции штабс-капитаном А. Н. Луцким, сотрудником разведотдела штаба Иркутского военного округа (с 1914 года), а затем резидентом в Харбине. После 1917 года он сотрудничал с большевиками, работал с нелегальных позиций в Маньчжурии, руководил из Иркутска разведкой против японцев и семеновских войск. Из-за восстания чехословацкого корпуса все советские учреждения, в том числе и возглавлявшийся Луцким пограничный отдел, эвакуировались в Забайкалье. Там разведчика арестовали белые и переправили в Харбин, но затем вместе с другими арестованными вынуждены были освободить и выслать во Владивосток, где он с 1920 года возглавил контрразведывательную службу Военного совета Приморья. Луцкий активно противодействовал японскому шпионажу в регионе, но в апреле того же года был арестован японцами и в мае вместе с Сергеем Лазо сожжен в топке паровоза. Несмотря на гибель разведчика, созданный им агентурный аппарат продолжил существование и результативно функционировал на протяжении многих лет.
А. Н. Луцкий
С августа 1920 года японским и китайским направлениями занимались не только органы разведки и госбезопасности РСФСР, но и оперативные подразделения Государственной политической охраны (ГПО) — секретной службы буферной Дальневосточной республики (ДВР), провозглашенной на территориях Забайкальской, Амурской, Приморской, Сахалинской и Камчатской областей. Эта спецслужба имела право ведения агентурно-оперативной работы и производства дознания, но все административные функции (обыски, выемки, аресты и задержания) должны были осуществляться по ее заданиям Народной милицией ДВР. Не обладала она и полномочиями на ведение следствия, которое было возложено на следственный отдел Народного политического суда. Структура Главного управления Государственной политической охраны выглядела следующим образом:
— Секретно-оперативный отдел;
— Транспортный отдел;
— Следственный отдел;
— Административно-организационный отдел;
— Информационная часть;
— Регистрационная часть;
— Финансово-хозяйственная часть;
— Комендантская часть.
В Народно-революционной армии (НРА) ДВР действовала и военная контрразведка, образованная на базе аппаратов особых отделов составивших ее дивизий и 5-й армии. На первоначальном этапе она представляла собой созданный 6 апреля 1920 года Контрразведывательный отдел НРА, а 21 мая того же года была переформирована в Отдел военного контроля. Помимо центрального аппарата, отдел располагал местными органами при дивизиях, бригадах, на железнодорожных станциях и речных пристанях. После образования ГПО функции военной контрразведки принял на себя ее секретно-оперативный отдел, что существенным образом ухудшило работу по обеспечению безопасности армии. В связи с этим Дальбюро ЦК РКП (б) 25 мая 1921 года приняло решение создать в структуре Госпо-литохраны и в непосредственном подчинении политэмиссара вооруженных сил ДВР Военный отдел (ВО), центральный аппарат которого состоял из следующих подразделений:
— агентурное отделение;
— информационная часть;
— следственная часть;
— регистрация;
— подотдел охраны границ.
С 12 июля 1921 года, после упорядочения структуры руководства НРА, подчиненность военной контрразведки была изменена. Соответственно, отныне она именовалась Военным отделом Главного управления Госполитохраны при военном совете НРА.
Территориальные органы ГПО были представлены Прибайкальским, Забайкальским, Амурским, Приамурскими Приморским (существовал по 26 мая 1921 года) областными отделами, уездными подотделами, осведомительными и контрольно-пограничными пунктами. На железной дороге действовали осведомительные пункты Транспортного отдела ГУ ГПО. Высшим органом руководства Государственной политической охраны являлась Коллегия, которую возглавлял директор Главного управления. Эту должность последовательно занимали Б. А. Похвалинский (ноябрь 1920 — январь 1921 года), В. В. Попов (январь — апрель 1921 года), А. С. Лапа (Лаппа) (апрель — июль 1921 года), Н. Ф. Черных (июль — август 1921 года), Г. И. Быков (август — ноябрь 1921 года) и Л. Н. Бельский (ноябрь 1921 — ноябрь 1922 года). Первые двое из них были сняты с занимаемого поста за допущенные нарушения законности, а Черных одновременно был исключен из партии и уволен с редкой для руководителя спецслужбы формулировкой за неоднократные пьянства и бесчинства, в том числе “последнее дело о пьяном дебоширстве… при исполнении служебных обязанностей”[165]. Лапа и Быков ушли с работы по причине плохого состояния здоровья. Бельский, как известно, в дальнейшем дослужился до поста заместителя наркома внутренних дел СССР. Вскоре после вхождения Дальневосточной республики в состав РСФСР 15 ноября 1922 года, ГПО прекратила свое существование вначале фактически, а затем, уже в 1923 году, и юридически.
Сбор информации по перемещениям китайских войск часто осуществлялся с использованием многочисленной агентуры из числа находившихся в Маньчжурии эмигрантов. Среди них имелось немало военных, помогавших также осуществлять диверсии на тыловых коммуникациях противника. Для выполнения специальных операций Разведупр забросил в Северную Маньчжурию оперативную группу под руководством X. И. Салныня, которому командующий ОДВА В. К. Блюхер поставил задачу временно вывести из строя железнодорожное сообщение. Диверсанты успешно сорвали переброску китайских резервов и вместе с тем сумели не нанести дороге непоправимый ущерб. 17 ноября 1929 года Особая Дальневосточная армия силами трех стрелковых дивизий, кавалерийской бригады и бурят-монгольского кавалерийского дивизиона при поддержке танковой роты и авиационной эскадрильи нанесла удар и полностью разгромила маньчжурскую группировку китайцев. Демонстрация военного искусства закаленной в сражениях гражданской войны Красной Армии была весьма впечатляющей: в плен попали свыше 10 тысяч солдат и офицеров противника и несколько генералов со своими штабами. Хотя поражение вынудило китайцев уже в декабре подписать протокол об урегулировании конфликта и вернуть отношения во внешне нормальное русло, Москва все равно не простила Чану его вероломства в отношении КПК. Коммунистические войска в несерьезном для Китая количестве 40 тысяч человек сконцентрировались в провинции Цзянси и с 1930 по 1931 год сумели отразить три карательные экспедиции правительства.
Советский Союз вел оперативную разведку в Маньчжурии силами 4-го отдела штаба Особой Дальневосточной армии (с 1930 года — Краснознаменной), который открыл на сопредельной территории несколько резидентур для сбора информации и сформировал “Особую группу № 100” для выполнения диверсионных задач. К сожалению, к началу января 1934 года выяснилось, что агентурный аппарат этих разведорганов сильно засорен. Японцы раскрывали советских агентов, силами местной полиции арестовывали их, перевербовывали и депортировали в СССР в качестве двойников, внедряя таким образом в советскую военную разведку. Проведенное Особым отделом углубленное расследование причин и последствий этих провалов установило крайне низкий уровень подготовки направляемых на загранработу сотрудников, отсутствие убедительных легенд и абсолютно безответственное отношение руководства 4-го отдела к требованиям конспирации. Например, при прохождении минно-взрывной подготовки на базе Амурской флотилии будущие нелегалы носили форму сухопутных войск, сразу же выделявшую их на фоне окружающих моряков. Многие из них были знакомы между собой, ходили в гости друг к другу и вообще не делали секрета из предстоящей закордонной работы, уповая на то, что находятся среди своих. В результате подобных случаев расконспирирования система оперативной и тактической военной разведки в Маньчжурии оказалась полностью разрушенной.
Иным было положение в стратегической разведке. В 1929 году руководство Разведупра поставило перед сотрудниками китайского направления четыре основные задачи:
— срочное восстановление утраченных контактов с оттесненными вглубь страны коммунистами;
— повышение качества добываемой информации о Чан Кайши, Гоминьдане и курсе нанкинского правительства, позволяющей принимать обоснованные политические решения;
— восстановление разрушенной после закрытия в апреле 1929 года советских консульств системы оперативной радиосвязи;
— возобновление текущей военной разведки.
Для решения этих вопросов в Китай отправились несколько агентурных групп, общее руководство которыми осуществлял резидент “Алекс”. В ряде источников утверждается, что под этим псевдонимом “Алекс” скрывался А. А. Розенталь (Борович), но это неверно. Хотя этот разведчик действительно использовал псевдоним “Алекс” и тоже работал в стране, в рассматриваемый период он находился на нелегальной работе в Европе, а в 1931 году перешел на службу в ВСНХ. В Китае Розенталь появился лишь в апреле 1936 года и под фамилией Лидов до лета 1937 года работал помощником заведующего отделением ТАСС в Шанхае. “Алексом”, о котором идет речь в данном случае, являлся известный разведчик А. П. Улановский (Хаскелевич).
А. П. Улановский
Рихард Зорге
Зорге, Борович и радист, немец Иозеф Вейнгартен (“Вили”, “Вилли”) прибыли в Шанхай в январе 1930 года. К лету, после окончания периода становления организации и обрастания связями, “Алекс” убедился в полной готовности нового сотрудника к самостоятельной работе. Зорге явился в германское генеральное консульство с рекомендательными письмами из Берлина от пресс-службы МИД, помогшими ему войти в местные журналистские и дипломатические круги. Неоценимую помощь оказала известная своими левыми убеждениями и связями с индийскими социалистами американская журналистка Агнесса Смедли. Возможно, самым ценным ее подарком оказалось знакомство разведчика с японским корреспондентом газеты “Асахи” Ходзуми Одзаки, будущим активным участником не только шанхайской, но и токийской нелегальной резидентуры “Рамзай”. В мае 1930 года Зорге выехал в Гуаньчжоу и под журналистским прикрытием совершил оттуда несколько “исследовательских” поездок по южным районам страны. В начале 1931 года он должен был передать руководство группой “Полю”, вместе с “Джоном” прибывшему ему на смену, однако фактически это произошло лишь в декабре 1932 года.
Ходзуми Одзаки
Резидентура Зорге постепенно разрасталась. С ним была связана и видная разведчица Урсула Кучински (Рут Вернер, “Соня”), а в 1929 году в Китай прибыл будущий радист токийской резидентуры “Рамзай” Макс Готфрид Фридрих Кристиансен-Клаузен. В дальнейшем он работал с “Джимом”, а также ездил в Харбин для установки радиоаппаратуры маньчжурской резидентуры военной разведки, причем смонтировал передатчик прямо в доме американского консула Лиллестрома. Следует отметить крайне неудовлетворительную проработку легенды Зорге в Центре. Его приверженность коммунистической идеологии и членство в компартии были прекрасно известны немецкой полиции, которой стоило просто заинтересоваться прошлым журналиста, чтобы сразу же обнаружить это. Собственно говоря, ситуация вовсе не была катастрофической. Множество германских коммунистов, от депутатов рейхстага до рядовых членов партии, сменили свои убеждения или просто предпочли переметнуться на другую сторону и теперь являлись сторонниками или даже членами НСДАП. Тщательная отработка могла значительно обезопасить “Рамзая”, причем осуществить это было вполне реально, как было проделано, например, с некоторыми агентами из “кембриджской группы”. В случае же с Зорге Центр никак не отработал версию его отхода от ГКП, и любые попытки скрыть его прежние связи носили бы совершенно неестественный характер. Все это поставило на грань провала операцию, а также подвергло угрозе жизнь и свободу резидента и его подчиненных. Контрразведывательная подготовка являлась также наиболее слабой стороной самого “Рамзая”. Неудовлетворительная постановка конспирации в за-гранточке приводила к ее расконспирированию перед посторонними. Например, в 1932 году произошел буквально анекдотический случай, когда Кан Шэн по своим каналам не только вычислил резидентуру и ее руководителя, но и по-дружески предупредил Зорге о наличии в ней агента полиции. Непрофессионализм резидента в контрразведывательных вопросах привел к его отзыву из страны в 1932 году и, в конечном счете, послужил основной причиной его провала в 1941 году.
К. М. Римм
Помимо Зорге, в 1931 году в Китай для изучения китайской Красной Армии и организации связи с ней прибыли сотрудники военной разведки Фельдман и Фрейлих. Последнего обычно ошибочно именуют “Фролих”; им являлся А. Ю. Гайлис (Валин). Оба разведчика потерпели неудачу, после чего вернулись в Москву. В Шанхае действовала и нелегальная резидентура Разведупра под руководством К. М. Римма (“Пауль”).
Его радисткой была молодая француженка Рене Марсо. В 1933 году Римм передал руководство Я. Г. Бронину (“Вальден”, “доктор Бош”, “Я. Горев”, настоящая фамилия Лихтенштейн[166]), имевшему латвийский паспорт на фамилию Абрамов[167]. Задачей этой точки являлось создание параллельной резидентуры в Токио, однако выполнено оно не было. Бронин провалился и был осужден на 15 лет тюремного заключения, причем за все время следствия, суда и последовавшего заключения его личность так и не была установлена. В 1935 году Центр попытался подкупить китайского служащего и спасти бывшего резидента, однако тот передал взятые деньги в контрразведку, которая предала огласке всю историю и спровоцировала крупный скандал. В следующем году находящемуся в тюрьме бывшему резиденту присвоили звание бригадного комиссара, а 11 октября 1937 года его обменяли на арестованного в СССР сына Чан Кайши Цзян Цзэминя, который официально проживал в Советском Союзе под именем Н. В. Елизарова. Еще одна резидентура Разведупра действовала в Китае под руководством “Джима” (Лехман, Гревич, Вилли) и отвечала главным образом за радиосвязь.
Тем временем оборвалась короткая жизнь главного противника Чан Кайши маршала Чжан Цзолиня. Внешняя канва этого события известна, зато его подлинная подоплека до сих пор вызывает сомнения. В ночь на 4 июля 1928 года на пекинском вокзале в своем личном поезде он провел переговоры с военным советником японским генералом Нанао и его адъютантом, будущим известным и высокопоставленным разведчиком Кэндзи Дои-харой. Через несколько часов после их окончания, когда поезд маршала уже приближался к Мукдену, под его вагоном произошел прекрасно рассчитанный взрыв. Внешне казалось, что японцы потеряли своего главного ставленника в Китае, но в действительности они уже давно разочаровались в нем. Чжан стал проводить не устраивавшую их политику, пытался сблизиться с Соединенными Штатами и даже начал прокладывать новую железную дорогу, конкурировавшую с находившейся в японской концессии Южно-Маньчжурской железной дорогой (ЮМЖД). Этого японцы в Токио стерпеть уже не смогли и — по одной из версий — пошли на острую акцию. Прогноз японской разведки относительно преемника маршала оправдался, им действительно стал его более управляемый сын генерал Чжан Сюэлян, однако в его психологической оценке она грубо ошиблась. Сын люто возненавидел японцев за убийство отца и вместо контакта с ними предпочел установить союзнические отношения со своим бывшим врагом Чан Кайши, чтобы метать обидчикам, где и как только возможно. Существует и другая версия этих событий, согласно которой маршала устранила советская внешняя разведка, называется и конкретный руководитель акции — Н. И. Эйтангон, и главный исполнитель — X. И. Салнынь, и его помощник — И. Ц. Винаров. Судя по всему, окончательное установление истины в этом вопросе невозможно без соответствующего открытия архивов разведки Российской Федерации.
