Впервой половине 1930-х годов большинство государств мира оказались пораженными глобальным экономическим кризисом. В мае 1930 года на конференции с участием представителей 48 стран мира директор Английского банка Андерсон с горечью констатировал: “Мы безмерно богаты в отношении нашего материального состояния, но мы все страдаем. Страдаем мы… потому, что склады наши забиты дешевыми товарами, которые никто не покупает, наши гавани заполнены кораблями, которые никто не фрахтует, а рабочие наши везде и всюду ходят в поисках работы. Что-то выпало из механизма нашей цивилизованной жизни”[222]. Совершенно естественно, что во время Великой депрессии у правительств и без того хватало насущных проблем с экономикой, и расходы на тайные операции обычно рассматривались как легкомысленное и никому не нужное расточительство. Как следствие, вплоть до окончания экономического кризиса разведывательная активность даже ведущих в этой области государств оставалась крайне низкой, да и на протяжении нескольких последующих лет положение изменилось совершенно незначительно. В этот период в Европе доминировали главным образом советские спецслужбы, немцы же основательно вышли на сцену лишь с 1935 года, и еще три года понадобилось недальновидным британцам, чтобы уже перед самой войной заметно увеличить свое “разведывательное присутствие” на континенте. Никогда не прекращали операций французы, но они были менее значительны по масштабу и в основном направлены на обеспечение безопасности колониальных владений империи. Секретные службы некоторых малых государств работали подчас довольно результативно, однако они являлись державами регионального масштаба, и поэтому области их деятельности чаще всего жестко ограничивались сопредельными странами. Лишь очевидно нараставшая во второй половине десятилетия угроза войны заставила многих вспомнить о небесполезности в большой политике такого государственного института как спецслужбы, но было уже слишком поздно.
1. ВОСТОК
На протяжении десятков лет политологи всего мира именуют восточноевропейскими ряд государств, примыкающих к западной границе бывшего Советского Союза. С точки зрения физической географии это определение абсолютно неверно, поскольку геометрический центр континента расположен примерно в Закарпатской области Украины[223], и к Восточной Европе следует относить исключительно территорию России между меридианом Ростова-на-Дону и Уральскими горами. Государства, традиционно именующиеся восточноевропейскими, фактически находятся частично в Центральной, а частично в Западной Европе, раздел между которыми проходит приблизительно по линии Варшава — Белград. Совершенная очевидность этого факта несомненна, однако столь же несомненно и твердое убеждение подавляющего большинства людей в том, что Польша, Чехословакия, Венгрия, Югославия, Болгария и Румыния расположены в Восточной Европе. Разгадка столь странного, абсолютно очевидного и вместе с тем существующего и поныне заблуждения кроется в том, что и Российская империя, и Советский Союз всегда воспринимались общественным сознанием не как часть Европы, а скорее как преддверие Востока, некий переход к Азии, если не сама Азия. Только при этом условии перечисленные государства можно считать находящимися на восточном краю континента, что с точки зрения культурной и политической будет, в общем, верно. Именно по этой причине в данной главе мы будем придерживаться установившейся традиционной терминологии. Кроме того, поскольку спецслужбы многих государств активно работали по Востоку с территории Австрии, эта небольшая и слабо защищенная, но весьма важная в европейской политике страна также рассматривается в составе той же группы.
В начале 1930-х годов существовало несколько проектов объединения или сближения различных государств, из которых реализовался лишь один — заключенный 19 марта 1931 года австро-германский таможенный союз. Этот факт встревожил прежде всего итальянцев, крайне болезненно относившихся к любым попыткам немцев вовлечь Австрию в свою орбиту. Муссолини немедленно поставил перед своими спецслужбами задачу поддержать дипломатические мероприятия по выводу Вены из-под намечавшегося влияния Берлина. Через вице-канцлера князя Штаремберга Италия начала финансирование местной военизированной организации хеймвер, на которую опирались противники сближения двух государств. СИМ открыла резидентуры в Вене и Мюнхене, наводнила северную соседку своими агентами, однако ей не удалось воспрепятствовать приобретавшему все более неотвратимый характер входу Австрии в германскую орбиту. В стране не просто усиливалось немецкое влияние, но и неуклонно росла популярность нацизма. Весьма обеспокоенное этим правительство запретило деятельность национал-социалистических организаций, что вынудило их активных членов обосноваться в Мюнхене и проводить пропагандистские и нелегальные операции оттуда. Кризис нарастал и уже угрожал самой независимости государства, хотя такая перспектива страшила отнюдь не всех. Нацизм еще далеко не проявил все свои худшие качества, и многие австрийцы совершенно не возражали протав вхождения в состав динамично развивавшейся Германии.
Деятельность остальных государств не представляла для Австрии непосредственной угрозы. Континентальная секретная служба Великобритании менее всего занималась австрийскими вопросами, а служила европейским координационным центром операций СИС. Италия хотя и активно вмешивалась в политику страны, однако в целом защищала ее суверенитет от внешних посягательств и являлась своего рода стабилизирующим фактором. Тем временем финансируемый ей хеймвер взял твердый курс на противодействие социалистическим и коммунистическим группировкам в стране. Экономический кризис начала 1930-х годов и последовавшая за ним депрессия значительно качнули влево симпатии ранее спокойных и умеренных австрийских рабочих. В феврале 1934 года части хеймвера с благословения канцлера Энгельберта Дольфуса стали очищать страну от “большевистско-марксистского заговора”, пролив при этом реки крови. В ответ забастовала Вена, но к хеймверу примкнули войска и полиция, и к 15 февраля “красная столица” прекратила свое существование. Рабочие поселения “Карл Маркс Хоф” и “Гете Хоф” были уничтожены артиллерийским огнем, при этом погибло не менее тысячи человек, в том числе женщины и дета. Девятерых лидеров социалистической военизированной организации шутцбунд хейцмверовцы без всяких юридических формальностей просто повесили в одном из дворов.