Китай безуспешно пытался жить нормальной мирной жизнью, однако внутренние распри продолжали разрывать страну на части. В октябре 1930 года Гоминьдан провозгласил своими первоочередными задачами подавление коммунистического движения и бандитизма, восстановление финансовой системы, создание некоррумпированной и эффективной администрации, организацию автономии районов и ведение экономической разведки. Государство укреплялось, и через год Национальное собрание приняло в Пекине конституцию. Борьба на внутреннем фронте отвлекла внимание китайских разведчиков и дипломатов от надвигавшейся внешней опасности. 18 сентября 1931 года к северу от Мукдена на одной из веток находившейся в японской концессии ЮМЖД прогремел взрыв. Провокация оказалась не очень правдоподобной, ибо первоначально японцы опрометчиво предъявили для всеобщего обозрения тела двух якобы убитых при отходе от места взрыва китайских солдат в обычных пехотных мундирах. Британский военный атташе публично усомнился, что генералы Чжана поступили столь глупо и отправили на взрывные работы простых пехотинцев, а не специально обученных подрывников. На следующий день на тех же трупах появилась саперная форма, однако было уже поздно, промах был замечен и разошелся по информационным агентствам всего мира. Более того, вызывает сомнение сам факт повреждения путей, хотя бы символического, поскольку осмотреть место диверсии не позволили никому, а движение по якобы уничтоженным рельсам восстановилось практически немедленно после взрыва. Но мелочи наподобие правдоподобности инсценировки не слишком заботили Японию, на стороне которой была вооруженная сила. Воспользовавшись “маньчжурским инцидентом”, ее войска немедленно начали наступление на китайскую Северо-восточную (1-ю национальную) армию под командованием Чжан Сюэляна для занятая полосы вдоль ЮМЖД к северу от Чанчуня.
Воинский контингент Японии в Маньчжурии носил громкое название Квантунской армии, но в рассматриваемый период он состоял лишь из одной пехотной дивизии, шеста железнодорожных батальонов, 500 жандармов, батальона тяжелой артиллерии, нескольких бронепоездов и отдельного охранного отряда общей численностью не более 10 тысяч человек. Однако эти элитные войска были прекрасно укомплектованы, вооружены, обучены и легко смогли опрокинуть насчитывавшую 268 тысяч солдат и 180 тысяч иррегулярных войск Северо-восточную армию. Обращение Китая за помощью в Лигу Наций привело лишь к тому, что Япония не аннексировала Маньчжурию напрямую, а 1 марта 1932 года образовала там марионеточное государство Маньчжоу-Го с номинальным императором Пу И, последним представителем династии Цинь. В Токио признали новое государственное образование и взяли на себя обязанности по обеспечению его обороны. В соответствии с этим, командующий Квантунской армией одновременно стал главнокомандующим вооруженными силами Маньчжоу-Го и в этом качестве давал указания его правительству. Первый акт будущей Второй мировой войны свершился.
Японцы создали в Маньчжоу-Го разветвленную систему собственных и марионеточных разведывательных и карательных служб, которых в 1933 году насчитывалось девять:
— японская разведывательная служба (подчинялась Токио);
— японская жандармерия (подчинялась военным властям Японии);
— жандармерия Маньчжоу-Го (подчинялась военным властям страны);
— государственная полиция Маньчжоу-Го (подчинялась министерству внутренних Дел);
— городская полиция Харбина (подчинялась муниципалитету столицы);
— японская консульская полиция (подчинялась консульским властям Японии);
— независимая от общей полиции уголовная полиция Харбина (подчинялась муниципалитету);
— государственная разведывательная служба (подчинялась военному министерству Маньчжоу-Го);
— отдельная железнодорожная полиция.
В разведывательном сообществе японских спецслужб в Маньчжурии безусловно доминировали военные. Они организовали систему периферийных разведорганов, основную роль в которой играли семь передовых пунктов, отвечавших за допросы перебежчиков и проводивших пограничную разведку советской территории. Разведотдел Квантунской армии также уделял значительное внимание визуальной разведке и криптоанализу, а впоследствии и анализу перехвата. Весь этот конгломерат, работа которого жестко контролировалась из Токио, остро нуждался в агентурном аппарате. Для его создания требовались опытные и знающие местные условия люди, и японцы не могли не обратить внимания на проживавшего в Харбине итальянца Амлето Веспа. Этот человек свободно владел несколькими восточными и европейскими языками, имел несомненный талант к агентурно-оперативной работе и обширную сеть источников по всему Дальнему Востоку. С 1916 года он находился в Тяньцзине, работал на англичан и французов, а в период Гражданской войны в России помогал Колчаку организовывать секретную службу. Итальянец неоднократно выполнял тайные миссии в Маньчжурии, Монголии и Сибири и под разным прикрытием занимался там сбором политической информации, контрразведкой, пресечением нелегального перехода границы и контрабанды оружия и наркотиков. После окончания Первой мировой войны Веспа вышел из итальянского подданства и с 1920 по 1928 год руководил в Харбине тайной полицией Чжан Цзолиня. На этом посту его обязанности существенно сузились и в основном свелись к борьбе с коммунистической деятельностью и контрабандой.
Амлето Веспа (крайний слева)
Руководитель японской разведки в Маньчжурии приказал доставить к нему Веспа и, не утруждая себя тонкостью подхода к “западному варвару”, просто приказал ему под страхом смерти начать работать на японскую разведку. В реальности угрозы итальянец нисколько не сомневался, а потому был вынужден поступить на новую службу в качестве старшего агента. Он непосредственно подчинялся завербовавшему его человеку, который так и не раскрыл Веспа свой псевдоним. Согласно неукоснительно соблюдавшимся правилам, сотрудник разведки любого уровня под страхом сурового наказания не имел права никогда и никому разглашать свое имя, должность, происхождение и любые факты биографии. В действительности руководителем итальянца был известный Кендзи Доихара, в дальнейшем казненный по приговору международного суда в Токио как военный преступник. На японской службе Веспа столкнулся со столь отвратительными фактами поведения сотрудников и агентов полицейских и разведывательных служб, что сразу же стал готовить для себя пути отхода. По итогам работы в мае 1933 года комиссии Лиги Наций в Маньчжурии, так называемой “комиссии Литтона”, руководитель разведки был отстранен от должности и заменен другим, столь же анонимным. В этих обстоятельствах итальянец успел своевременно сбежать в находившийся под международным контролем Шанхай, а вскоре вообще исчез с Дальнего Востока и выпустил мемуары, в которых обнародовал многие дискредитировавшие японцев факты. Никаких последствий это не повлекло.
Если Китай отчаянно пытался сохранить свою независимость и территориальную целостность, а об экспансии и не помышлял, то у его восточной соседки Японии дела обстояли как раз наоборот. За последние тридцать лет ее армия и флот одержали немало побед, хотя плоды многих из них Япония утратила на полях дипломатических сражений. За победоносной войной с Китаем 1894–1895 годов последовала успешная схватка с гигантской Россией, в 1910 году Япония оккупировала Корею, а в 1914 году фактически самочинно, не проконсультировавшись с Антантой и ее союзниками, предъявила ультиматум и атаковала германские территории в Тихоокеанском регионе. Ее войска захватили базы немецких рейдеров на Каролинских и Маршалловых островах, а после трех месяцев осады взяли главный опорный пункт Германии на Дальнем Востоке Циндао. Возмущению и негодованию Британии, Голландии и Австралии не было предела, тем более, что на этом вклад Японии в войну практически и исчерпался. Она достигла своих целей на очередной период и затаилась, однако на Парижской конференции потребовала свою долю в разделе германского наследия. Президент США Вудро Вильсон категорически возражал против передачи ей Шаньдунского полуострова в Китае, и уступил лишь под нажимом Ллойд-Джорджа, но на этом экспансия Токио не остановилась. Япония начала реально претендовать на роль державы мирового уровня и уверенно теснила Соединенные Штаты в бассейне Тихого океана, а появление японских товаров в Мексике вызвало у вашингтонского правительства чувства, близкие к шоку. Токио связывал с Лондоном союзный договор, срок которого истекал в 1921 году, и американская дипломатия любой ценой старалась не допустить продления срока его действия.
Однако, пока что Япония наращивала усилия в другом регионе, 29 февраля 1920 года отряд анархистов под командованием Якова Тряпицына окружил белогвардейские части и японский гарнизон Николаевска-на-Амуре. Согласно подписанному соглашению, белые войска подлежали разоружению, а японцы должны были разместиться в указанных им помещениях. Следует отметить, что нахождение японцев в городе не вписывалось ни в какие международно-правовые рамки, поскольку через него не проходил маршрут эвакуации чехословацкого корпуса, безопасность которой и должны были обеспечивать интервенты. Современные исследователи указывают, что отряд Тряпицына не ограничился действиями против белых, а занялся хорошо знакомым ему делом — грабежом населения и прочими бесчинствами, которым решил положить конец командир японского батальона майор Итикава. В ночь на 12 марта японцы, по своему обыкновению, без предупреждения атаковали отряд Тряпицына силами батальона и вооруженной местной колонии (всего 730 человек), но этот шаг оказался для них роковым. Красные войска уничтожили батальон до последнего человека и нанесли тяжелые потери остальным японцам. В ответ токийское правительство объявило, что в возмещение нанесенного ущерба оккупирует северную часть острова Сахалин (Карафуто). Однако в преддверии предстоящей Вашингтонской конференции в Токио не желали дразнить американцев новыми агрессивными действиями, поэтому МИД Японии вяло проводил переговоры в Дайрене с делегацией буферной Дальневосточной республики (ДВР), специально созданной, чтобы не осложнять и без того непростое положение РСФСР прямым столкновением с Японией. Делегацию ДВР на Вашингтонскую конференцию не пригласили, но она все же появилась там и обнародовала добытые ее разведкой поистине сенсационные данные. Были оглашены документы касательно тайного франко-японского союза, планы создания марионеточного государства под полным контролем Японии на советском Дальнем Востоке, а также намерение перебросить туда на японских и французских судах врангелевские войска. Это не в последнюю очередь сыграло роль в “торжественных похоронах” англо-японского союза, как раздосадованно выразился руководитель японской делегации.
Окончательно вопрос японского присутствия на советской территории разрешился не за столом переговоров, поскольку Дайренская конференция потерпела провал, чего, собственно, и следовало ожидать с самого ее начала. Проблему сняла Народно-революционная армия ДВР, разбившая стремительно откатившиеся к Приморью белые войска. Красные части на их плечах ворвались во Владивосток, и опасавшиеся прямого боевого столкновения японцы спешно эвакуировали свои экспедиционные силы. Выполнив свою миссию, Дальневосточная республика немедленно вошла в состав РСФСР.
Япония занимала важнейшее место в оперативных планах советской разведки, однако проведение агентурных операций на территории страны практически исключалось. Расовые различия мгновенно выдавали любого европейца, подозрительное отношение к которым вошло в плоть и кровь японцев. Невозможно провести встречу с агентом, тайниковую или моментальную операцию в окружении толпы детей, бегающих вокруг и кричащих: “Гайдзин, гайдзин!” (это обозначающее иностранца слово носит некоторый оттенок презрения). Японская контрразведка отличалась также весьма специфическим демонстративным стилем работы наружного наблюдения, задачей которого являлось не выявление контактов, передвижений или профессиональных навыков объекта, а лишение его возможности проводить какие-либо оперативные мероприятия. “Топтуны” вели объект настолько плотно, что следовали за ним буквально в затылок, при этом вели себя безукоризненно вежливо и могли даже прикрывать его зонтиком в дождь. Впрочем, иногда тактика менялась, и факт наблюдения тщательно скрывался. Привыкший к плотной опеке объект полагал, что “наружка” по какой-то причине отсутствует, и расслаблялся, позволяя наблюдателям засечь свои контакты. Однако ресурсы наружного наблюдения в японской контрразведке в рассматриваемый период были отнюдь не безграничны, и периодически его отсутствие являлось не иллюзией, а реальным фактом.
Внутреннюю безопасность Японии обеспечивало несколько ведомств, наиболее известным из которых была подчинявшаяся военному министерству Кемпейтай — жандармерия, совмещавшая функции политической полиции и контрразведки. Этот орган был создан еще в эпоху Мейдзи указом Государственного совета от 4 января 1881 года для осуществления надзора за офицерами армии и призывным контингентом в связи с принятием закона о всеобщей военной обязанности. Согласно актам от 1898 и 1928 годов, в его составе имелось два структурных подразделения:
— Секция общих вопросов (политика, кадры, дисциплина, учет);
— Секция службы (снабжение, организация и подготовка; безопасность; контрразведка).
Кемпейтай первую очередь была призвана повышать боеготовность армии и укреплять ее дисциплину. Аппарат жандармерии в начале 1930-х годов насчитывал 315 офицеров и около 6000 унтер-офицеров, рядовых и гражданских служащих, распределенных по центральному аппарату и войскам. Флот имел собственную жандармерию Токейтай, которая, однако, далеко не достигла такого влияния, как ее армейский аналог.
Гражданскую контрразведку осуществляла сформированная министерством юстиции политическая Особая высшая полиция (Токубецу кото кэйсацу, или Токко) с зарубежными отделениями в Шанхае, Лондоне и Берлине. Ее центральный аппарат в 1932 году состоял из шести отделов:
— 1-й отдел (надзор за крайне левыми и крайне правыми партиями и организациями);
— 2-й отдел (надзор за иностранцами и иностранным влиянием на территории страны);
— 3-й отдел (экономика и трудовые отношения);
— 4-й отдел (надзор за корейской диаспорой);
— 5-й отдел (цензурный);
— 6-й отдел (юридический).
Полицейский контроль пронизывал японское общество насквозь. Полиция имела значительно более широкие права, чем это принято на Западе, и регулировала даже такие сферы, как здравоохранение, образование и строительство, а также выдавала предпринимателям разрешения на любые виды деятельности. Тотальность контроля обеспечивала традиционная для Японии система взаимного контроля и надзора “Тонари гуми”, при которой граждане организовывались по домам, кварталам и улицам. Руководители таких ячеек отчитывались перед территориальными органами Токко, а в окрестностях военных объектов — перед соответствующими структурами Кемпейтай. Все домашние слуги в обязательном порядке предоставляли в полицию отчеты о своих хозяевах, и если в отношении японцев это правило не всегда строго соблюдалось, то обслуживавший иностранцев персонал находился под неусыпным надзором. Зафиксирован случай, когда слуга просил хозяина-англичанина дать ему любой клочок бумаги с рукописным текстом, вне зависимости от содержания, чтобы ему было что предъявить своему руководителю.
Не меньшее внимание японцы уделяли и внешней разведке, разделявшейся на гражданскую и военную. Дипломатической разведкой ведало Исследовательское бюро министерства иностранных дел (Чоса киоку), состоявшее из трех основных подразделений:
— I секция — сбор информации, в основном, из открытых источников, ее организация, исследование областей, за исключением отнесенных к компетенции секции II, а также изучение дипломатической истории;
— II секция — исследование СССР и стран Западной Азии;
— III секция — непосредственный сбор разведывательных данных.
Некоторые другие подразделения МИД также ведали отдельными направлениями оперативной работы, в особенности Бюро зарубежных представительств. Оно руководило посольствами, миссиями и консульствами, большинство из которых одновременно являлись и резидентурами дипломатической (политической) разведки.
Военная разведка разделялась на морскую и сухопутную (армейскую). Первая из них была представлена двумя структурными подразделениями генерального штаба флота. 3-й (разведывательный) отдел прославился еще в японо-китайской войне 1894 года, а затем прекрасно показал себя в русско-японской войне 1904–1905 годов и заслуженно считался гордостью военно-морских сил. Радиоразведка, включавшая перехват сообщений, криптоанализ и анализ перехвата, относилась к компетенции Секции специальной службы (Токуму хан). В военно-морских базах располагались ее периферийные отделы (Токуму бу), а также так называемые Бюро офицера-резидента (Зайдзин букан фу). Специальная разведка осуществлялась в тесном контакте с 4-м отделом, отвечавшим за связь на флоте. Агентурную работу существенно дополняла зарубежная сеть военно-морских атташе, подчинявшаяся особому подразделению штаба.