Советская разведка не причисляла Австрию к враждебным государствам и использовала ее в качестве удобного плацдарма для операций протав третьих стран. Нелегальный резидент Разведупра в Германии К. М. Басов создал недалеко от Вены резидентуру связи для приема сообщений от слабых передатчиков радиоагентов в Европе и ретрансляции их в Москву через свою мощную станцию. Относительно спокойную ситуацию омрачил террористический акт, совершенный в Вене 27 июля 1931 года человеком, известным под именем сербского коммуниста Андрея Пикловича (Пирковича). Он убил бывшего работника торгпредства СССР в Гамбурге и агента ИНО ОГПУ Георга Земмельмана, который разорвал отношения с Советским Союзом, поселился в Австрии и угрожал опубликовать в венской прессе серию разоблачительных статей о работе разведки. На суде Пиклович заявил, что совершил убийство ради спасения многих подвергавшихся опасности братьев по классу, после чего на фоне развернутой по всей стране пропагандистской кампании в защиту подсудимого присяжные признали его невиновным в убийстве. Приговор был ограничен штрафом за контрабанду оружия. Однако на этом история не закончилась. Через австрийскую столицу проезжал транзитом известный советский невозвращенец Агабеков, и местная полиция попросила его задержаться на несколько дней для бесед. Несколько дней превратились в полторы недели, в течение которых перебежчик делился информацией о методах работы ОГПУ и его агентурных позициях в Европе. Все это вылилось в скандальное происшествие с официальными советскими представителями после того, как Агабеков заявил, что опознал в Пикловиче-Пирковиче начальника секретной лаборатории ОГПУ Эгона Шпильмана, а также расшифровал работавших под дипломатическим прикрытием “легального” резидента М. С. Горба и его помощника И. К. Лебединского.
Нелегальной резидентурой Разведупра в Вене в начале 1930-х годов руководил болгарский коммунист и сотрудник советской военной разведки Иван Винаров (“Март”). Основным назначением этой загранточки являлась работа по Балканам, представлявшим для СССР значительный оперативный интерес. Прикрытие ее нелегальной деятельности обеспечивала созданная Винаровым фирма по импорту овощей и фруктов с юга Европы. Это позволяло обосновать его частые поездки в Болгарию, Югославию, Румынию и Грецию, а широкая сеть торговых агентов предприятия дала возможность легализовать развертывание там агентурного аппарата.
И. Ц. Винаров
Одним из серьезных достижений резидентуры стало внедрение в негласно размещавшуюся на главном почтамте Софии секретную радиотелеграфную службу Болгарии. Перехват и прочтение шифрованной переписки военных атташе нескольких государств позволил наладить наступательную контрразведку против их агентурных сетей. Однако самого значительного успеха резидентура Винарова достигла в Румынии, где успешное внедрение в аналогичную службу обеспечило доступ к закрытой переписке дипломатических миссий. Вскоре обнаружилось, что объем переписки японского военного атташе со своей столицей во много раз превосходит аналогичную корреспонденцию всех остальных аккредитованных в Бухаресте его коллег из других государств. После налаживания ее перехвата и прочтения выяснилось, что атташе по совместительству возглавляет резидентуру военной разведки и руководит проведением агентурных oneраций против СССР. Его сеть в основном состояла из эмигрировавших из России бывших армейских офицеров, а в Карпатских горах с разрешения румынского правительства даже расположился разведывательно-диверсионный учебный центр. Полученная информация позволила значительно обезопасить юго-западную границу Советского Союза, в особенности приграничные районы Украины.
Очень результативным оказалось внедрение агентов резидентуры в пожарную охрану. В Австрии, как и почти по всей Европе, пожарные службы были совершенно самостоятельны, неподконтрольны полиции и имели официальный доступ в любое время на все, в том числе самые засекреченные объекты для проверки их противопожарного состояния. Разведывательные возможности внедренных в эту службу агентов еще более расширялись благодаря тесным связям венской школы пожарной охраны с аналогичными учебными заведениями в Гамбурге, Мюнхене и Праге. Обмен слушателями между Австрией, Германией и Чехословакией позволял проникнуть на некоторые объекты в этих государствах.
Резидентура ИНО ОГПУ в Вене в начале 1930-х годов была еще слаба, хотя и располагала сетью агентов, подчиненных первоклассному групповоду “Г-246”. Им являлся член нацистской партии Франц Талер, располагавший источниками в политической полиции и в Главной дирекции общественной безопасности ведомства федерального канцлера. Несколько позже за нацистские взгляды Талер был выслан в Германию и принят там на работу в АСТ-Мюнхен. Новым групповодом стал его бывший заместитель “Мейснер”. Спустя недолгое время он провалился, зато все остальные члены “группы Г-246” избежали этой участи и продолжали свою деятельность. В целом результаты работы венской резидентуры внешней разведки были невысоки, за короткое время в ней сменилось несколько руководителей, и работа не налаживалась до прибытия из Берлина в 1935 году нового резидента В. П. Рощина (Я. Ф. Тищенко, Туманов). При нем загранточка приобрела как бы второе дыхание, активно вербовались источники, в особенности освещавшие политику Германии, Италии и Франции. Однако вскоре для внешней разведки наступили тяжелые времена, и в результате отзыва в СССР практически всего личного состава резидентуры Рощин лишился оперативных сотрудников. В день он проводил по пять и более встреч с источниками, что в наше время звучит просто фантастически. Такая работа на износ долго продолжаться не могла. Это понимали и в Москве, но вместо доукомплектования венской точки новыми работниками Центр предписал резиденту законсервировать всех агентов, за исключением пяти важнейших. Это решение было принято отнюдь не по недомыслию, а из-за разгрома кадров разведки и отсутствия замены для выбывших сотрудников. После отъезда Рощина в Москву в феврале 1938 года в резидентуре осталась одна шифровальщица “Алиса”, которая в преддверии надвигавшегося аншлюса сожгла оперативные документы и со дня на день ожидала отзыва в СССР. 19 мая поступил приказ уничтожить коды и шифровальные книги, и венская резидентура закрылась до 1940 года.
В. П. Рощин
Германия твердо решила нейтрализовать итальянское влияние в Австрии, и ее политические разведывательные службы стали активно организовывать в стране национал-социалистические группы. Не ограничиваясь борьбой идеологий, немцы готовили свою “пятую колонну” к повстанческим действиям. В первой половине 1934 года через границу с Германией в Австрию нелегально завозилось огромное количество оружия, боеприпасов и взрывчатки. Терроризм принял такие масштабы, что правительство Дольфуса вынуждено было издать декрет, каравший хранение взрывчатых веществ смертной казнью. Документ вступил в силу 12 июля, а уже 20 июля состоялся суд над семью схваченными террористами немецкого происхождения, приговоренными к расстрелу в соответствии с новым декретом. Немецкая пропаганда немедленно разразилась угрозами уничтожить Дольфуса и членов его правительства в случае оставления приговора в силе. Обеспокоенный канцлер, на которого в октябре предыдущего года уже совершалось покушение, отправил семью в Италию, но сам не избежал гибели. 25 июля переодетые в форму австрийской гражданской гвардии 154 нациста из 89-го австрийского батальона СС захватили его резиденцию и ранили канцлера двумя выстрелами в грудь. Дольфус отказался подписать прошение об отставке и из-за отсутствия медицинской помощи истек кровью и умер. Через час после этого эсэсовцы сдались. Терпение Муссолини истощилось, и в тот же день он выдвинул на границу войска, пообещав защитить независимость Австрии вооруженной силой. Резкие заявления сделали также Лондон и Париж. После этого Гитлеру пришлось свернуть операцию, отозвать посла и выразить президенту Микласу соболезнование. Очередным чрезвычайным послом рейха в Вене стал известный в мире дипломатии и разведки бывший вице-канцлер Франц фон Папен. Оставшийся без поддержки извне нацистский путч был подавлен австрийскими войсками и полицией за три дня.
Новый канцлер Шушниг извлек из этой истории немало уроков, одним из которых стал вывод о необходимости сформировать разведывательную службу. Скандалы, сотрясавшие в свое время Австро-Венгрию из-за упущений ее разведки, надолго отвратили Австрию от желания обзаводиться подобной организацией, но теперь канцлер и правительство поняли, что без нее полноценное функционирование государства невозможно. В результате в 1935 году началось, а к 1936 году завершилось создание Отдела информации австрийского генерального штаба, номинальным начальником которого стал полковник Беме, а фактическим руководителем — подполковник Эрвин Лахузен Эдлер фон Вивремонт. Однако уровень безопасности австрийского государства от этого не повысился, поскольку уже в 1937 году военные разведчики Австрии и Германии негласно установили между собой рабочие контакты и действовали практически по единому плану. Расчеты правительства не оправдались, но канцлер пока что об этом не знал.
Тем временем рейх усиливал давление на Вену. Постепенно уступавший немцам Шуш-ниг все еще надеялся получить помощь от Муссолини, но напрасно. Все внимание Италии было обращено на бассейн Средиземного моря и Северную Африку, а в проведении центрально-европейской политики дуче утратил самостоятельность и противостоять Гитлеру уже не мог. На пути к аншлюсу следовало преодолеть еще одно препятствие, на вид незначительное, однако крайне для фюрера досадное. Австрийская полиция собрала еще для Дольфуса подробное и обстоятельное досье о прошедших в Австрии молодых годах Гитлера. Безукоризненный вождь германской нации представал в них в совершенно невыгодном свете, особенно в эпизоде с доведением до самоубийства своей племянницы и любовницы Гели Раубаль. Другое досье попало к Дольфусу от погибшего в “ночь длинных ножей” 30 июня 1934 года последнего канцлера Веймарской республики Шлейхера и содержало весьма компрометирующую информацию об участии будущего фюрера Третьего рейха в Первой мировой войне. Документы опровергали пропагандистскую версию, гласившую, что Гитлер провел четыре года в окопах и за храбрость был награжден “Железным крестом”, и свидетельствовали, что в действительности он служил посыльным и денщиком командира роты, а боевую награду получил в 1923 году в Мюнхене из рук участника “пивного путча” генерала Людендорфа. По неофициальным каналам австрийский канцлер довел до сведения фюрера намерение опубликовать в прессе эти материалы и послал ему копии.
Гитлер поставил задачу похищения обоих досье одновременно перед начальником СД Гейдрихом и послом в Вене фон Папеном. Предвидевший именно такую его реакцию Шушниг не доверял даже министрам своего правительства и хранил документы в сейфе у себя дома, где практически постоянно находилась его жена. После подключения к делу СД произошла автомобильная катастрофа, в результате которой супруга канцлера скончалась. Данных о причастности к этому агентуры Гейдриха нет, отмечается лишь совпадение по времени двух указанных событий. Вскоре досье были похищены, но не СД, а людьми фон Папена, и в феврале 1938 года, когда Гитлер вызвал Шушнига на переговоры в Бертехсгаден, в ответ на угрозу опубликовать компромат фюрер положил перед ним на стол папки с оригиналами документов. В Бертехсгаден их доставил советник посольства и доверенное лицо фон Папена барон Кеттлер, опоздавший к намеченному сроку на восемь часов. Проверка СД установила, что задержка произошла из-за его остановки в зальцбургской гостинице для снятия фотокопий с материалов. Вскоре тело Кеттлера извлекли из Дуная. Полагают, что копии все же успели уйти в Аондон, в интересах которого советник, скорее всего, работал. Фон Папен промолчал и проиграл свою борьбу с СС и СД. Вскоре его буквально выгнали с поста в Вене и отправили в Анкару.
Расчеты Шушнига на помощь Италии и на использование компромата потерпели провал, однако все же он уехал из Бертехсгадена, не подписав никакого соглашения. Немедленно по всей стране начались выступления национал-социалистов и кровавые столкновения сторонников и противников аншлюса. Шушниг назначил на 13 марта плебисцит по вопросу о вхождении Австрии в рейх, в ответ на что Гитлер ультимативно потребовал его отмены и отставки канцлера. После третьего предупреждения из Берлина 11 марта последовало уведомление, что при невыполнении этих условий вечером того же дня вермахт вступит на территорию Австрии. Шушниг обратился по радио к народу и заявил, что во избежание кровопролития вынужден оставить свой пост. Канцлером стал нацист Зейсс-Инкварт, одновременно сохранивший за собой портфель министра общественного порядка и безопасности, однако в тот же вечер вермахт все же перешел австрийскую границу, а 13 марта новое правительство опубликовало официальный закон, объявлявший Австрию германским государством. Отныне и до 1945 года она стала частью Третьего рейха под наименованием “Остмарк”. Как уже отмечалось, специально сформированный отряд абвера “ZZ” захватил все архивы отдела информации австрийского генерального штаба, а сам Лахузен перешел на службу в абвер. СД достались архивы австро-венгерской разведки и все материалы по перехвату и дешифрованию, накопленные в возглавлявшейся генералом Андреасом Фиглем дешифровальной службе генштаба. Она работала достаточно успешно, о чем немцы прекрасно знали, поскольку с 1923 по 1934 год обменивались с австрийцами материалами по шифрсистемам Бельгии, Великобритании, Венгрии, Италии, Румынии, СССР, США, Франции, Чехословакии и Югославии. Добытые трофеи оказались весьма полезными, поскольку к 1938 году Гейдрих решил организовать в составе СД собственное криптоаналитическое подразделение. Однако ему не удалось пополнить свой штат венскими дешифровальщиками, четверых наиболее способных из них забрал вермахт в свое бюро “Ши”. Безопасностью бывших австрийских территорий стали заниматься германские ведомства, и тепличные условия работы иностранных резидентур немедленно канули в прошлое. Они стали сворачиваться одна за другой, поскольку соперничать с абвером, СД и гестапо оказалось весьма непросто. Как уже упоминалось, резидент СИС в Австрии майор Томас Кендрик был арестован и на допросах предоставил немцам подробные сведения о структуре и деятельности центрального аппарата и резидентур британской разведки. Крах венской “станции” привел не только к рассекречиванию ценной информации, но и к арестам и казням агентов-австрийцев. После энергичного вмешательства посла Соединенного Королевства в Берлине Невиля Гендерсона уже не представляющего интереса Кендрика 20 августа 1938 года выпустили на свободу и депортировали на родину. В Вену прибыл новый офицер паспортного контроля, тоже разведчик Джордж Берри, однако ввиду полной утраты агентурных позиций вся оперативная работа СИС с территории Австрии прекратилась.