Военная разведка относилась к компетенции 2-го отдела генштаба сухопутных войск (Дай ни бу), состоявшего в рассматриваемый период из Западного и Китайского подотделов. Как и на флоте, радиоразведку вело отдельное подразделение штаба — Управление специальной службы (Токуму кикан). Кроме того, некоторые разведывательные функции выполняли Отдел войск (Рикугун бу) и Отдел внешних сношений (Рендаку бу), руководивший сетью военных атташе. Следует отметить, что в вопросах организации агентурных сетей атташе оказались едва ли не главным элементом японского разведывательного сообщества, поскольку были прекрасно подготовлены к выполнению своих задач и имели собственный штат сотрудников, в том числе и гражданских лиц. Дипломатические представительства, военные командования и военные миссии Японии за рубежом составляли основу ее единой разведывательной системы, в которой каждый посол и армейский или флотский начальник от уровня командующего армией или военно-морской базой и выше через подчиненные ему подразделения руководил оперативной работой в своей зоне ответственности. Собственную разведку в виде Японской военной миссии (ЯВМ) в Харбине имела Квантунская армия, а ее безопасность обеспечивала в основном Кемпейтай.
Все это не уберегло страну от ударов вражеских разведок, которые, однако, в основном наносились не с территории метрополии, а с периферии. Тем не менее, непосредственная работа на Японских островах также осуществлялась по мере возможности. Первым групповодом Разведупра в Японии, судя по всему, стал В. С. Ощепков. Этот человек с весьма неординарной биографией родился в 1892 году на Сахалине у матери-каторжанки и после ее смерти в четырнадцатилетием возрасте в числе двенадцати подростков был направлен в Токийскую мужскую гимназию для изучения японского языка. Это являлось частью плана российских военных властей по подготовке переводчиков для дальнейшей службы на Дальнем Востоке. В 1914 году Ощепкова зачислили в штат разведотдела штаба Приамурского военного округа. Советская власть тоже не оставила без внимания столь ценного специалиста, и в 1923 году его привлекли к работе на Разведупр. С 1924 по 1926 год в невероятно сложных условиях и без какой-либо поддержки Центра Ощепков сумел создать небольшую группу источников, но был отозван и обвинен в неэффективности работы. Позднее первый групповод служил переводчиком в разведотделе штаба Сибирского военного округа, а в 1937 году был арестован и расстрелян за шпионаж в пользу Японии.
К 1927 году токийское правительство еще не могло действовать, отбросив всякие внешние приличия, поскольку страна была ослаблена экономическим кризисом и страшным землетрясением 1923 года. Однако Япония уже взяла курс на наращивание военной мощи, хотя пока было неясно, направится ли агрессия на материк, то есть в Китай и СССР, или обратится на Тихий океан, где неизбежным было столкновение с Соединенными Штатами, Великобританией и Голландией. В любом из этих вариантов экономике требовались сырьевые ресурсы, ибо без них островная страна, лишенная полезных ископаемых и значительных посевных площадей, превращалась в ничто. В СССР эта опасность ощущалась весьма остро, и на первой линии противодействия возможной агрессии встали спецслужбы. По традиционной схеме организации загранточек, Разведупр открыл в Токио первую “легальную” резидентуру сразу же после установления дипломатических отношений и открытия полпредства. Не отставал от него и ИНО, в 1928 году организовавший в Токио первую “легальную” резидентуру на территории Японии. Ее возглавлял В. П. Алексеев, под фамилией Железняков занимавший должность по прикрытию 2-го секретаря посольства. Несколько позже в порту Хакодате на северном острове Хоккайдо открылась возглавлявшаяся работавшим в консульстве СССР Пичугиным (“Аркадий”) резидентура полпредства ОГПУ по Дальневосточному краю (ДВК). Несмотря на значительные трудности и совершенно определенное нежелание японцев работать на иностранцев, в начале 1930-х годов точка сумела приобрести источника в 3-м отделении Кемпейтай (“Кротов”), освещавшего все контрразведывательные операции жандармерии. Он был завербован на материальной основе и особую ценность приобрел после перевода в Токио, когда получил доступ к материалам генерального штаба. Такой неожиданный всплеск в уровне получаемой от агента информации насторожил центральный аппарат разведки, обоснованно заподозривший в этом возможную контригру японцев. Сомнения усугублялись способом предоставления материалов: “Кротов” приносил на встречи оригиналы документов, которые за ночь переснимали и утром возвращали ему. Начиная с осени 1937 года он продал резидентуре, в частности, мобилизационные планы японской армии за 1937, 1938 и 1939 годы (без крайне важных таблиц-приложений), схемы организации армии мирного и военного времени, план противовоздушной обороны Токио, план пограничной охраны Маньчжурии и два кода. В последующем при “чистке” ИНО следователи обвиняли работников японского направления в том, что они сознательно подставили НКВД агента контрразведки, однако экспертиза так и не смогла дать однозначного ответа относительно подлинности документов “Кротова”. Этому помешало отсутствие таблиц, являвшихся главной составной частью мобилизационных планов. В последнее время исследователи все более склоняются к тому, что материалы источника были подлинными.
Резидентуру ПП ОГПУ по ДВК в Хакодате довольно быстро переподчинили токийской точке ИНО, которую после перехода Алексеева в штат Наркоминдела в 1932 году возглавил И. И. Шебеко. Его должность по прикрытию оставалась той же — 2-й секретарь посольства. Низкий уровень работы нового резидента вскоре стал хорошо заметен в Центре, и уже в 1933 году Шебеко заменил Б. И. Гудзь (Гинце). Новый руководитель токийской точки традиционно сохранил “крышу” 2-го секретаря и проработал в Токио до 1936 года, после чего сдал дела вернувшемуся в Токио Шебеко.
Контрразведывательная направленность токийской и других резидентур ИНО была крайне важна, поскольку позволяла эффективно обеспечивать безопасность как разведывательных операций, так и государства в целом. Японцы, не особо скрываясь, наращивали экспансию непосредственно у границ с СССР. Они поистине наводнили Маньчжурию, куда прибыли с островов уже более миллиона человек, наращивала мощь Квантунская армия. В 1931 году под предлогом протеста против поставок советского оружия Китаю и нахождения там военных советников ее части перерезали КВЖД и прекратили железнодорожное и телеграфное сообщение по дороге. После обмена нотами Токио все же не решился на вооруженный конфликт и отозвал войска, зато военная разведка активизировала операции по заброске агентуры на территорию СССР. Для этого в Харбине и Цицикаре под прикрытием курсов шоферов, механиков и других рабочих профессий были открыты разведывательные школы, в которых обучались главным образом эмигранты, ушедшие в Маньчжурию с войсками Семенова. Выпускники этих курсов, как по команде, подавали заявления в консульство СССР с просьбой о возвращении на родину, и для предупреждения массовой инфильтрации японской агентуры харбинская резидентура ИНО была вынуждена резко усилить свое контрразведывательное подразделение. В 1924 году точку в Харбине возглавил Ф. Я. Карин, его заместителем стал В. И. Пудин (Шилов), сумевший в короткий срок организовать добывание документов и переписки генерального консульства Японии, в том числе 20 шифров. Большим успехом явилось получение текста “меморандума Танаки” одновременно харбинской и сеульской резидентурой, которую с 1927 года возглавлял известный разведчик И. А. Чичаев. Этот датированный 25 июля 1927 года документ в 1929 году появился в га-зете “Чайна критик”[168] и произвел оглушающее впечатление. Японская сторона немедленно объявила его фальшивкой, но эксперты всего мира в основном признали подлинность меморандума. В нем премьер-министр и министр иностранных дел Танака докладывал новому императору Хирохито свои соображения и взгляды касательно планов внешней экспансии страны: “Для того, чтобы завоевать подлинные права в Маньчжурии и Монголии, мы должны использовать эту область как базу и проникнуть в Китай под предлогом развития нашей торговли. Вооруженные обеспеченными уже правами, мы захватим в свои руки ресурсы всей страны. Имея в своих руках все ресурсы Китая, мы перейдем к завоеванию Индии, Архипелага, Малой Азии, Центральной Азии и даже Европы… В программу нашего национального роста входит необходимость вновь скрестить мечи с Россией на полях Маньчжурии… Мы будем всемерно наводнять Северную Маньчжурию нашими силами. Советская Россия должна будет вмешаться, и это будет для нас предлогом для открытого конфликта”[169]. История показала, что, с небольшими коррективами, Япония старалась придерживаться приведенной доктрины, и этот факт явился лучшим подтверждением подлинности опубликованного меморандума.
Самые серьезные операции по противодействию активности спецслужб Японии проводились, естественно, не на ее территории. С 1931 по 1935 годы полпредство ОГПУ по Восточно-Сибирскому краю (ВСК) создало легендированную антисоветскую подпольную организацию с целью выхода на японские разведывательные органы в Маньчжурии, в частности, военные миссии (ЯВМ), и перехвата каналов проникновения в Забайкалье японской и белоэмигрантской агентуры. Идея оперативной игры (литерное дело “Мечтатели”) принадлежала начальнику Особого отдела полпредства А. М. Борисову, а с 1932 года ее практически проводил возглавлявший одновременно иностранное и контрразведывательное отделения Б. И. Гудзь. Общее руководство игрой осуществлял полпред ОГПУ по ВСК Я. П. Зирнис.
Эта крупномасштабная операция началась с получения согласия на участие в ней бывшего полковника колчаковских войск И. В. Кобылкина, родной брат которого занимал руководящий пост в дальневосточном отделе РОВС, а в 1934 году возглавил его. Создание леген-дированной организации хорошо вписывалось в общую обстановку в Восточной Сибири, где население, особенно достаточно многочисленные забайкальские казаки, до революции было вполне зажиточным. Совершенно очевидно, что здесь у большевиков отсутствовала социальная база в лице беднейшего крестьянства, служившего опорой их аграрных преобразований в европейской части РСФСР. Это обстоятельство не составляло секрета ни для японцев, ни для эмигрантских организаций, вырабатывавших свою стратегию исходя именно из данной обстановки, и в этих условиях легендированная организация выглядела значительно реальнее, чем на западе страны.
В 1931 году проводник международного поезда привез Кобылкину-старшему в Харбин письмо от брата из Иркутска. ОГПУ выбрало такой способ доставки, поскольку отправка по обычным почтовым каналам неизбежно вызвала бы у адресата настороженность. На письмо последовал ответ, завязалась переписка, постепенно перешедшая от семейных и бытовых тем к более острым политическим вопросам. Кобылкин втягивался в игру. Изменился и тон писем из Харбина, теперь было совершенно очевидно, что за многими его вопросами стояла японская военная миссия. В Иркутске поняли, что объект готов к углублению контактов, и начали переводить их на конспиративный уровень. Кобылкин-младший попросил брата прислать ему шифр, поскольку их переписка давно уже утратила невинный характер и могла повлечь серьезные неприятности. К этому времени японцы в Харбине совершенно определенно считали, что на территории Восточно-Сибирского края действует подпольная антисоветская организация, поскольку один человек явно не мог бы обеспечить ответы на все множество задаваемых ему вопросов. Шифр был успешно доставлен, и ОГПУ перешло к следующему этапу втягивания противника в игру “Мечтатели”. Младший брат сообщил старшему, что не может рисковать своими соратниками и от ненадежного почтового канала желает перейти к курьерской связи.
Она требовала организации “окна” на границе, которое необходимо было создать не только на советской, но и на маньчжурской стороне. В этих целях ОГПУ направило за кордон члена организации Олейникова, не имевшего понятия о ее легендированном характере Курьер действительно являлся активным борцом против режима и никогда не согласился бы на сотрудничество с чекистами, поэтому использовался “втемную”. Это отразилось и в присвоенном ему псевдониме “Темный”. Японская контрразведка поверила в Олейникова и подпольную организацию и возвратила его обратно с оружием, деньгами, листовками и конкретными заданиями. В ЯВМ операция получила название “Большой корреспондент” и долгое время считалась одной из самых успешных комбинаций, проведенных против СССР. В течение всего 1933 года в Маньчжурию уходила дезинформация, в обмен на которую поступали инструкции, деньги, оружие и литература. Были взяты под контроль каналы заброски на советскую территорию агентуры противника, уточнены интересовавшие его вопросы и направления деятельности. Японцы полагали, что с помощью “Большого корреспондента” они контролируют обстановку в Забайкалье, в том числе и в штабах дислоцированных там войск. Их доверие следовало постоянно укреплять, и полпредство ОГПУ начало подготовку к отправке через “окно” не обычного курьера, а человека, играющего роль одного из руководителей штаба организации.
К этому времени курировавший игру Б. И. Гудзь уже был переведен в центральный аппарат ОГПУ, а иностранное отделение полпредства возглавил М. С. Яковлев. Новый руководитель оперативной игры продолжил линию предшественника и направил в Харбин одного из своих лучших агентов, бывшего священника В. Т. Серебрякова. Его поездка прошла удачно и весьма продвинула комбинацию “Мечтатели” к выполнению одной из ее основных задач — заманиванию на советскую территорию Кобылкина-старшего. Предварительно руководитель дальневосточного отдела РОВС направил в СССР своего помощника Е. Л. Пере-ладова с целью организации диверсий, ведения разведки и проверки безопасности канала переброски. Эмиссару позволили оставаться на свободе до отправки в Харбин письма с условным сигналом безопасности, а затем немедленно арестовали. Позднее на советскую территорию прибыл и сам Кобылкин, которого постигла та же участь. Игра продолжалась до 28 мая 1935 года, когда в результате ошибки в ориентировании на местности двое шедших из Маньчжурии вслед за Олейниковым агентов, в том числе его брат, сбились с маршрута, ушли в сторону от “окна”, наткнулись на пограничный наряд и в перестрелке были убиты. “Темного” вскоре арестовали. Из-за опасения расшифровки оперативной игры ее пора было сворачивать. Литерное дело “Мечтатели” завершилось в Иркутске открытым судебным процессом над Кобылкиным-старшим, Переладовым и Олейниковым, в сентябре 1935 года приговоренными к смертной казни и расстрелянными. О том, как воспринял приговор Кобылкин-младший, и о его дальнейшей судьбе сведений не имеется.