Гиммлер и Гейдрих в Вене
Другим порождением распавшейся Австро-Венгерской империи стала Чехословакия, в которой отношение к разведке было совершенно иным, чем в Австрии, возможно, из-за плотных и длительных контактов чехов с разведкой Российской империи. Уже в 1919 году при штабе вооруженных сил Чехословакии был образован 2-й отдел, ведавший агентурной разведкой в оперативном звене и, в большей степени, контрразведкой. Его возглавляли вначале полковник Дастих, а затем полковник Гаек. Центральный аппарат отдела практически передоверил всю работу разведывательным отделам при штабах трех армий, из которых важнейшей была Первая, дислоцировавшаяся на германской границе. Разведывательными органами располагали также министерства иностранных дел, внутренних дел и финансов, однако их оперативные подразделения никак не координировали свою работу ни между собой, ни с военными, действовали полностью автономно и не имели единого плана. К концу 1920-х годов 2-й отдел фактически пришел в упадок, агентурные операции не проводил, а вся его работа ограничивалась извлечением информации из открытых источников. Командующие войсками не получали никаких материалов от формально подчиненных им разведывательных органов, а начальник отдела генерал Халупа самой важной и приятной стороной своей деятельности полагал военно-дипломатическую. При его преемнике генерале Моймире Соукупе ситуация оставалась практически прежней.
Многое изменилось с приходом на службу в разведку в 1929 году майора Франтишека Моравца, первоначально назначенного на должность начальника разведывательного отдела Первой армии. Командование планировало через два года перевести его в центральный аппарат разведки, но этот переход задержался еще приблизительно на год. Моравец был обычным армейским офицером с высшим военным образованием и о разведке не знал абсолютно ничего, а первые сведения о сути своей будущей службы почерпнул из трех спешно купленных в обычном магазине общедоступных книг. Беседа с генералом Халупой также не дала ему никакой новой информации. Однако майор решил отнестись к назначению весьма серьезно, за два года сумел принципиально улучшить постановку работы в своем отделе и внести в нее ряд новшеств. Этот период позволил ему приобрести определенный опыт и выработать концепцию реорганизации чехословацкой разведки в целом, которую он доложил командованию сразу же после назначения на должность начальника агентурного отделения 2-го отдела штаба вооруженных сил. План был одобрен, и с 1934 года стратегическая разведка ЧСР стала децентрализованной, с региональными отделениями в Праге (Богемия), Брно (Моравия), Братиславе (Словакия) и Кошице (Рутения). В дальнейшем статус двух последних отделений был понижен до постов, вместо них региональное отделение было образовано в словацком городе Банска-Бистрица. Отделениям подчинялись разведывательные посты в Ческе-Будейовице, Усти-над-Лабем, Градец-Кралове, Пльзени, Зноймо, Остраве и Ужгороде. Все периферийные территориальные подразделения действовали параллельно с разведывательными отделами армий и передавали добытую информацию в Центр, где она оценивалась, обрабатывалась, централизовалась и в обезличенном виде направлялась в войска для использования. Еще одним важным новшеством в сфере организации явилось разделение агентурного аппарата на сети мирного и военного периодов, причем последние тщательно консервировались и находились в состоянии ожидания сигнала о начале мобилизации. В ходе реформы значительно увеличилось количество пеленгаторов, а также была создана техническая секция, отвечавшая за связь, фотографическое оборудование и использование секретных чернил. Штат разведки вырос до 300 человек.
2-й отдел принципиально не использовал для проведения агентурных операций военных дипломатов. Согласно чехословацким взглядам, удобство ведения разведки с позиций ВАТ отнюдь не могло компенсировать проблем и сложностей, неизбежно возникавших в случае провала находящегося на связи у атташе агента. По этой причине военным дипломатам разрешалось использовать лишь официальные контакты, а также вести разведку по открытым источникам. Это ограничение являлось непреложным.
Франтишек Моравец
Закордонные резидентуры 2-го отдела разместились в Цюрихе, Гааге, Варшаве, Копенгагене, Стокгольме, позднее также в Белграде и Париже. Неплохие контакты с французскими и швейцарскими коллегами позволили придать последней точке почти официальный статус. После, признания Прагой Советского Союза де юре в 1934 году и подписания межгосударственного договора о взаимопомощи в 1935 году наметилось сближение между военными разведками обоих государств. В 1936 году Моравец посетил Москву для установления рабочих контактов с коллегами из Разведупра РККА. Это партнерство проистекало из совершенно особых отношений, установившихся между Чехословакией и СССР. Их поддерживал президент Бенеш, сделавший ставку на Москву и во многих случаях эффективно выполнявший функции посредника в диалоге Сталина с западными лидерами, а также снабжавший его важной информацией. При этом уже, конечно, не было и речи о враждебных по отношению к СССР действиях, которые ранее позволяли себе чехословаки. Так, в столице ЧСР длительное время функционировал “Центр по обучению русскому языку и советским манерам” под руководством генерала Иностранцева, в котором прошли стажировку многие офицеры русских подразделений разведки Великобритании, Франции, Италии и Швеции, но теперь он закрылся навсегда.
Чехословацкая военная разведка оказалась для Разведупра ценнейшим партнером. Использование разведывательных возможностей 2-го отдела не только обеспечивало ему более благоприятные условия для сбора информации, но и облегчало легализацию нелегалов по подлинным паспортам ЧСР. Особенно полезным это сотрудничество оказалось на испанском направлении. В период Гражданской войны по чехословацким каналам СССР проводил массовые закупки вооружений и транзит их на Пиренейский полуостров, а также перебрасывал туда своих военных специалистов. В Праге действовала и загранточка внешней разведки ОГПУ/НКВД, одним из самых эффективных руководителей которой был С. М. Глинский, занимавший эту должность с 1931 по 1933 годы. Главной задачей резидентуры являлось проникновение в располагавшиеся на территории Чехословакии эмигрантские организации “Галлиполийцы”, “Крестьянская Россия” и Организацию украинских националистов (ОУН). Разведка также имела источники и в чехословацких политических кругах, однако это направление считалось второстепенным.
С. В. Жбиковский
X. Б. Петашев
Разведупр тоже открыл в Чехословакии свою резидентуру, которую возглавляли А. Г. Ганзен (1921–1923), С. В. Жбиковский (1923–1924), Л. А. Борович (Розенталь, 1924), X. Б. Петашев (Христо Боев, 1926). Ее деятельность ознаменовалась рядом успехов, в частности, в добывании текстов польско-румынской и франко-польской военных конвенций и некоторых документов министерства внутренних дел Польши. Поступали в резидентуру и документы, касающиеся оборонного и мобилизационного потенциала Чехословакии и армий стран Малой Антанты. В 1924 году в чехословацкой резидентуре Разведупра произошел провал, приведший к аресту десяти ее источников. Следующий, хотя и существенно меньший по размерам провал произошел в 1925 году и был связан с использованием членов местной коммунистической партии в нелегальных операциях. Намного более серьезными оказались последствия октябрьского провала того же 1925 года, когда пражская полиция арестовала литографа типографии военного министерства Франтишека Шимунека в момент передачи им документов Боеву, работавшему под прикрытием должности вице-консула СССР и под именем X. И. Дымова. Обладавшего дипломатическим прикрытием резидента выслали из страны, а семеро его источников, преимущественно коммунисты, были осуждены. Повлекший резкую реакцию МИД Чехословакии и его обмен нотами с НКИД СССР провал произошел все по той же тривиальной причине использования в агентурных операциях членов местной коммунистической партии. Он послужил основанием для принятия постановления Политбюро ЦК ВКП(б) от 8 декабря 1926 года о категорическом запрете привлечения коммунистов к делам разведки в стране пребывания. Впоследствии военная разведка имела в Чехословакии некоторое количество агентов, однако в основном это были одиночки или пары нелегалов, подчиненные руководимой главным резидентом Винаровым венской загранточке. Существенно крупнее была лишь нелегальная резидентура под руководством И. В. Крекманова (“Шварц”), использовавшего голландский паспорт на имя Георга Майермана. Он действовал в Праге с мая 1930 года и с помощью местных коммунистов сумел организовать две параллельные агентурные сети на военных заводах “Шкода”, “36-ройовка-Брно” и других стратегически важных объектах, добывавшие сведения в основном о новинках военной техники и вооружения, как иностранных, преимущественно французских, так и производимых на отечественных заводах. Резидентура “Шварц” поддерживала магистральную связь с Веной при помощи курьеров, один из которых был задержан при таможенном досмотре на границе с нелегально вынесенным с радиозавода передатчиком. Однако стойкость связника Яна Досталека, утверждавшего, что он действовал в одиночку, позволила избежать дальнейших арестов. В 1933 году резидентом вместо Крекманова стал его помощник С. Т. Кратунский, решивший организовать не эпизодическую, а регулярную связь с Веной путем подбора и последующей вербовки железнодорожника, совершающего регулярные поездки в Австрию. На этапе поиска кандидатуры контрразведка смогла подставить нелегальной резидентуре своего агента. Несколько дней спустя произошел провал, в результате которого был арестован и резидент, и два его ведущих сотрудника. Вскоре погиб один из них, Франтишек Кадлец. По официальной версии, он покончил с собой, прыгнув в шахту лифта в здании полицейского управления, которая почему-то оказалась открытой. Стефан Кратунский умер 27 февраля 1936 года в результате примененных к нему в тюрьме пыток. В живых остался лишь Стефан Буюклиев, переживший не только заключение, но также оккупацию и войну.
Чехословацкая контрразведка не ограничивалась борьбой с иностранной разведывательной агентурой, а также с отечественными коммунистами и нацистами. Определенное беспокойство ей причиняли украинские эмигранты, хотя именно в Праге с негласного позволения правительства в августе 1920 года состоялся 1-й съезд нелегальной Украинской военной организации (УВО), избравший комендантом ее “Начальной комиссии” бывшего полковника австрийской армии Евгена Коновальца. Долгое время власти не обращали внимания на деятельность этой организации, пока ее члены не занялись террористическими акциями, направленными преимущественно против польских должностных лиц. К этому времени УВО уже была реорганизована. На состоявшемся в конце января — начале февраля 1929 года в Вене I конгрессе украинских националистов она объединилась с “Легией” и “Союзом украинской национальной молодежи” в Организацию украинских националистов (ОУН), сохраняя, однако формальную самостоятельность внутри новой организации. Замысел заключался в том, чтобы представить ОУН как исключительно политическую структуру, не имеющую ничего общего с подпольной борьбой. Вся теневая работа должна была вестись с позиций прежней УВО, не компрометируя всю организацию в целом. Фактически УВО приобретала строго законспирированной статус вооруженной силы ОУН, но этот факт хранился в строгом секрете от внешнего мира.