Японская разведка не ограничивалась непосредственно проводившимися на территории СССР операциями, она активно работала также и по входившей в орбиту советского влияния Монгольской народной республике, против которой была направлена деятельность ее резидентур в Хайларе и Маньчжурии. Им вменялось в обязанность осуществление далеко идущего плана глобальной дестабилизации одновременно Северного Китая, МНР и советского Дальнего Востока. Независимое монгольское государство представляет собой так называемую Внешнюю Монголию, а расположенная к югу от нее Внутренняя Монголия входит в состав Китая. Обе эти области являются моноэтническими, причем после революции немало эмигрантов переселилось из Внешней Монголии во Внутреннюю. Однако в китайском государстве всегда было неуютно лицам не ханьской национальности, и это обстоятельство создало благодатные предпосылки для подъема национального движения монголов на севере Китая, объединения его с контрреволюционным движением в МНР и попытки создания из обеих Монголий единого марионеточного государства, аналога Маньчжоу-Го. В результате этого наносился мощный удар по Китаю, ликвидировался союзник СССР на Дальнем Востоке, создавалась напряженность на советско-монгольской границе и образовывался обширный и удобный плацдарм для возможного наступления на Советский Союз. Аналогичные планы японцы вынашивали и в отношении проживавших в Китае уйгуров. Британцы первыми разглядели эту опасность и также пожелали осуществить нечто подобное, естественно, в собственных интересах, однако их силы в этом районе Азии оказалось явно недостаточными для реализации столь масштабного проекта. Японцы же наметили и стали проводить операцию по сплочению монгольских эмигрантов в Китае вокруг подчиненного далай-ламе высокопоставленного буддистского священнослужителя панчен-богдо, что позволило им расширить вербовочный контингент за счет лам (монахов), а также использовать многие монастыри в качестве складов оружия и опорных баз разведки. Сформированные из эмигрантов отряды должны были осуществить вторжение в МНР, поддержать которое планировалось восстанием внутри страны. Сбросившая власть социалистов Монголия становилась катализатором присоединения к ней Внутренней Монголии, поддержанного вооруженной силой японской армии.
Столь широкомасштабные приготовления не остались незамеченными. Ответом на них стала активизация ОГПУ и создание в 1922 году по его инициативе при штабе Монгольской народно-революционной армии (МНРА) службы разведки и контрразведки под названием Государственной внутренней охраны (ГВО). Ее основной задачей являлась защита государственного суверенитета Монголии от внешних посягательств, под которыми понимались агрессивные устремления Японии, территориальные претензии к МНР со стороны Китая (Чжан Цзолинь и Ян Сишань, позднее также Чан Кайши) и набеги из Маньчжурии частей атамана Семенова. Первым руководителем ГВО стал Константин Баторун.
Главным инструктором Государственной внутренней охраны и одновременно руководителем советской внешней разведки в Тибете, Внутренней Монголии и Северном Китае был назначен Я. Г. Блюмкин, первый начальник контрразведывательного подразделения ВЧК, более известный по своему активному участию в покушении на германского посла Мирбаха и службе у Троцкого. Когда в конце 1926 года он прибыл на эту должность, ГВО не представляла серьезную силу, а ее работа осуществлялась в основном репрессивными методами. Ни разведки, ни контрразведки как таковых не существовало, процветали пьянство, некомпетентность сотрудников и напрочь отсутствовала дисциплина. Постепенно с помощью советников из СССР работа стала налаживаться, хотя часто ей мешал тяжелый и неуживчивый характер Блюмкина. Он восстановил против себя многих в советском полпредстве, в резидентуре и среди монголов, однако в самой ГВО авторитет главного инструктора был весьма высок, он фактически руководил этой секретной службой. Под руководством советников открылись резидентуры монгольской разведки в Кобдо и Самбе, а также в китайских городах Калган и Хайлар. Постепенно секретная служба стала приобретать источников и получать информацию о происходящем в стране и за ее пределами не только на допросах арестованных, но и оперативным путем. По инициативе Блюмкина разведка развернула оказавшуюся весьма перспективной работу по линии ламства. ГВО и ОГПУ смогли совместно внедрить агента в окружение далай-ламы и наладить получение информации об обстановке в окружении панчена-богдо, а это, в свою очередь, в конечном итоге позволило расколоть его организацию и ликвидировать широкомасштабный заговор японской разведки.
В январе 1927 года Блюмкин выезжал в Северный Китай для установления контактов с генералом Фэн Юйсяном и помог ему организовать собственную разведку и контрразведку, но в мае вновь вернулся в Улан-Батор, где создал в советской колонии вконец нетерпимую обстановку. Хотя советник ОГПУ оказался личностью очень сложной и неуживчивой, до некоторых пор все сходило ему с рук, он добился отзыва и отправки в СССР многих советских специалистов, вплоть до начальника штаба МНРА В. А. Канделари. Летом 1927 года в районе Самбейса вспыхнуло восстание. Блюмкин должен был участвовать в его подавлении и потребовал предоставить ему право расстрела любого контрреволюционера без суда, руководствуясь исключительно своим личным мнением. Монгольские власти отказались дать такое разрешение, и тогда главный инструктор устранился от ликвидации мятежа. Затем последовало еще много разного рода скандальных действий Блюмкина, в том числе его демонстративное заявление о выходе из ВКП(б), не получившее, однако, дальнейшего хода. Развязка наступила в октябре 1927 года. Без согласования с официальными инстанциями и без соответствующих полномочий главный инспектор ГВО арестовал и отправил в Советский Союз секретаря издательского отдела РВС МНР Нестерова и еще двух человек, о чем впоследствии писал не без гордости: “Я их рассматривал, главным образом Нестерова, как вредителя советской работы в Монголии… как белогвардейца, которого нужно, не задумываясь, уничтожить”[170]. Однако и в Улан-Баторе, и в Москве на этот счет имелось совершенно иное мнение. Арест стал причиной крупного дипломатического скандала, едва не послужившего причиной отхода МНР от СССР. Блюмкина сразу же отстранили от дел, а прибывшая на празднование десятилетней годовщины Октябрьской революции монгольская делегация привезла в Москву официальное требование о его отзыве. Больше в Монголии Блюмкин не появлялся, однако налаженная при его прямом участии оперативная работа продолжалась. ГВО внедрила свою агентуру в структуры китайской разведки и сумела взять под контроль некоторые ее каналы перемещения людей и грузов и связи с источниками. Советские специалисты в Монголии продолжили свою работу.
Спецслужбы Японии, Великобритании, Франции и Голландии развернули активную работу в Юго-Восточной Азии. Сингапур называли “Ключом Британии к Азии”, поэтому Лондон прилагал все усилия для сохранения устойчивого положения этого своего оплота на Дальнем Востоке. Там было открыто региональное подразделение Особого отдела Скотланд-Ярда, пост ПШКШ в Шанхае контролировал связь конкурентов, а внешнюю безопасность обеспечивало “Объединенное разведывательное бюро” (КИБ). Оно отвечало за агентурную разведку, внешнюю контрразведку, обеспечение связи и контроль за политической ситуацией в Малайе и прилегающих регионах. Входившая в его функции внутренняя безопасность включала защиту имперской территории от коммунистического проникновения и ограничение деятельности триад, в первую очередь общества “Белый лотос”. Резидентуры разведки контролировали треугольник Шанхай — Гонконг — Сингапур, в котором британские интересы затрагивались наиболее существенно. Англичане действительно сумели практически парализовать работу Коминтерна в регионе, арестовав 1 июня 1931 года специнструктора ИККИ в Индокитае, Китае, Гонконге и Малайзии Жозефа Дюкруа (Сержа Аефранка). Он прибыл в Сингапур для организации сети в Юго-Восточной Азии, о чем Особый отдел Скотланд-Ярда получил информацию из Гонконга еще до его появления на месте. При аресте у Дюкруа обнаружили списки агентуры малайской компартии, последовавший разгром которой парализовал ее работу не менее, чем на пять лет. Дальнейшее расследование привело к установлению другого сотрудника III Интернационала Хиллари Нуленса, обыск у которого привел к захвату трех сейфов с отчетами Дальневосточного бюро Коминтерна с 1930 по 1931 годы и документами Всетихоокеанского секретариата Профинтерна за тот же период. Его арестовали вместе с женой Т. Н. Моисеенко (Моисеенко-Великая) 15 июня 1931 года, причем оба немедленно объявили себя бельгийцами и потребовали передачи властям этого государства. Однако после заявления Брюсселя о том, что ни Нуленс, ни Моисеенко не являются гражданами Бельгии, арестованные изменили показания и назвались швейцарцами Берг. Однако и это утверждение было опровергнуто, на этот раз властями Берна, и тогда Нуленс объявил себя опять-таки швейцарцем, но на этот раз по имени Поль Рэгг. В действительности это был бывший резидент Разведупра во Франции Яков Матвеевич Рудник, прибывший в Китай в 1929 году, что судебные органы так и не установили. Дело супругов оказалось весьма резонансным и привлекло внимание мировой общественности, причем в их защиту выступали весьма видные писатели, ученые и политические деятели. Несмотря на это, 19 августа 1932 года Рудника и Моисеенко приговорили в Нанкине к смертной казни, которую благодаря амнистии заменили на пожизненное тюремное заключение. В августе 1937 года они были выпущены под залог, бежали в Шанхай, а оттуда в СССР, куда вернулись лишь в июле 1939 года[171].
Французским региональным резидентом в Сингапуре являлся А. Тротман, руководивший также подчиненными точками в Токио и Тяньцзине. Естественно, контакты с англичанами французы осуществляли лишь в сфере борьбы с коммунистическим проникновением, но никоим образом не в политических вопросах. Более всего их заботила ситуация в Индокитае, и 12 декабря 1923 года Париж учредил Службу колониальной разведки КАИ, в обязанности которой входило наблюдение за всеми гражданскими уроженцами колоний, связь с МВД, военным и военно-морским министерствами, а также со службой безопасности генерал-губернатора. Третьим членом разведывательного сообщества западных колониальных держав являлась голландская разведка.
Всем им противостояли японцы. Для бедной ресурсами страны Юго-Восточная Азия олицетворяла нефть, каучук, олово, хром, марганец, продовольствие и вообще все, что необходимо для функционирования экономики и ведения войны. В составе 2-го отдела генштаба имелась секция Южных морей, получавшая отдельное финансирование для своих операций, а 3-й отдел ВМС вообще считал это направление приоритетным и не жалел сил на осуществление операций. Роберт Брюс Локкарт вспоминал позднее: “Сингапур был напичкан японскими агентами, многие из которых действовали под прикрытием — как фотографы или парикмахеры. Я имел обыкновение подстригать волосы у одного японского агента, и одним из моих военных трофеев является фотография, на которой меня заснял один из главных японских шпионов”[172]. Противостояние секретных служб продолжалось, но оно оказалось лишь прологом к схватке, которой предстояло развернуться в бассейне Тихого океана в следующем, предвоенном десятилетии.
2. БЛИЖНИЙ И СРЕДНИЙ ВОСТОК
На противоположном, западном конце Азии находилась побежденная в мировой войне Турецкая империя. Государства-победители установили систему мандатов на управление ее частями, а Севрский договор 1920 года оставлял стране не более одной пятой части ее прежней территории. Столицу и султанат в Константинополе (Стамбуле) разрешалось сохранить, зато Босфор и Дарданеллы открывались для прохода всех судов и военных кораблей, укрепления в их зоне срывались, а контроль над Черноморскими проливами возлагался на независимую международную комиссию с собственными флагом и полицией. У Турции отобрали весь флот, за исключением тринадцати небольших кораблей, численность личного состава ее вооруженных сил ограничили 50 тысячами, а жандармерии — 35 тысячами человек.
Победители фактически разделили страну по своим сферам влияния, однако в ней нашлись силы, не пожелавшие смириться с национальным унижением и оккупацией. Возглавивший революцию 1918–1923 годов Мустафа Кемаль-паша провозгласил в Анкаре образование нового правительства и объявил недействительными подписанные султанским правительством договоры. Такие его действия естественным образом привели к заключению 16 марта 1921 года договора с РСФСР и одновременно вызвали национально-освободительную войну, в которой главным противником турков стали многочисленные греческие оккупационные войска. Боевые действия требовали эффективного разведывательного обеспечения боевых действий, а существовавшую с 17 ноября 1913 года (по другим данным, с 5 августа 1914 года) “Специальную организацию” (Тескилат-и Махсуса, секретная служба штаба армии) 30 октября 1918 года пришлось расформировать ввиду ее полной несостоятельности и в соответствии с условиями мирного договора. Взамен в это же время (по другим данным, 5 февраля 1919 года) была создана наполовину частная так называемая “Полицейская гильдия” (Каракол Джемиети), иногда именовавшаяся “Организацией стражей”. Она выполнила множество важных задач по обеспечению боевых действий, но после оккупации Стамбула войсками Антанты 16 марта 1920 года и ареста ее руководителей прекратила свою деятельность.
На смену “Полицейской гильдии” пришли сразу несколько различных разведывательных организаций, в том числе эфемерные “Забитан” и “Явуз”. 23 сентября 1920 года возникла “Группа Хамза”, 31 августа 1921 года сменившая наименование на “Группу Фелах”. Ведение контрразведки возлагалось на руководимую генеральным директором Галиб-беем Организацию военной полиции (Аскери Полис Тескилати, сокращенно АП или просто П). Она была создана по прямому указанию Кемаль-паши для противодействия иностранному шпионажу и вражеской пропаганде и наведения порядка в существовавшем хаосе многочисленных наполовину самостоятельных разведывательных органов. Сведения о конкретной дате создания АП противоречивы. До конца 2000 года официальные материалы Национальной разведывательной организации (МИТ) Турции утверждали, что она возникла 20 декабря 1920 года, однако позднее они были пересмотрены, и появилась новая дата — 18 июля того же года. Вскоре необходимость централизации мелких секретных служб привела к возникновению в составе АП разведывательного отделения. Организация военной полиции просуществовала до 19 (по другим данным, 21) марта 1921 года и затем была распущена. В период с 1 апреля 1921 года по 22 июня 1922 года в некоторых частях Анатолии действовали отвечавшие за оперативную работу Директораты Инспекционного совета (Тедкик Хейети Амирликлери). Все это многообразие никак не способствовало улучшению разведывательного обеспечения национально-освободительной армии, и 3 мая 1921 года в составе ее генерального штаба была организована профессиональная секретная служба — “Вооруженная национальная оборона” (Муселлах Мудафаа-и Миллие, сокращенно ММ или МИМ МИМ). После этого сферы ответственности оперативных органов Турции получили достаточно четкое разграничение. Состоявший из офицеров и гражданских лиц агентурный аппарат ММ действовал в Стамбуле и за его пределами, обращая особенное внимание на налаживание каналов нелегальной поставки оружия частям освободительной армии и на приобретение источников в иностранных штабах и дипломатических представительствах. Директорат Совета по расследованиям отвечал за операции на периферии.
К 1922 году турки полностью разгромили греков, потерявших только пленными в районе Смирны (Измира) 50 тысяч человек, и изгнали со своей территории все иностранные войска. Французские и итальянские отряды покинули Стамбул при приближении к нему турецкой армии. Перед прямым боевым столкновением с английскими войсками в 1922 году ММ сумела обеспечить свое командование информацией, полученной от агентуры в Межсоюзнической военной контрольной комиссии, и читала переписку командующего британскими войсками Ч. Харлингтона с Лондоном. Военное поражение вызвало в Греции государственный переворот, приведший к отречению от престола короля Константина и казни пятерых министров и главнокомандующего армией. Новые условия мира были зафиксированы Лозаннским протоколом. В соответствии с ним, Турция лишалась колоний (Египта, Судана, Аравии, Триполитании, Месопотамии, Палестины и Сирии, а также множества островов), однако сохраняла не только номинальную, но и фактическую независимость. Кемаль перевел столицу государства в Анкару. Впоследствии, когда в 1934 году в Турции вводились фамилии, он заслуженно получил почетную фамилию Ататюрк (“Отец турок”), носить которую отныне не имел права ни один гражданин государства, кроме него.