Евген Коновалец
Руководителем и УВО, и ОУН остался Коновалец, а центральный орган управления организацией переместился в Женеву и находился там до 1936 года. Чехословакия продолжала оставаться весьма благоприятной для украинских националистов страной до произошедшего в 1934 году покушения на польского министра иностранных дел Бронислава Перацкого. Убивший его член ОУН Григорий Мацейко (“Гонта”) сумел избежать ареста в Варшаве и попытался укрыться в Чехословакии, но терпение ее властей уже истощилось. Они в один день провели скоординированную акцию по ликвидации конспиративных квартир и явок националистов и изъятию их архивов, после чего устойчивому положению ОУН в стране пришел конец. Вся захваченная документация была передана полякам. Строго говоря, такое изменение позиции Праги не было вызвано делом Мацейко. ЧСР быстро сближалась с Советским Союзом и не желала подвергать риску отношения с новым важным стратегическим партнером из-за пребывания на ее территории украинских националистов, поэтому поимка убийцы Перацкого лишь ускорила неизбежный процесс.
Адольф Гитлер и Конрад Генлейн
В чехословацкой столице расположилась главная резидентура итальянской военной разведки СИМ на востоке Европы, в активе которой, однако, не зафиксированы серьезные успешные операции. Зато весьма результативно работали против ЧСР германские спецслужбы, обеспечивавшие выполнение решения политического руководства рейха по расчленению Чехословакии. Эта задача имела высший приоритет. Абвер сориентировал на нее свои ACT в Дрездене, Мюнхене, Бреслау и Нюрнберге, но в мае 1936 года чехословацкая контрразведка разгромила их широко разветвленные сети. Еще более опасной являлась совместная работа ФОМИ и СД-аусланд по созданию “пятой колонны” в населенной немцами Судетской области. Для руководства операциями в Чехословакии Гейдрих сформировал в СД специальный отдел. Кроме немцев, цели отторжения более или менее значительных частей территории страны ставили перед собой и проживавшие в стране национальные меньшинства поляков, словаков и венгров Они составляли обширную вербовочную базу, позволявшую иностранным разведкам легко приобретать источники информации. В частности, немцы добывали в стране так много сведений, что для их передачи от границы до Берлина пришлось специально проложить два защищенных телеграфных кабеля.
Нельзя сказать, что правительство ЧСР игнорировало германскую угрозу. Первые контрмеры оно начало предпринимать в самом начале 1930-х годов, после активизации в Богемии созданной по образцу СА молодежной организации “Народный спорт”. Фактически она представляла собой подпольное воинское формирование, члены которого носили униформу со знаками различия и обучались стрельбе, метанию гранат и диверсионным операциям. “Народный спорт” располагал собственной разведкой, замаскированной под курьерскую службу. В 1932 году контрразведка сумела перехватить множество материалов, позволивших в судебном порядке запретить эту организацию и осудить семерых ее руководителей за подрывные действия, организацию незаконных воинских формирований и попытку отторжения от ЧСР Судетской области. Вскоре за этим последовало запрещение немецкой национал-социалистической партии, явившийся первым в истории Чехословакии официальным объявлением политической структуры вне закона. Однако вместо судетской НСДАП тут же возник Судето-немецкий отечественный фронт под руководством Конрада Генлейна, в апреле 1935 года переименованный в Судетскую немецкую партию. В ее составе был сформирован 40-тысячный (1938 год) Судето-немецкий добровольческий корпус, имевший свою возглавлявшуюся Рихардом Ламмелем разведку. Центральный аппарат партии располагался в Зельбе, а периферийные бюро — в Гофе, Вильдзассене и Дрездене. Националистическое движение имело под собой вполне объективную основу. В Чехословакии проживало более 3 миллионов этнических немцев, в полтора раза больше, чем словаков и лишь приблизительно вдвое меньше, чем чехов. Не все из них симпатизировали фашистской идеологии, однако близорукая национальная политика пражского правительства способствовала значительному развитию сепаратистских тенденций в среде судетских немцев. Их всемерно поддерживал в этих настроениях рейх, располагавший широкими возможностями для активной поддержки подрывной деятельности внутри Чехословакии. Из 4111 километров общей протяженности государственной границы ЧСР на границу с Германией и Австрией приходилось 2092 километра. Это позволяло без особых затруднений перемещать через нее в обе стороны курьеров, участников националистических формирований и контрабандные грузы. С 1937 года главной задачей 2-го отдела стало установление подлинных намерений нацистской Германии и ее связей с немецкой диаспорой. К этому времени в его активе уже числилась первая крупная и перспективная вербовка по линии контрразведки. Агентом под шифром “Икс-200” стал Хуго Заппе, бывший личный секретарь укрывшегося в рейхе руководителя “Народного спорта” Ханса Кребса. В 1934 году контрразведка инсценировала ограбление его квартиры, из которой вместе с бумагами нацистской организации было демонстративно похищено меховое пальто. После этого Заппе якобы попал под подозрение и вынужден был укрыться в Германии. Операция по его внедрению прошла успешно, беглец стал почти национальным героем рейха, был принят высокими лицами в нацистской администрации и вскоре дослужился до звания группенфюрера СА. Одновременно энергичный Моравец провел еще одну операцию по приобретению источников в Германии. 2-й отдел негласно помог созданию в Судетской области небольшого ссудного банка, уполномоченного на выдачу кредитов на сумму до 1000 рейхсмарок и вскоре обычным порядком получившего в Берлине лицензию на осуществление операций на территории рейха. После этого в Германию прибыли около 90 чешских сотрудников, большинство из которых искренне полагали, что они трудятся в рядовом финансовом учреждении. Аюбой обращавшийся с просьбой о кредитовании клиент должен был заполнить подробную анкету и пройти соответствующее собеседование на предмет перспектив возврата ссуды. В действительности последнее являлось скрытым разведывательным опросом, позволявшим проводившим его оперативным офицерам 2-го отдела собирать информацию и отбирать возможных кандидатов на вербовку.
В том же 1934 году чехословацкую разведку постиг сильный удар. В приграничной полосе при неясных обстоятельствах немцы похитили ее офицера Яна Кириновича, обвинили его в проникновении на территорию рейха со шпионскими целями и приговорили к 25 годам тюремного заключения. Берлин отклонял все попытки обменять чеха на арестованных германских агентов, которым, в соответствии с мягкими местными законами, не угрожали длительные сроки. Когда же обмен в конечном итоге все же состоялся, психика возвращенного Кириновича оказалась практически полностью разрушена многократными инъекциями скополамина и других психотропных препаратов. Он стал полным инвалидом и через несколько лет умер, так и не обретя вновь способности полноценно мыслить.
Иногда на территории Чехословакии немцы проводили операции, не направленные против нее. Одной из них стало уничтожение подпольной радиостанции, входившей в систему так называемого “Черного оркестра”, как именовали эмигрантскую оппозицию бежавшего от нацистских репрессий Отто Штрассера. Этот передатчик тревожил Гитлера, и он поручил руководителю Службы безопасности НСДАП Гейдриху заставить его замолчать. В течение некоторого времени германская радиоразведка затруднялась определить его место и рассматривала варианты Гамбурга, Англии и южной части Германии. Однако принятые на вооружение в достаточном количестве технически совершенные пеленгаторы позволили засечь станцию, располагавшуюся приблизительно в 30 километрах к юго-востоку от Праги в небольшом городке Добрис. Затем агентурным путем СД установила, что трансляция ведется из гостиничного номера, а всем процессом руководит проживающий в нем же немецкий инженер-эмигрант, бывший штурмовик Рудольф Формис. Ликвидацию этого источника беспокойства Гейдрих поручил одному из своих наиболее подготовленных сотрудников Альфреду Хельмуту Науйоксу. 10 января 1935 года был утвержден план операции по похищению Формиса и доставке его на территорию рейха, после чего Науйокс под видом торговца бакалеей Ганса Мюллера в сопровождении игравшей роль его жены инструктора гимнастики из Берлина Эдит Касбах отправился в Чехословакию. В Добрисе они поселились в той же самой гостинице и стали ждать сигнала о начале проведения акции. 23 января Гейдрих известил Науйокса об изменении основной цели операции. Теперь требовалось уничтожить передающую аппаратуру, а похищать инженера следовало лишь при наличии благоприятной возможности для проведения столь рискованной острой акции.
Отто Штрассер Науйокс (слева) в кабинете Гейдриха
В помощь Науйоксу прибыл боевик СД Вернер Гетш, и поздним вечером они вдвоем попытались открыть дверь номера Формиса дубликатом ключа. Немцы ошибочно полагали, что инженер ушел, но он оказался в комнате и через дверь стал выяснять, кто пытается войти к нему. Не растерявшийся Науйокс заявил, что обслуживает этот этаж гостиницы и собирается заменить мыло в ванной комнате. Дверь открылась, боевики втолкнули стоявшего на пороге Формиса внутрь, однако он выхватил револьвер и попытался выстрелить в нападающих. Науйокс опередил его и убил на месте, а затем вместе с Гетшем и Касбах покинул ставшую опасной гостиницу, предварительно бросив на радиоаппаратуру фосфорную гранату. Станция была уничтожена.
Чехословацкие пограничники захватили автомашину, на которой пытались скрыться боевики, но после энергичного демарша Берлина отпустили их без последствий. По возвращении в рейх Науйокса ждал выговор от Гейдриха, возмущенно заявившего, что его подчиненный превратил филигранную операцию в обыкновенный бандитский налет и провалил все дело. Однако позднее руководитель СД по достоинству оценил хладнокровие и находчивость своего сотрудника, благодаря которым в ближайшее же время Науйокс выдвинулся в число ведущих офицеров разведки. В дальнейшем на его счету числилось немало успешных и весьма громких акций, вошедших во многие учебники по истории специальных операций.
В противостоянии с Германией естественным союзником Чехословакии являлся СССР, поэтому после подписания 16 мая 1935 года советско-чехословацкого договора о взаимопомощи было решено организовать взаимодействие органов военной разведки обоих государств. Летом в Прагу прибыла делегация РУ РККА во главе с А. X. Артузовым, подписавшим соглашение о совместном ведении информационной и агентурно-оперативной работы на германском направлении. В январе 1936 года в столице Чехословакии появилась очередная делегация советских военных разведчиков. Ее возглавлял комдив А. М. Никонов, уведомивший новых партнеров о том, что СССР требуется в основном не политическая, а военно-техническая информация о вермахте и СС. Реализация достигнутых договоренностей началась быстро. В Праге появился постоянный представитель Разведупра, ответственный за информационный обмен и координацию усилий обеих разведывательных служб, а в мае 1936 года был организован совместный оперативный разведывательный центр “Вонапо”, в некоторых источниках фигурирующий как “Вонако”, во главе с майором Карелом Палечеком. Впоследствии его переименовали в “Вонапо-2” (или, соответственно, “Вонако-2”). Заместителем Палечека от Разведупра РККА являлся капитан Кузнецов, пользовавшийся фамилией Нойман и в совместных документах употреблявший условную подпись “Рудольф”. Полякам было направлено уведомление о прекращении совместных операций против СССР и намерении продолжать таковые против Германии. В Варшаве пока не знали о достигнутых между Советским Союзом и Чехословакией договоренностях в области разведки и полагали, что речь идет исключительно о политическом курсе. Но и это вызвало крайнее неудовольствие поляков, полагавших СССР своим основным противником, и стало первым шагом на пути ухудшения отношений между Варшавой и Прагой.
Летом 1936 года в Москву для уточнения направлений и порядка сотрудничества в области военной разведки прибыла делегация 2-го отдела генштаба ЧСР во главе с полковником Моравцем. В первый же день переговоров начальник РУ РККА С. П. Урицкий огласил несколько неожиданное предложение, поставившее гостей в затруднительное положение. Они понимали, что ведение разведки против Германии затруднительно для СССР ввиду отсутствия общей границы между двумя странами, и ожидали от советских партнеров предложений об организации на их территории разведывательных баз, готовясь их мягко, но решительно отклонить. Урицкий, однако, уже на первой встрече предложил нечто иное, а именно направление в Чехословакию 100 советских офицеров для обучения и подготовки с последующей заброской на территорию рейха в качестве нелегальных резидентов. С точки зрения практической оперативной работы, столь масштабная идея была лишена всякого практического смысла, в связи с чем Моравец заключил, что новые партнеры просто создают себе поле для маневра и обеспечивают себя в переговорах возможностью уступок ничего не значащих для них позиций. Он запросил инструкций из Праги и получил совершенно бесполезный совет: “Будьте дипломатичны. Рекомендуем Вам не слишком связывать себя обязательствами”[224]. На следующий день Моравец представил Урицкому свои соображения по данному вопросу, в которых упирал на то, то не имеющие должной подготовки для нелегальной работы и заброшенные в рейх в таком количестве резиденты практически неизбежно будут быстро раскрыты и погибнут. Начальника РУ это нисколько не впечатлило, он заметил, что в таком случае нетрудно будет направить вторую сотню разведчиков[225]. Постепенно советская сторона начала сдавать одну позицию за другой, и в результате согласованные направления сотрудничества оказались даже меньшими по масштабам, чем ожидалось вначале. Договоренность подтверждала, что существующий в Праге совместный разведывательный центр будет единственным, а весь технический штат его будет комплектоваться гражданами ЧСР. Все оперативные контакты представителя РУ РККА должны были раскрываться перед чехословацкой стороной, вся добытая информация — передаваться в ее распоряжение. Все планирующиеся операции подлежали утверждению руководством разведки страны пребывания. Судя по всему, столь жесткие условия были приняты советской стороной ради получения возможности создания на территории Чехословакии разведывательного плацдарма, который в дальнейшем предполагалось существенно расширить. Именно так и произошло. Итоги проведенного в Праге в декабре 1936 года совещания, на котором делегацию РУ РККА возглавлял Никонов, предусматривали пересмотр достигнутых договоренностей в сторону расширения диапазона сотрудничества и углубления взаимодействия.