5 октября 1923 года имевшая временный статус ММ и ряд других разведывательных групп были расформированы. Объявление независимости Турецкой республики повлекло за собой реформу спецслужб. В течение нескольких лет ведение военной разведки возлагалось на разведывательные подразделения Инспекции армии, однако они не могли удовлетворить потребность государства в информации. В конце 1925 года президент распорядился организовать в составе генерального штаба Управление национальной службы безопасности на уровне, не уступающим аналогичным институтам развитых государств, и возложить на него ответственность за сбор и обработку разведывательной информации. 5 января 1927 года новая структура перешла в подчинение министерства внутренних дел в качестве его Главного управления национальной безопасности (Укум Эшниет Мюдюрлюгю) и стала выполнять также и гражданские задачи. 6 января 1927 года была издана совершенно секретная директива начальника генштаба фельдмаршала Февзи Чакмака № 10152, в соответствии с которой организовывалась Национальная служба безопасности (Милли Эмниет Хизмети Риасети, сокращенно МЕХ/МАХ или просто МАХ) со статусом структурного подразделения генерального штаба армии. Возможность создать действительно эффективную и первую в истории государства объединенную разведывательную и контрразведывательную службу появилась после возвращения из Европы нескольких турецких офицеров, направленных туда для прохождения обучения искусству разведки. Ранее Ататюрк категорически запретил любое иностранное участие в формировании МАХ, поскольку в столь деликатной области обоснованно не доверял ни одному союзнику, однако позднее стало ясно, что своими силами систему разведки усовершенствовать не удастся. По этой причине турки все же обратились за помощью к иностранцу, бывшему начальнику русского отдела германской военной разведки, а затем и руководителю всей разведслужбы Большого генерального штаба подполковнику Вальтеру Николаи. Национальная служба безопасности просуществовала в почти неизменном виде 38 лет. Центральный аппарат МАХ состоял из двух основных оперативных подразделений: отделение “А” ведало внешней разведкой, а отделение “Б” — контрразведкой. В Анкаре располагалась штаб-квартира службы, а в Стамбуле, Измире, Адане, Диарбакыре и Карсе открывались ее территориальные подразделения. Первым руководителем МАХ стал 39-летний подполковник, впоследствии полковник Шухру Али Эджель, ранее служивший в войсках, а затем работавший в Комиссии по проливам. В 1936 году по возрасту он ушел с действительной военной службы, однако продолжал возглавлять разведку по 7 июля 1941 года. Первый руководитель Национальной службы безопасности Турции ушел в отставку по причине политических расхождений во взглядах с премьер-министром и прожил затем еще долгую жизнь. Он умер 1 июня 1973 года в 87-летнем возрасте. Ему на смену пришел участник Первой мировой и освободительной войн Мехмет Наджи Перкель, пришедший на службу в МАХ в 1929 году в звании майора. В 1934 году он занял пост заместителя директора разведки и в том же году ушел в запас, оставшись на прежнем посту в качестве гражданского служащего. Перкель руководил МАХ с 1 августа 1941 по 3 сентября 1953 года, после чего отбыл в Ирак на пост посла Турции в Багдаде. Войсковая разведка не входила в компетенцию Национальной службы безопасности, ей занималось соответствующее подразделение генерального штаба (Истихбарат Бюросу). Политической разведкой располагало также министерство иностранных дел, но оно не проводило никаких оперативных мероприятий.
Со временем претерпел изменения периферийный аппарат МАХ. Управления с подчиненными им отделами открылись в следующих центрах:
— Анкара (отделы в Самсунге и Зонгулдаке);
— Стамбул (отделы в Эдирне, Чанакккале, Киркларели, Узун-Кенрю и Измиде);
— Измир (отделы в Айвалыке, Чешме, Кушадасы и Бодруме);
— Адан (отделы в Мерсине и Искендеруне);
— Диарбакыр (отделы в Урфе, Мардине и Ване);
— Эрзерум (отделы в Трапезунде, Хопе, Ардагане и Карсе).
Шухру Али Эджель
Перечисленные подразделения отвечали за военную контрразведку, а часть из них — еще и за приграничную разведку прилегающих территорий сопредельных стран. Область военной контрразведки перекрывалась еще одним оперативным органом — Службой сбора сведений (Хабер Алма Сервиси). Гражданская контрразведка относилась к сфере компетенции Генеральной дирекции безопасности МВД. Структура ее центрального аппарата неоднократно изменялась. Первоначально она не имела управлений, поэтому после создания таковых номерные отделы оказались распределены между ними бессистемно (с точки зрения нумерации). К концу описываемого периода Генеральная дирекция безопасности располагала 63 управлениями безопасности в вилайетах и центральным аппаратом:
— I управление:
— 1-й (политический) отдел:
— 1-е отделение (наблюдение за гражданами Турции мусульманского вероисповедания);
— 2-е отделение (наблюдение за национальными меньшинствами Турции);
— 3-е отделение (наблюдение за государственными служащими);
— 4-й отдел (иностранцы):
— 1-е отделение (наблюдение за иностранцами);
— 2-е отделение (паспортно-визовое);
— 9-й отдел (цензурный):
— 1-е отделение (турецкая печать и кинофильмы);
— 2-е отделение (пропуск печатных изданий из-за рубежа);
— II управление:
— 2-й отдел (финансово-экономический);
— 6-й отдел (общие вопросы правопорядка);
— 7-й отдел (работа в пограничных районах, координация с жандармерией);
— III управление:
— 3-й отдел (кадровый);
— 8-й отдел (снабжение);
— IV управление:
— 5-й отдел (криминалистический);
— лаборатория.
Силовые задачи в обеспечении государственной безопасности возлагались на Главное жандармское управление МВД Турции.
Стамбул постепенно приобретал значение одного из центров шпионажа на Ближнем Востоке, вследствие чего основные европейские разведывательные службы создали в нем свои резидентуры. Как правило, их деятельность распространялась на прилегающие регионы восточного Средиземноморья. Например, II отдел генштаба, а впоследствии главного штаба Войска польского в период с 1920 по 1938 годы открыл там 9 пляцувок (“Грузин”, “Консполь”, “Л-3”, “Тржаска”, “Анитра”, “Али Баба”, “Гази”, “Хуссейн” и одну без кодового обозначения). Все они в основном ориентировались на работу против Советского Союза. Аналогично действовали и разведки других государств. ОГПУ первоначально открыло только “легальную” резидентуру при генеральном консульстве СССР во главе с Минским. Бесперебойная связь загранточки с Центром осуществлялась с помошью специального курьера, еженедельно прибывавшего из Одессы на пароходе “Ильич”. С 1925 года ее агентура освещала национальные группировки эмиграции и читала переписку японского посла, австрийского военного атташе и французского посланника. После провала сети Минского полиция произвела в консульских помещениях обыск, а сам резидент был объявлен персоной нон грата и выслан на родину. Сменил его приехавший из Китая Н. И. Эйтингон (Леонид Наумов). В 1928 году ИНО открыл точку в Анкаре и нелегальную резидентуру в Стамбуле, для руководства которой в октябре 1929 года под именем Нерсеса Овсепяна прибыл ранее возглавлявший Восточный отдел ОГПУ Г. С. Агабеков. В качестве прикрытия он использовал фирму по продаже велосипедов и швейных машинок. Однако с чекистом произошло непредвиденное событие: он без памяти влюбился в молодую англичанку Изабеллу Стритер, у которой брал уроки языка. Увлечение оказалось столь сильным, что в январе 1930 года явился к военному атташе британского посольства, объяснил, кем является на самом деле, и попросил предоставить ему политическое убежище. Семья Стритер категорически возражала против брака Изабеллы с коммунистом-изменником, к тому же не имевшим стабильного источника существования, внешне непривлекательным и на 14 лет старше их юной дочери, но СИС сумела вразумительно объяснить родителям, что прежде всего они обязаны думать об интересах Британии. Первый перебежчик из советской разведки в столь высоком ранге вскоре связал свою жизнь с избранницей, после чего, как и обещал, сдал всю доступную ему информацию. Позднее Агабеков решил заработать на жизнь публикацией разоблачительных материалов и выпустил две книги, последствия выхода которых больно сказались на положении коммунистов в Иране и отношениях этой страны с СССР. На основании содержавшихся в них разоблачений шахская полиция арестовала свыше 400 человек, из которых 27 впоследствии попали в тюрьму, а четверых казнили, в стране было разгромлено все коммунистическое и национально-освободительное движение, а Реза-шах перестал доверять Советскому Союзу и запретил деятельность компартии. Несколько смягчило удар то, что в предвидении возможных пагубных последствий предательства резидента ИНО успел вывести из-под удара практически всю находившуюся под угрозой провала агентуру.
Агабеков поселился с женой в Брюсселе и активно работал на английскую разведку, а впоследствии снабжал сведениями также и французов, бельгийцев, голландцев, болгар, румын и немцев. Изабелла ушла от него в 1936 году, а в следующем году исчез и сам перебежчик, по всей вероятности, уничтоженный ОГПУ.
Следует отметить, что до 1930 года СССР не вел оперативную работу против Турции. Это объяснялось как продолжавшимися с 1927 по 1931 год переговорами относительно контактов и обмена информацией между советской и турецкой разведками, так и тем, что ОГПУ не желало дразнить турков возможными провалами. В Москве планировали использовать Стамбул как базу для размещения региональной резидентуры и проведения операций по всему Ближнему Востоку, подобно европейскому центру в Берлине или дальневосточному в Пекине. С этой целью туда прибыл Блюмкин, полностью автономный от аппарата ИНО и подчинявшийся только его начальнику Трилиссеру. Он работал с нелегальных позиций по документам персидского купца Якуба Султанова, а 1 мая 1929 года посольство Ирана выдало ему паспорт на фамилию Султан-заде, тем самым окончательно легализовав его пребывание в Стамбуле.
Резидентура должна была состоять из пяти человек. Кроме ее руководителя Блюмкина (“Живой”), в нее входили супруги Л. А. Штивельман (“Прыгун”) и Н. Н. Штивельман (“Двойка”) и М. И. Альтерман (“Старец”). Пятое место в течение некоторого времени оставалось вакантным, позднее его занял бывший член французской компартии Николай Шин, привлеченный Блюмкиным к работе в Париже. Задачей загранточки являлось развертывание агентурных сетей первоначально в Турции, а затем в Сирии и Палестине для освещения британской и французской политики в регионе и помощи национально-освободительному движению. Конечная цель была масштабной: в течение одного года следовало осуществить агентурное проникновение через Аравийский полуостров в Калькутту и Бомбей. Прикрытием для группы служила торговля ценными древнееврейскими книгами, для этих целей массово изымавшимися ОГПУ из библиотек и частных собраний в СССР. Связь с Центром планировалось поддерживать через курьеров, а в экстренных случаях можно было посылать кодовые телеграммы на подставные адреса в Баку, Москве и Стамбуле. Предусматривался также механизм конспиративных встреч с курьерами в Париже, Риме и Стамбуле. Работа началась с решения задач по прикрытию. Кроме торговли книгами, “Якуб Султанов” занялся также коврами и представлял в Турции интересы некоторых иностранных компаний. Однако загранточка так и не приступила к настоящей работе, ее погубили политические симпатии резидента.
В 1929 году в Стамбул прибыл высланный через Одессу из СССР Троцкий, после чего одной из основных задач “легальной” резидентуры стали наблюдение за ним и перлюстрация его корреспонденции. Нелегальному резиденту не следовало даже приближаться к опальному бывшему вождю революции, но он не смог устоять перед искушением встретиться с ним. Во время гражданской войны Блюмкин работал помощником наркомвоена и председателя РВСР и на всю свою недолгую жизнь сохранил глубочайшее уважение к этому человеку. До настоящего времени вопрос, действительно ли резидент взял у Троцкого письмо для передачи Радеку, был неясен, однако в недавно рассекреченном протоколе обыска у Блюмкина зафиксирован факт обнаружения в его вещах привезенной из Константинополя книги Алданова “Современники”, содержащей письмо, написанное сыном Троцкого Львом Седовым. В процессе того же обыска было изъято и недописанное письмо самого Блюмкина Трилиссеру с изложением обстоятельств контактов с бывшим наркомвоеном и председателем РВСР, однако не исключено, что опытный разведчик и не планировал отправлять его адресату, а хранил для создания иллюзии готовности раскрыть властям все обстоятельства дела. Как известно, это ему не помогло. В глазах московского начальства сам факт встречи с изгнанником уже был достаточен для квалификации в качестве серьезнейшего политического преступления.
Вопреки распространенной версии, Блюмкина не заманивали в Советский Союз для расправы, в августе 1929 года он поехал туда сам, по доброй воле, когда о его встрече с Троцким не знал еще никто. Разведчик проговорился об этом в СССР и запаниковал, поняв, что информация расползается все дальше и дальше, и что со дня на день его арестуют. Он попытался изменить внешность и скрыться, но его местонахождение раскрыла любовница Елизавета Розенцвейг (Горская), сотрудник ИНО, будущая жена выдающегося нелегала В. М. Зарубина и сама удачливая разведчица. По пути на вокзал Блюмкина арестовали. После серии допросов 20 октября он дал развернутые показания о характере своих связей с оппозицией и признался в единственной встрече с Троцким 16 апреля 1929 года, залегендиро-ванной для окружающих под визит издателя, желающего приобрести ряд работ изгнанника для издания на еврейском языке. Блюмкин каялся, заверял ОГПУ в том, что разочаровался в оппозиции, но напрасно. Впрочем, его судьба решалась отнюдь не на Лубянке. Политбюро ЦК ВКП(б) своим постановлением от 5 ноября 1929 года, не утруждая себя судебными формальностями, лаконично распорядилось:
“а) Поставить на вид ОГПУ, что оно не сумело в свое время открыть и ликвидировать изменническую антисоветскую работу Блюмкина.
б) Блюмкина расстрелять.
в) Поручить ОГПУ установить точно характер поведения Горской”[173].
Бывший резидент стал первым советским коммунистом, казненным за связь с оппозицией.
В Турции действовал также и Разведупр, сотни агентов которого не наносили ей никакого ущерба, поскольку были полностью сориентированы на работу по белой эмиграции и на получение информации о третьих странах. “Легальным” резидентом в Анкаре являлся известный специалист по разведке и автор нескольких фундаментальных исследований в этой области военный атташе К. К. Звонарев (Звайгзне). Его работа во многом облегчалась нахождением во главе открывшегося в 1922 году полпредства бывшего начальника Региструпра Аралова, прекрасно понимавшего проблемы своего бывшего ведомства и заботившегося о них. Первоначально спокойная работа военной разведки была резко нарушена осенью 1933 года. 15 сентября полиция арестовала две группы агентов, заброшенных по линии Аенинаканского Пограничного разведывательного пункта (ПРП), а позднее — и агентуру Эриванского, Батумского и некоторых других ПРП. Причиной этого стала ненадежность забрасываемых агентов, о которой военные контрразведчики неоднократно предупреждали своих коллег, не принявших предостережение к сведению и вскоре поплатившихся за это утратой практически всех оперативных позиций разведотдела Закавказского военного округа в стране.
В Стамбуле действовала также агентурная группа, подчинявшаяся софийской резидентуре Разведупра во главе с X. Б. Петашевым (Русев, Дымов), основным объектом которой являлись эмигрантские круги, в первую очередь их вооруженные силы. Болгар вообще традиционно широко использовали в оперативной работе против Турции, как в силу исторической вражды между этими двумя народами, так и по причине значительности легально проживавшей в стране болгарской диаспоры. В этой связи следует упомянуть нелегального резидента Разведупра в Стамбуле Николу Трайчева (Давыд Давыдов) и его помощников Христо Катева и Атанаса Деведжиева, поддерживавших связь с Центром через председателя советской репатриационной комиссии С. М. Мирного (“Абдулла”), а также Гиню Стойнова (“Дро”, Петр Мирчев) и Басила Карагезова. Последние двое первоначально действовали с партийных позиций. Лишь позднее они были завербованы и включены в состав венской резидентуры Винарова (“Март”).
Турция граничила с арабским миром, всегда являвшимся предметом особого внимания Британской империи. Его значение определяли два ключевых фактора: нефть и коммуникации. Морской путь из метрополии в Индию пролегал через Гибралтар, Мальту, Кипр, Суэцкий канал и Аден, там же проходил подводный телеграфный кабель. Их очевидная уязвимость компенсировалась могущественным английским флотом и развитой сетью баз бомбардировочной авиации, однако никакая вооруженная сила не в состоянии обеспечить безопасность лучше, чем политическая стабильность регионов и лояльность их правительств. Поэтому британская дипломатия и разведка на подмандатных, колониальных и прилегающих территориях направляли свои усилия на создание и поддержку дружественных правительству сил и на дестабилизацию враждебных режимов. Новым элементом обстановки на Ближнем Востоке явился раздел турецких колоний. В регионе появилась подмандатная французская территория — Сирия, в Палестину и Месопотамию проникли англичане. Египет получил в 1922 году формальную независимость, закончившуюся два года спустя, когда после предъявления стране ультиматума англичане разместили гарнизоны в Александрии, Каире и соседнем Судане. Опыт операций Первой мировой войны показал, на что способны организованные партизанские отряды. Англичане в полной мере учли результаты действий арабских повстанцев под командой Т. Э. Лоуренса (“Аравийского”) постоянно перерезавших нефтепроводы, нарушавших коммуникации и атаковавших небольшие гарнизоны. Министр по делам колоний Уинстон Черчилль пригласил Лоуренса на пост политического советника министерства и одновременно разработал новую теорию подавления восстаний, согласно которой сухопутные войска отныне не должны были гоняться за повстанцами по пустыне. Эту роль отвели военно-воздушным силам, впервые ставшим составной частью аппарата политического подавления.
В 1920-е годы тайная война почти не затронула Ближний Восток, отчасти вследствие какого-то непонятного предубеждения, которое глава СИС адмирал Синклер испытывал к открытию резидентур в этом регионе. К концу десятилетия они располагались только в Бейруте и Стамбуле, кроме того, некоторая информация по Ближнему и Среднему Востоку поступала из точек в Бухаресте, Софии, Праге и Афинах. Такое пренебрежение работой в стратегически важном Средиземноморье и Месопотамии отчасти объясняется тем, что на территориях, являвшихся тогда колониями Британской империи, активно работала Служба безопасности (МИ-5). Сотрудники ее отдела безопасности заморских территорий империи, именовавшиеся офицерами по защите безопасности (ДСО), обеспечивали основное поступление сведений по региону, хотя в силу своей специфики и не могли уделять разведке должное внимание. С точки зрения экономии бюджетных средств это было вполне объяснимо. Кроме Афганистана, на Ближнем и Среднем Востоке просто не существовало достойных соперников, способных противостоять влиянию Британской империи. 1 Ірокативши-еся восстания в основном порождались внутренними причинами, а отнюдь не происками враждебных государств. Безусловно, имели место и исключения. Например, в Палестине с 1923 по 1924 годы успешно действовала резидентура ИНО под руководством все того же Блюмкина, работавшего под прикрытием владельца прачечной в Яффе Моисея Гурсинкеля. В основном он занимался проблемами национально-освободительного движения и в этом качестве был достаточно опасен для англичан. Однако в Средней Азии и отчасти в Индии ввиду соседства с коммунистическими республиками дело обстояло совершенно иначе. После очевидного провала попыток экспорта революции в Европу председатель РВСР Троцкий Часть 1. От войны к миру. Азия в упоминавшемся письме в ЦК РКП (б) от 5 августа 1919 года настаивал: “Мы до сих пор слишком мало внимания уделяли азиатской агитации. Между тем международная обстановка складывается, по-видимому, так, что путь на Париж и Лондон лежит через города Афганистана, Пенджаба и Бенгалии”[174]. Несколько ранее, в ноябре 1918 года, в том же духе высказался и Сталин в своей речи на Первом съезде коммунистов-мусульман: “В этот момент на коммунистов России, прежде всего на коммунистов-мусульман, падает величайшая задача… перекинуть мост между народами Запада и Востока и, создав единый фронт революции, прорвать окружающее нас кольцо империализма… Для вас открыты двери Персии и Индии, Афганистана и Китая”[175]. В этом ключе и получили инструкции военная и внешнеполитическая разведывательные службы СССР. В 1927 году Политбюро провозгласило еще один принцип, требовавший организации восстаний и развертывания партизанской борьбы в тылу агрессора в случае его нападения на Советский Союз. В ОГПУ регион курировали совместно восточный и англо-американский секторы разведки, поскольку действовать в нем приходилось в постоянном соприкосновении с англичанами.
Ближайшим из соседей РСФСР/СССР был Афганистан, лишь в 1919 году завоевавший независимость в войне с Великобританией. Именно эту страну с согласия ее руководства и выбрали в качестве первого опорного пункта для нанесения так называемого военно-революционного удара по Индии, который в 1920 году намечала нанести Москва. Для практической реализации этого замысла была сформирована Афганская миссия во главе с известным индийским коммунистом Манабендра Натх Роем, предназначавшаяся для создания в Афганистане, вблизи от границы с Индией, военно-революционной базы. На ней планировалось формировать отряды из революционеров, обучать их командиров и вести пропагандистскую работу в интересах развертывания национально-освободительной войны. В сентябре 1920 года все имущество миссии, включавшее в себя массу стрелкового оружия, горные пушки, три разобранных самолета, грузовую и легковую машину, типографию с набором различных шрифтов, запасы бумаги и пропагандистской литературы, а также золото для финансирования подпольной работы, было отправлено из Москвы в Ташкент. В планы Политбюро ЦК РКП (б) входило дальнейшее усиление Афганской миссии, позволяющее сформировать на ее базе 20-тысячную повстанческую армию. Однако руководство Афганистана в октябре пересмотрело свое решение и не отважилось вступить в прямую конфронтацию с Великобританией. Миссия осталась на советской территории и к практической деятельности так и не приступила.
Примерно в тот же период времени Москва использовала в Афганистане для политической и пропагандистской подготовки своей экспансии в Бухаре крупного агента влияния, генерал-лейтенанта турецкой службы Джемаля-пашу. Этот оставивший значительный след в истории Турции человек в период с 1914 по 1918 годы занимал посты морского министра, губернатора Константинополя, главнокомандующего войсковой группой “Сирия” и губернатора Палестины. В июне 1913 года он вместе с военным министром Энвер-пашой и министром внутренних дел Таалат-пашой сформировал неофициальный диктаторский триумвират “младотурок”. Джемаль-паша всегда придерживался самых жестких методов руководства национальными меньшинствами. В 1918 году он запретил евреям молиться у Стены плача в Иерусалиме, мотивируя это тем, что в их молитвах содержалась надежда на восстановление еврейского государства, он железной рукой подавлял непокорных арабов Сирии и являлся одним из организаторов геноцида армянского народа 1915 года. После падения Оттоманской империи и прихода к власти кемалистов генерал был вынужден бежать и, подобно многим турецким военнослужащим, продолжил карьеру за границей. В сопровождении двенадцати офицеров он прибыл в Афганистан, где занял ключевую должность генерального инспектора национальной армии, совмещая ее с несколькими другими постами. Политбюро ЦК РКП (б) установило с Джемаль-пашой контакт и выделило ему 50 тысяч золотых рублей, за которые он обязался создавать благоприятный фон для советского вторжения в Бухару. Агент добросовестно выполнил поручение и распространил официальное заявление о необходимости и желательности немедленной ликвидации пробританского эмирата, сыгравшее немалую роль в подготовке общественного мнения к этой акции. В 1922 году он покинул пост в Афганистане и прибыл в Москву, откуда отбыл в Тифлис. Из столицы Грузии Джемаль-паша намеревался возвратиться в Ангору (Анкару), однако она стала последним пунктом его путешествия. 21 июля 1922 года боевики армянской террористической организации “Дашнакцутюн” прямо у входа в здание Закавказской ЧК в отместку за геноцид своего народа расстреляли генерала вместе с его адъютантом Сурсен-беем и секретарем Муссет-беем.
На некоторое время Афганистан выпал из орбиты первоочередных советских интересов и вынужденно возвратился в нее вновь лишь восемь лет спустя. В 1928 году во время отлучки в Европу падишаха Аманулла-хана повстанцы под руководством бывшего взводного командира эмирской гвардии Хабибулла-Бачаи Сакао (кличка, означающая “сын водоноса”) 17 января заняли Кабул. Аманулла-хан отрекся от престола и эмигрировал в Италию, а затем в Швейцарию, где и умер намного позже описываемых событий, 25 апреля 1960 года. Поддерживаемый англичанами Бачаи Сакао захватил престол и начал править под именем эмира Хабибуллы Гази, исповедуя фундаменталистские мусульманские принципы построения общества. Его неприятие нового доходило до отрицания не только светского образования или радиовещания, но даже авиации и автоматического оружия как вещей, якобы неугодных Аллаху. Вначале разведка просто проинформировала руководство страны о ходе инцидента, не анализируя возникшую ситуацию. Применив классовый подход, в ЦК ВКП(б) заключили, что бывший бедняк и сын простого водоноса Бачаи Сакао в любом случае лучше эмира Амануллы-хана, однако вскоре наступило отрезвление. Басмаческие отряды, опиравшиеся на бежавших от коммунистического режима в северные районы страны Афганистана узбеков, туркменов и таджиков, начали прорываться на советскую территорию. Не ожидавшие такого развития событий руководители СССР были обескуражены подобными явлениями, но разведчики внесли ясность: Аманулла опирается на южные племена, поэтому его активность в случае победы обратится на пограничные с британской Индией территории, а северяне под руководством таджика из Панджшерского ущелья Бачаи-Сакао неизбежно ринутся на территорию советского Туркестана, что, собственно уже и начало происходить. Разведывательный отдел штаба Среднеазиатского военного округа 10 марта 1929 года докладывал: “Вслед за захватом власти в Афганистане Хабибуллой отмечается резкое повышение активности басмшаек, учащаются случаи перехода на нашу территорию… Узбеки — бывшие басмачи принимали активное участие в совершении переворота и привлекаются к охране границ… Хабибулла установил контакты с эмиром бухарским и Ибрагим-беком, обещал оказать содействие в походе на Бухару… Развернувшиеся в Афганистане события, развязывая силы басмаческой эмигрантщины, создают угрозу спокойствию на нашей границе…”[176]. Вскоре Среднеазиатское бюро ЦК ВКП(б) существенно подкорректировало свой прежний подход к проблеме: “События в Афганистане объективно являются одним из звеньев антисоветской деятельности английского империализма на Востоке. В результате пала не только сопротивляемость Афганистана перед натиском английского империализма, но и последний приобрел в лице Баче-Сакау (так в документе — И. Л.) послушное орудие для укрепления английского влияния внутри Афганистана и для усиления антисоветской деятельности в приграничных с нами районах.
Антисоветские тенденции Баче-Сакау находят свое отражение в усилении закордонной басмаческой иммиграции, переговорах с бухарским эмиром.
Одновременно растущая в республиках Средней Азии в результате успешного социалистического наступления активность байства, духовенства и буржуазно-националистической интеллигенции также пытается использовать события в Афганистане в интересах борьбы против Советской власти…”[177].
Это послужило толчком для организации военного вмешательства в события. Генеральный консул Афганистана в Ташкенте Гулям Наби-хан попросил разрешить сформировать на территории СССР отряд из бежавших из страны приверженцев свергнутого Амануллы-хана, но ЦК ВКП(б) не ограничился этим и пополнил его красноармейцами из Средней Азии. 10 апреля 1929 года боевая группа пересекла границу, уничтожила афганскую погранзаставу и начала выдвигаться к югу. Номинальным руководителем набега являлся Наби-хан, а фактически командовал отрядом известный советский военачальник В. М. Примаков, скрывавшийся в этой экспедиции под именами “кавказского турка Рагим-Бея” и “товарища Витмара”. После взятия Мазари Шарифа сторонники Бачаи-Сакао оправились от первого шока и попытались уничтожить интервентов. В итоге жестоких боев с применением артиллерии и авиации афгано-советский отряд в конце мая 1929 года возвратился в СССР. Свыше 300 участвовавших в “операции по ликвидации бандитизма в южном Туркестане”, как значилась экспедиция в официальных документах, бойцов и командиров 81-го кавалерийского, 1-го горнострелкового и 7-го горного полков были награждены орденами Красного Знамени. Попытка ликвидации вооруженным путем исходившей от Бачаи Сакао угрозы фактически провалилась, но в октябре 1929 года сами афганцы свергли эмира и 2 ноября казнили его без советской помощи. Вопреки ожиданиям, Аманулла не вернул себе власть, ее захватил бывший военный министр, кавалер ордена “Высокого Солнца” Мухаммад Надир-хан. За сопротивление реформам эмира его в 1924 году сняли со всех постов и отправили послом в Париж, а в 1927 году уволили со службы и вынудили перебраться в Ниццу. Теперь же он под именем Надир-шаха вступил на афганский престол и находился на нем до своей гибели в 1933 году от рук одного из жестоко преследуемых им приверженцев Аманулла-хана.
В описанном конфликте разведка не участвовала ни в каком качестве, поскольку с началом военных действий абсолютно исключались как отправка курьеров, так и посылка телеграфных сообщений, что в очередной раз доказало неспособность “легальных” резидентур обеспечить Центр информацией в самые ответственные моменты вооруженных конфликтов.
В конце июня 1930 года в Афганистане вновь появились советские войска. Сводная кавалерийская бригада под командованием Якова Мелькумова перешла границу с целью “обеспечить социалистическое строительство в СССР и в частности Таджикистана и Узбекистана, необходимостью лишить басмачество экономической базы, истребить басмаческие кадры, причем все это должно явиться нашим подарком XVI съезду партии”[178]. Предупрежденные своей разведкой басмаческие курбаши Ибрагим-бек и Утан-бек успели увести основные силы и избежали серьезных боевых столкновений. Командование бригады доложило о результатах похода следующим образом: “Нашим частям не пришлось встретить организованного сопротивления, и они ликвидировали отдельные шайки численностью по 30–40 джигитов, отдельных басмачей и их пособников. Всего уничтожено 839 человек басмачей, эмигрантов, активных пособников. Из главарей убиты глава религиозной секты Пир-Ишан, идейный вдохновитель басмачества, курбаши Ишан-Палван, Домулло-Донахан. Сожжены и разрушены кишлаки Ак-Тепе, полностью уничтожен Алиабад, за исключением части кишлака, населенной афганцами, уничтожены все кишлаки и кибитки в долине реки Кундуз-Дарья на протяжении 35 км и населенные кунградцами, локайцами, дурменами и казаками. Взорвано до 17 тыс. патронов, взято до 40 винтовок, сожжен весь эмигрантский хлеб, частично угнан и уничтожен скот… Коренное население тронуто не было. Местное афганское население отнеслось к Красной Армии хорошо, не покинуло ни одной кибитки… Наши потери — утонул при переправе один красноармеец и ранены один комвзвода и один красноармеец”[179].
В этот же период Афганистан оказался в центре внимания японской разведки, создавшей в ней свою главную операционную базу в Центральной Азии. Она опиралась на эмигрантские, преимущественно религиозные организации и смогла завоевать серьезные позиции в советской Средней Азии. Среди использовавшихся японцами структур особенно выделялись панисламистская партия “Совет улемов”, “Общество пробуждения Великой Азии”, “Белый волк”, “Пантуранское общество” и “Великий Туран”. Они сделали ставку на поддержку узбекского лидера исламской оппозиции Туркестана Ибрагим-бека Чакбаева и в особенности его ближайшего помощника Утан-бека. В 1931 году их вооруженные формирования были разбиты, и японцы утратили имевшиеся у них ранее разведывательные возможности в среднеазиатских республиках. Вопреки этому, операционная база в Афганистане продолжала действовать, хотя после этого размах ее действий существенно сократился.
Еще одним государством этого региона являлся Ирак, состоявший из трех бывших вилайетов Османской империи: Багдада, Мосула и Басры с ранее выделенным из нее Кувейтом. Мандат на управление им в апреле 1920 года на конференции в Сан-Ремо получила Великобритания, а в 1921 году Ирак стал королевством во главе с эмиром Фейсалом. Несмотря на наличие двухпалатного парламента, принятие решений по основным вопросам взодило в компетенцию верховного комиссара и местного командования британских ВВС. Даже после формального обретения Ираком независимости в 1932 году ситуация изменилась лишь внешне. “Невидимым правительством” страны стало теперь посольство Великобритании, основной задачей которого являлось обеспечение реального контроля над стратегическими коммуникациями и нефтяными запасами Ирака.
В Багдаде советская разведка в рассматриваемые годы из-за отсутствия резидента не работала, что было большим упущением, поскольку британская авиация на авиабазах в стране однозначно нацеливалась на нефтепромыслы Баку и Грозного. Зато агентурные сети ИНО полностью охватывали Персию (Иран). Резидентуры в Тегеране и Мешхеде для получения доступа к переписке иностранных посольств использовали специфическую особенность региона, заключавшуюся в ее пересылке по каналам государственной почты вместо дипломатических курьеров. Вскрытие пакетов в этом случае не составляло особых проблем.
Наиболее оберегаемым азиатским элементом Британской империи была, конечно же, ее “жемчужина в короне” — Индия, где в 1920-е годы проходила кампания гражданского неповиновения властям метрополии. Сопротивление было ненасильственным, но, несмотря на это, стало весьма досадным для администрации фактором и тревожило ее не менее, чем вооруженные восстания. Это убедительно доказывают масштабы проведенных арестов: с декабря 1921 по январь 1922 года им подверглись около 30 тысяч человек. Как уже упоминалось, британская разведка в лице ИПИ сохраняла ошибочную убежденность в том, что национально-освободительное движение финансируется и направляется Коминтерном. В действительности резидент ИККИ Уильямс (Михайлов) обосновался в Индии лишь в 1924 году, а уже в следующем году был расшифрован, что повлекло аресты 60 членов компартии. Более в 1920-е годы доказанных случаев советского вмешательства в индийские дела не было. Тем не менее, руководители ИПИ всегда усматривали главную угрозу империи в деятельности СССР, а если учесть, что эта служба представляла собой своего рода постоянный резервуар для пополнения кадрами МИ-5 и СИС, то становится более понятной своего рода “зацикленность” сотрудников разведки и контрразведки на советском направлении, заслонившем в их глазах германское. Директорами Индийской политической разведки являлись будущий генеральный директор МИ-5 Дэвид Петри (1924–1931), Хорейс Уильямсон (1931–1936) и Джон Юарт (1936–1939), в Центральном разведывательном бюро в Нью-Дели работал также известный специалист по коммунизму и контрразведке Феликс Каугилл. Британская разведка установила в Индии пост радиоперехвата и дешифрования в Герате, который во взаимодействии с постом в Шанхае обеспечивал радиоконтроль по значительной части Южной, Юго-Восточной Азии и Дальнему Востоку.
Как уже указывалось, сферой действия ИПИ являлись прилегающие к Индии территории, а внутренней разведкой и контрразведкой в стране ведал созданный в 1918 году Центральный разведывательный департамент (СИД), два года спустя переименованный в Центральное разведывательное бюро (СИБ). Однако операции СИБ зачастую выходили за пределы Индии, а ИПИ подчас действовала и внутри нее, что приводило к конкуренции этих разведорганов в Северо-Западной пограничной провинции и Зоне племен, Афганистане, Тибете, и пограничных районах Советского Союза. Тем не менее, основным направлением деятельности СИБ, помимо обеспечения политического контроля, оставалась контрразведка против спецслужб СССР, Коминтерна, Афганистана и ряда государств Европы. Территориальными органами СИБ являлись Особые отделы в управлениях полиции провинций, которым после 1930 года наряду с обеспечением внутренней безопасности, было поручено также и ведение закордонной пограничной разведки.
3. ПАЛЕСТИНА
Вплоть до окончания Первой мировой войны Палестина являлась колонией Турецкой империи. До конца 19-го столетия население этого региона было практически целиком арабским, но с 1904 года там начали появляться разрозненные еврейские поселения. По призыву международного сионистского движения евреи из разных частей света постепенно начали перебираться на земли предков, чтобы обрести там свою историческую родину. Первая иммиграционная волна, получившая название “старый ишув”, была враждебно встречена обитавшими в Палестине арабами. Разница религий этих двух народов была хотя и существенным, но все же второстепенным фактором, а основным источником конфликта, как всегда, служили экономические и бытовые проблемы. Главными причинами раздоров являлись безработица, ограниченные возможности сбыта продукции и распределение земельных участков в регионе. Местные арабы не желали тесниться на весьма ограниченном пространстве Палестины и давать место тысячам прибывающих поселенцев, поскольку совершенно не усматривали необходимость в чем-либо ущемлять себя ради пришельцев. Их подавляющее преимущество поставило немногочисленных евреев в положение людей второго сорта, в значительно большей степени зависящих от прихоти коренных обитателей региона, чем от официальной политики властей. Периодически пришельцы подвергались насилиям, при этом турецкая полиция представляла для евреев весьма слабую, скорее символическую защиту.
Переселение на историческую родину, в слабо обжитую местность со скверным климатом и агрессивным окружением могло прельстить лишь две категории потенциальных иммигрантов: немногочисленных фанатичных приверженцев иудаизма и сионизма и, главным образом, неустроенных обитателей городов Европы, надеявшихся начать в Палестине новую жизнь. К огорчению последних, вскоре от призрака декларированного равенства между поселенцами не осталось и следа. Постепенно сформировалась политическая и военная элита еврейских организаций, фильтровавшая приезжих на более и менее нужных, в результате чего социальное и идеологическое расслоение в их среде сглаживались крайне незначительно. К этому периоду (1904–1914 годы) в Палестину прибыла уже вторая волна иммиграции, которую, впрочем, сами евреи именовали репатриацией, то есть возвращением на родину. По мере возрастания их численности реакция арабов на незваных соседей становилась все острее. Однако иммигранты так называемой “второй алии”, приехавшие в основном из Российской империи, были отнюдь не столь беззащитны, как их предшественники. Многие из них прошли школу революционной борьбы и отрядов еврейской самообороны против черносотенных погромов, не менее опасных, чем арабская враждебность. Палестину они воспринимали как свою новую родину, безопасность жизни на которой иммигрантам предстояло обеспечить и для себя, и для своих далеких потомков. Люди “второй алии” решили заявить о себе как о силе, с которой следует считаться. Результат был легко предсказуем. Мелкие стычки на бытовой почве постепенно разрастались, обе стороны стихийно формировали организованные группировки, и, наконец в ход пошло оружие. В 1907 году в Палестине возник ряд групп еврейской самообороны: “Национальная гвардия”, “Гардистан”, “Щит”, “Блюститель” и другие. Первой относительно стабильной организацией среди них стал “Хашомер” (“Страж”). Основной идеей таких групп являлась опора на собственные силы, поскольку евреи впервые почувствовали себя находящимися на родной земле (“Эрец-Исраэль”). Арабы воспринимали это совершенно иначе.
По окончании Первой мировой войны колонии бывшей Турецкой империи оказались лишенными прежнего хозяина. Судьба их была различной, Палестина же на основании выданного Лигой наций мандата в 1920 году попала под управление Британской империи. Этот акт пробудил в среде еврейского населения немалые надежды, поскольку тремя годами ранее министр иностранных дел Великобритании лорд Бальфур опубликовал декларацию о намерении образовать “еврейский национальный очаг”, что полностью соответствовало резолюции прошедшего в Базеле Сионистского конгресса. Но радужным упованиям суждено было вскоре рассыпаться. Новая власть решили сделать ставку на поддержку арабов и в несколько невнятной форме дали понять, что в дальнейшем Палестина будет передана под их управление. Тем не менее, мусульманские лидеры не желали ждать и решили ускорить наступление этого будущего. Арабы начали нападать на еврейские поселения, защиту которых попытались обеспечить отряды самообороны, однако сил этих разрозненных подразделений было недостаточно, и зачастую они сами становились жертвами атак. Известен случай гибели в бою с арабскими боевиками 1 марта 1920 года восьми бойцов отряда самообороны Тель-Хая во главе с бывшим офицером русской армии Иосифом Трумпельдором. Становилась очевидной необходимость создания регулярной системы обороны, задачу организации которой руководство еврейской общиной возложило на Зеева Жаботинского. Он попытался создать армию из бойцов действовавшего в годы войны в составе британских войск добровольческого Еврейского легиона, в которой функции собственно самообороны оказались отодвинутыми на второй план. Кровавые события 1920 и 1921 годов, известные в арабских кругах как “Мавсим пророка Мусы”, и восстание в Яффе показали несостоятельность этих расчетов. Еврейские поселения и кварталы по-прежнему не имели защиты.
Иосиф Трумпельдор
Отвечавшая за порядок в Палестине британская администрация была вынуждена срочно организовать Департамент криминальных расследований (КИД) с еврейской и арабской секциями. Однако обычными нарушениями общественного порядка дело далеко не ограничивалось. Стремление сионистов к созданию в Палестине собственного независимого еврейского государства затрагивало глобальные интересы Британской империи и потому относилось к компетенции органов, обеспечивающих ее безопасность. Сионистское движение состояло из двух течений. Оба они считали арабов врагами, но умеренное большинство выступало за борьбу против них с использованием помощи Великобритании и искало взаимопонимания с местными властями, а противостоящее им экстремистское меньшинство полагало англичан врагами ничуть не меньшими и одинаково ожесточенно боролось против тех и других. Следует отметить, что дальнейшие события в Палестине подтвердили правоту меньшинства, хотя для этого потребовалось определенное время. Однако в обоих случаях логика развития событий неизбежно приводила евреев к созданию собственных военизированных формирований.
Нарастание напряженности в регионе не ускользнуло от внимания советского руководства, но оно пришло к совершенно ошибочным выводам относительно ее причин. В Москве попытались применить для анализа ситуации марксистский классовый подход и полностью упустили из виду национальную и религиозную составляющие конфликта. Кроме классового аспекта, в СССР усматривали почву для развития палестинского национально-освободительного движения, на содействие которому была сориентирована уже упоминавшаяся резидентура ИНО в Яффе. Советский Союз не преминул попытаться использовать сионистов против своего главного противника — Великобритании. Вначале разведка намеревалась через Палестину внедрять нелегалов на Британские острова, но потом выяснилось, что это лишено смысла, поскольку лица с палестинскими паспортами немедленно брались под плотное полицейское наблюдение. Тогда стамбульская резидентура ограничилась засылкой в “Хагану” нескольких агентов. Они должны были обеспечить выполнение решения руководства СССР не поддерживать в арабо-еврейском конфликте ни одну из сторон, а пытаться сплотить их в единую палестинскую коммунистическую партию и мобилизовать для совместной борьбы против местной буржуазии и английских колонизаторов. Появление таких нереальных планов можно объяснить только отсутствием элементарной информации о положении в Палестине и непониманием сути противоречий между сторонами конфликта. Итог их ясен. Позднее, примерно в 1929 году, руководство Коминтерна уяснило иллюзорность надежд на использование сионистов в интересах мировой революции и попыталось резко изменить курс, провозгласив “большевизацию и арабизацию Палестины”. Эта доктрина не просто была обречена на провал, она испортила отношения ИККИ со многими коммунистами-евреями и нанесла заметный ущерб его деятельности во многих странах.
Пока ведущие государства мира изыскивали возможности использовать обстановку в Палестине в своих интересах, проживавшие там евреи планировали справиться со своими проблемами главным образом собственными силами. В то же самое время арабы были полны решимости не дать соперникам укрепиться и изгнать их из региона, пока они еще слабы. Вооруженной силой мусульманского движения стали нелегальные формирования партизанского типа “Джихадийя” (“Борцы”) и “Аль-Джихад Аль-Мукаддас” (“Священный джихад”) под руководством Изз ад-Дина аль-Кассама и Абд аль-Кадира аль-Хусайни, а также малочисленные вооруженные формирования наподобие “Аль-Кафф аль-Ахдар” (“Зеленая рука”). Искать защиту от них у мандатных властей было бесполезно, ожидание могло лишь усугубить положение.
Ситуацию требовалось разрешать совершенно иначе. Как и во всем мире, в этот период в Палестине активизировались рабочие партии, одна из которых, Ахдут ха-Авода, в июне 1920 года приняла на себя ответственность по обеспечению безопасности еврейского населения. На этой стадии безопасность пока еще трактовалась исключительно с точки зрения физической защиты, но не оперативных действий. Остальные рабочие партии и организации решили не отставать от Ахдут ха-Авода и в декабре того же года на первом съезде Всеобщей федерации еврейских трудящихся приняли резолюцию о создании нелегальной вооруженной организации еврейской самообороны, фактически подпольной армии “Хагана” (“Защита”). С первых шагов своего существования в ней зрел раскол. Партийное руководство вооруженной организацией привело к перенесению на нее принципов фракционной борьбы, и в результате в комитете по руководству “Хаганой” образовались большинство во главе с Элиаху Голомбом и меньшинство из ветеранов “Ха-шомер” во главе с Исраэлем Шохатом. В конце 1922 года эти последние вышли из организации вместе с бойцами рабочих батальонов имени Иосифа Трумпельдора.
В течение первых двух лет своего существования “Хагана” проводила подготовку молодежи в военизированных лагерях, нелегально ввозила иммигрантов сверх установленных британским правительством весьма жестких квот, доставляла контрабандой оружие и боеприпасы, а в 1921 года открыла в Кфар-Гилади курсы примитивной тактической разведки. Сионистское руководство не теряло надежд на достижение взаимопонимания с англичанами и в 1922 году попыталось передать подпольную армию под их контроль, но встретилось с жестким противодействием со стороны командования “Хаганы” — Иосифа Гехта и Шауля Меирова (Авигур). Ответом на их протест стало прекращение финансирования, фактически означавшее конец существования вооруженных отрядов. Эти маневры сопровождались рядом шагов британской администрации навстречу арабскому населению Палестины, в том числе ее разделом на западную и восточную части и образованием в Иерусалиме Высшего мусульманского совета. Теоретически этот орган должен был возглавляться избираемым на пятилетний срок президентом, однако в декабре 1921 года его главой стал не избранный, а назначенный англичанами Хадж Амин аль-Хусейни, весьма примечательная в арабском мире личность. Фактически его приход к власти являлся ее узурпацией и стал сущим несчастьем для еврейского населения Палестины. Этот фанатичный фундаменталист олицетворял собой бескомпромиссную и непримиримую борьбу с евреями и объединил мусульманское население Палестины, до этого времени, строго говоря, не отождествлявшее себя с остальными арабами и в период турецкого владычества пытавшееся заслужить право считаться османами. Вопреки практике ислама, Президент высшего мусульманского совета сам присвоил себе не предусмотренный канонами титул Великого муфтия и требовал именовать себя “высокопреосвященством”. При всем том он не имел права даже на титул муфтия, поскольку никогда не заканчивал курс в мусульманском университете. Несмотря на отсутствие базовой подготовки, Хадж Амин аль-Хусейни обладал выдающимися политическими качествами и очень скоро стал фактическим диктатором мусульманской части Палестины. Современники характеризовали его как жесткого, амбициозного, коварного и при этом неподкупного деятеля, что для Востока было определенной редкостью. Возможно, его стойкость к коррупции объяснялась тем, что муфтий просто не нуждался в деньгах, поскольку контролировал десятки тысяч фунтов мусульманской общины, 50 тысяч фунтов благотворительного сиротского фонда и некоторые другие средства. Попытки некоторых мусульманских авторитетов призвать его к отчету по поводу распоряжения средствами неизбежно заканчивались либо необъяснимым бесследным исчезновением или внезапной гибелью этих людей, либо их столь же неожиданным отказом от всех претензий. Жалобы англичанам не приносили желаемого результата и быстро прекратились. Хадж Амин аль-Хусейни быстро приобрел подлинное влияние и власть. Он распоряжался шариатскими судами и исламским религиозным судом в Палестине, назначал мулл и учителей, контролировал средства связи, руководил сетью пропагандистов и назначением государственных чиновников. Муфтий всей душой ненавидел британцев, и они вскоре ощутили, что сами создали для себя большую проблему. Хадж Амин стремился к верховной власти и был уверен, что после окончания мандата Лиги наций на управление Палестиной именно он станет руководителем государства. Но на пути к этому стояли проживавшие там евреи, которых муфтий желал уничтожить до последнего человека или изгнать с Ближнего Востока. С этой целью он стал активно дестабилизировать положение в стране и вскоре добился первых результатов. Вскоре Хадж Амин обнаружил, что в Европе у него появились единомышленники. В марте 1933 года он направил приветственную телеграмму Гитлеру и собирался установить с нацистами долгосрочное сотрудничество на антисемитской основе, однако оказалось, что в одном весьма существенном пункте их программы расходятся: НСДАП планировала высылку всех германских евреев в Палестину, а это было именно то, чего Хадж Амин опасался более всего.
Хадж Амин аль-Хусейни
Весь этот процесс был хотя и не полностью известен сионистскому движению, но все же достаточно открыт для того, чтобы уяснить его основные направления. Отслеживанием их занимался Политический департамент основанного в 1929 году Еврейского агентства (Всемирной сионистской федерации). В дальнейшем он станет вплотную причастен к оперативной работе, однако до начала 1930-х годов об этом еще не было речи. В этот период практически лишенная финансирования “Хагана” постепенно приходила в упадок. В ее трех основных филиалах в Тель-Авиве, Хайфе и Иерусалиме насчитывалось менее тысячи бойцов, еще меньше числилось в нескольких десятках сельских ячеек. Семь лет спокойствия в регионе привели к утрате бдительности по отношению к неспокойным соседям евреев, и поэтому новая вспышка насилия в августе 1929 года застала врасплох не имевших разведывательных органов “Хагану” и недавно созданное в Палестине Еврейское агентство (“Сохнут”). Благодаря хорошо скоординированной деятельности подстрекателей арабское население по всей Палестине почти одновременно восстало и в течение одной недели сожгло или разграбило множество поселений и городских кварталов. При этом погибли 133 и получили ранения 339 евреев. Основной объединившей повстанцев идеей стал подстрекательский слух о том, что конечной целью сионистов является разрушение мусульманских святынь на Храмовой горе в Иерусалиме и восстановление на их месте разрушенного в древности храма Соломона. Британские власти при содействии “Хаганы” смогли подавить беспорядки, но стало ясно, что полагаться на защиту администрации было бы непростительной наивностью. Национальный комитет евреев Палестины (их высший выборный орган) сформировал Совет обороны под председательством Пинхаса Рутенберга, вскоре централизовавшего командование “Хаганы”. Ее командиром был назначен Элиаху Голомб, власть которого, однако, не выходила за рамки военных вопросов. Именно в это время необходимость создания собственной секретной службы наконец-то стала для Национального комитета и “Сохнут” очевидной. В 1929 году в составе “Хаганы” образовалась Служба информации Шерут Едиот (Шаи) с задачами сбора информации в Палестине и за ее пределами, агентурного проникновения в британскую администрацию, надзора за собственными еврейскими общинами и их контрразведывательного обеспечения. Шаи состояла из следующих подразделений, часть из которых не создавалась формально, а всего лишь подразумевалась:
— отдел в Тель-Авиве;
— отдел в Иерусалиме;
— отдел в Северном Негеве;
— Политический отдел (внешняя разведка);
— Еврейский отдел (внутренняя безопасность и борьба с диссидентами);
— Арабский отдел (сбор и анализ информации по арабскому населению Палестины).
В конце 1920-х годов в мире действовали различные сионистские организации, благодаря которым Шаи финансировалась и обеспечивала свои вспомогательные операции. Доктрина ее создания изначально предусматривала компактную и недорогую, зато весьма динамичную и жестко реагирующую на действия противника секретную службу. В этот период деятельность и Шаи, и “Хаганы” носили исключительно оборонительный характер. К ведению оперативной работы подключился Политический департамент “Сохнут”. Ее основными направлениями являлись сбор политической и военной информации на Ближнем Востоке и в других странах и создание агентурной сети для наблюдения за еврейским населением во всем мире. Опорой этой последней стала еврейская диаспора во всем мире, хотя это, безусловно, не означает, что все евреи, как один, готовы были подвергнуть свою в той или иной степени налаженную и стабильную жизнь риску участия в тайных операциях.
Все это протекало на фоне обострявшихся разногласий с британской администрацией. Не отрицая конечной цели мандата Аиги наций по созданию в Палестине “еврейского национального очага”, она, тем не менее, проводила активную проарабскую политику. В 1930 году власти официально ввели ограничения на иммиграцию евреев и покупку ими земельных участков. Новые распоряжения подтолкнули правоэкстремистское меньшинство в сионистских организациях вступить на путь решительной борьбы с англичанами. В апреле 1931 года командир иерусалимского отделения “Хаганы” Авраам Тэоми объявил о выходе из нее и создании независимой подпольной боевой группы под названием “Хагана Леумит” (“Национальная оборона”). В дальнейшем ее наименование изменили на “Иргун Бет” (“Организация 2”), а затем на “Иргун Цваи Леуми” (“Национальная военная организация”), или сокращенно “Эцель”. Ее ядро составили в основном приверженцы идеи несоциалистического пути развития, именовавшие себя “общими сионистами”. В 1935 году, после выхода группы ревизионистов из Всемирной сионистской организации и образованием ими Новой Часть 1. От войны к миру. Азия сионистской организации, ряды “Эцель” существенно выросли. К середине 1930-х годов она насчитывала почти 3 тысячи бойцов и имела собственную разведывательную службу. В течение некоторого времени руководство “Эцель”, именовавшейся тогда “Иргун Бет”, поддерживало хорошие отношения с “Хаганой”, что вызывало недовольство ее экстремистски настроенного ядра. В принципе, обе подпольные организации ориентировались на достижение одной и той же цели, однако шли к ней различными путями. При этом активная пропагандистская деятельность “Эцель” против официальной политики сионистского руководства часто вызывала негативную реакцию не только у лидеров движения, но и в широких массах еврейского населения. Вся его политика соответствовала позиции руководителя “Новой сионистской организации” Жаботинского, сознательно и последовательно проводившего линию на разрыв с все более дрейфовавшей в сторону легализации “Хаганой”.
Тем временем относительно спокойный период в жизни населения Палестины был прерван очередной вспышкой насилия. 15 апреля 1936 года несколько вооруженных арабов заблокировали дорогу между деревней Анабта и британским лагерем Нур Шаме и отнимали деньги у проезжавших соплеменников под предлогом необходимости покупки оружия и боеприпасов для борьбы за Палестину. Когда же на дороге появился грузовик с тремя евреями, бандиты расстреляли машину, убили одного из них и смертельно ранили другого. Умиравший успел рассказать полиции об обстоятельствах нападения и описать своих убийц. 17 апреля во время его похорон в Тель-Авиве стихийно возникла массовая антиарабская и антибританская демонстрация. Евреи требовали мести, избили нескольких случайно встретившихся арабов, но уже к вечеру следующего дня успокоились. Поднятые на усиление полиции войска вернулись в свои лагеря, “Хагана” также отменила объявленное состояние общей тревоги. Однако 19 апреля по Яффе пронесся ложный слух об убийстве евреями трех сирийцев и арабской женщины, после чего толпы арабов учинили погром. Полиция применила оружие, войска вновь были подняты по тревоге, а в Яффе и Тель-Авиве объявили комендантский час. С этого момента волнения не утихали, до августа от рук арабов погибло около 80 евреев. Восстание открыто возглавил Хадж Амин аль-Хусейни, лично организовавший доставку в регион оружия через Сирию и Трансиорданию. “Хагана” и “Иргун Бет” постоянно отражали их атаки, неизменно очень жестко реагируя на погромы и террористические акты. Их бойцы убили несколько десятков арабов, всего же с обеих сторон насчитывалось несколько сотен погибших и раненых. Беспорядки причинили ущерб в размере 7 миллионов фунтов, полиция арестовала множество их зачинщиков. Это была самая острая ситуация в Палестине с 1929 года, хотя, конечно, она не идет абсолютно ни в какое сравнение с тем, что предстояло пережить населению этого многострадального края в дальнейшем.
В этот период командир местной организации “Хаганы” обратился к уроженцу Яффы Эзре Данину с просьбой отыскать убийц троих евреев на дороге между Анабта и Нур Шаме, не подозревая, что таким образом дает путевку в жизнь одному из основателей будущей секретной службы Израиля. Тот с энтузиазмом принялся за выполнение поручения, однако в ходе работы обнаружил, что конкретная задача интересует его значительно меньше, чем комплексное решение вопроса. Данин посвятил себя разработке теории разведывательной работы применительно к условиям Палестины и провозгласил принцип, до сих пор являющийся одним из ключевых положений израильской разведки: “Знать своего врага”. Он постоянно утверждал: “Мы враждуем не с арабами вообще, а с вполне конкретным арабом. Нам нужно знать, кто он. Какой-то молодчик устраивается вверху на холме или внизу в долине и стреляет, а все мы вопим, паникуем и прыгаем в траншеи, тогда как следует разбираться с конкретным Али или Мухаммедом. Мы должны выявить его и действовать против него”[180]. Данин настаивал на необходимости анализировать каждый факт, каждую конфликтную ситуацию, чтобы отличить врага от союзника, и очень скоро стал считаться главным специалистом еврейской разведки по арабам. Были у него и недоброжелатели. Например, руководитель разведки “Хаганы” в Хайфе бывший украинский архитектор Эммануэль Виленский, с 1933 года снабжавший ее информацией об англичанах, арабах и о самих евреях, весьма скептически относился к Данину, поскольку являлся приверженцем строго научного метода в оперативной работе и не одобрял драматических приукрашиваний и эмоциональности в докладах своего коллеги. В дальнейшем их конфликт привел в 1939 году к уходу Виленского из разведки, его оппонент же продолжил активную деятельность.
Как уже отмечалось, оперативную работу в регионе вел и Политический департамент “Сохнут”. С февраля 1937 года ответственным за “разведку в области безопасности” (заимствование британского термина) в нем стал молодой преподаватель иврита и корреспондент “Палестинского бюллетеня” Рувен Заслани, сын иммигранта из России раввина Засланского. Имя он изменил после вступления в “Хагану”. С 1931 по 1934 годы Заслани работал в Ираке и в этот период установил хорошие контакты с разведкой ВВС Великобритании (АИ), весьма заинтересованной в получении информации о нефтеносном районе Мосула. По возвращении в Палестину это позволило ему войти в доверительные отношения с британскими полицейскими властями, что было непременным условием успеха всякой оперативной работы в регионе. Ввиду крайнего своеобразия личности Заслани общаться с ним было весьма непросто. Не следящий за своим внешним видом и весьма неопрятный молодой человек был прямо-таки помешан на конспирации и полностью погружен в мир секретных операций. Рассказывали, что он не верил никому и ничему, а своих учеников всерьез инструктировал никогда не называть место своего назначения даже таксисту, в машине которого они едут. Позднее этот любитель конспирации станет именоваться Рувеном Шилоа и под этим именем войдет в историю разведки.
Рувен Заслани
Заслани впервые связал “Сохнут” и “Хагану”, которые вскоре стали использовать единый план оперативной работы и вели общую картотеку на арабов. Учет неблагонадежных евреев в Шаи и Политическом департаменте велся раздельно. Каждая из организаций имела собственные секреты и охраняла их от своих коллег не менее тщательно, чем от противника. Методы работы Шаи и Политического департамента также отличались друг от друга, в первую очередь из-за насаждения Данином агентуры из числа арабов. Он стал первым из руководителей сионистской секретной службы, активно и в широких масштабах использовавших в оперативной работе людей из лагеря противника. В отличие от евреев, эта категория агентов могла, не вызывая подозрений, работать среди соотечественников. Характерно, что материальные соображения оказались не самым существенным побудительным мотивом для сотрудничавших с разведкой “Хаганы” арабов, чаще они руководствовались такими стимулами, как возможность руками евреев устранить либо иным образом нейтрализовать своих торговых конкурентов или других нежелательных для них лиц. В 1936 году Арабское отделение Политического департамента для провоцирования розни и раскола среди арабов использовало именно этот канал. Наряду с доверенными лицами и агентами, сионисты применяли широкий спектр иных средств, от примитивного подкупа до распространения фальшивых листовок провокационного содержания за подписью несуществующих экстремистских арабских организаций. Активные мероприятия дополнялись использованием в подрывной пропаганде подлинной информации, добытой при подслушивании телефонных переговоров или негласном перехвате корреспонденции лидеров группировок противника.
Однако эти меры помогали мало. Террор в Палестине нарастал, разведка “Хаганы” не успевала упреждать события, и тогда Данин предложил сформировать в ней настоящую, структурно оформленную секретную службу. В пользу этого он приводил довольно веские аргументы: “Нападения на нас кажутся спонтанными, и из-за неготовности к ним мы несем потери с самого начала. Поскольку правительство либо не информировано об этом, либо не желает прекращать беспорядки, мы должны найти выход в организации нашей собственной разведывательной службы в “Хагане”. Разведывательная работа должна вестись постоянно, даже в периоды затишья, как это делается в каждой стране. Таким образом мы сможем предсказать и, возможно, предотвратить будущие вспышки”[181]. В качестве средств и способов рутинной разведывательной работы Данин предлагал постоянно контролировать переписку и телефонные переговоры лидеров и активистов арабских организаций, вести их учет и знать о них все: от адресов и номеров машин до списка их родственников и друзей. Он настаивал на внедрении на интересующие объекты или в окружение интересующих лиц не менее двух агентов, не знающих о существовании друг друга, для достижения перекрытия получаемой информации и осуществления проверочных мероприятий “втемную”.
Предложения Данина были приняты и реализованы, и на этом первый этап формирования сионистских оперативных органов закончился. Впереди их ожидало жесткое противостояние не только и не столько с арабами, сколько с британскими спецслужбами.