К этому времени польская разведка установила факт легального пребывания на территории Чехословакии советских разведчиков, что вызвало в Варшаве глубокую обеспокоенность. Поляки заявили немедленный протест и отозвали своего представителя при 2-м отделе генштаба ЧСР. Из-за их опасений в направленности нового договора против Польши правительству Чехословакии пришлось долго улаживать возникший конфликт. Сотрудничество с Советским Союзом особых выгод Праге не принесло, зато ее отношения с поляками испортились всерьез. После 1935 года польские разведчики полностью прервали контакты с чехословацкими коллегами, а с 1937 года стала отмечаться их возрастающая активность по агентурному проникновению в некоторые районы страны, особенно в Тешинскую область.
С 1937 года характер взаимоотношений между советской и чехословацкой военными разведками стал меняться. После проведенных чисток РККА представитель Разведупра в Праге стал отчитываться о своей деятельности не перед Москвой, а перед резидентом НКВД, занимавшим в посольстве СССР должность 2-го секретаря. Постепенно местная контрразведка начала отмечать многочисленные нарушения советской стороной ее обязательств ограничиваться только информационным сотрудничеством и не вести оперативную работу с чехословацкой территории. С начала 1938 года 2-й отдел зафиксировал факты проведения резидентурой Разведупра агентурных операций с чехословацкой территории вначале против Германии, позднее против Польши с баз в Словакии и Рутении, а затем и против самой ЧСР. Контрразведчики несколько ошибались, поскольку этим занимался не “Вонапо-2”, а “легальная” резидентура советской военной разведки, причем существенно позднее: в 1940 и 1941 годах. Операциями руководил заведующий канцелярией генерального консульства СССР в Праге Л. И. Мохов, в действительности Л. А. Михайлов (“Рудольф”). Любопытно, что почти все советские резиденты и представители военной разведки в Чехословакии использовали один и тот же псевдоним “Рудольф”. В частности, сотрудник РУ, использовавший фамилию Бергер и в 1937 году сменивший отозванного Кузнецова, сохранил условную подпись “Рудольф”, за что чехословаки между собой называли его “Рудольфом вторым”.
Тем временем звезда Моравца, в начале 1937 года в звании полковника, возглавившего 2-й отдел, всходила все выше. В марте того же года в Прагу пришло письмо на имя начальника военной разведки. В нем некий “Карл” на трех страницах излагал свои возможности по освещению структуры вермахта, его вооружения, мобилизационного плана Германии, плана обороны саксонской границы, деятельности на территории Чехословакии Судетской немецкой партии и германской разведки. Он сообщал, что за сто тысяч марок готов передать эти материалы при встрече в германском городе Хемниц, в случае согласия ответ следовало направлять на адрес в Саксонии. Эксперты заключили, что автор письма основательно знаком с военной и разведывательной тематикой и никак не похож на дилетанта.
Печальная история Кириновича была еще свежа в памяти чехословаков, а начальник разведки, несомненно, представлял для немцев значительно более привлекательную добычу, чем простой оперативный офицер. Трое старших сотрудников 2-го отдела сочли письмо явной провокацией и не рекомендовали идти на контакт, однако Моравца смущала очевидная грубость подобной ловушки, заставившая его поверить в искренность намерений инициативника. В ходе последовавшей переписки он отверг два предложения “Карла” о встрече в слишком опасных местах, и в итоге было решено провести ее на территории ЧСР, в небольшом судетском городе Краслице. Из-за сложившейся в области напряженной обстановки и близости к границе это место также являлось чрезвычайно опасным, поэтому к обеспечению контакта привлекли по двенадцать офицеров 2-го отдела и местной полиции. Встреча должна была состояться незадолго до полуночи, и в напряженном ожидании не выдержали нервы заместителя начальника разведки Тиши, прогуливавшегося по темному скверу в ожидании “Карла”. В нарушение правил обращения с оружием, он постоянно держал указательный палец на спуске находившегося в кармане пистолета, что привело к вполне прогнозируемому результату. Тиши нечаянно прострелил Моравцу брюки и лишь по счастливой случайности не ранил его.
Выстрел не вызвал тревогу, и вскоре из темноты появился несколько запоздавший “Карл”, бесстрашно пронесший мимо германского таможенного поста полный чемодан совершенно секретных документов и отдельный рулон чертежей и схем. Разведчики увезли анонимного гостя на конспиративную квартиру в Хомутово и беседовали с ним четыре часа. Немец оказался поистине драгоценным источником, а самым важным из его материалов явился план прикрытия границы рейха с Чехословакией с приложением имен и адресов германских агентов и дислокации агентурных радиопередатчиков. В качестве бесплатной премии “Карл” предоставил новым работодателям имевшиеся в распоряжении абвера материалы об организации обороны Чехословакии, поступившие по почте из чехословацкого города Хеб от неизвестного анонимного автора. В итоге состоявшейся вербовки агент получил запрашиваемую сумму денег и кодовое обозначение А-54, однако личность свою так и не раскрыл. Он добился от Моравца обещания не предпринимать никаких действий по его установлению, не без оснований опасаясь, что они неизбежно приведут его в поле зрения контрразведки. “Карл” категорически отказался выполнять любые конкретные задания и объяснил это тем, что сам знает границы своих возможностей и обладает достаточной подготовкой для отбора материалов по собственному усмотрению. Из соображений безопасности он отказался использовать радиопередатчик, средства микрофотографии и курьеров, способных расконспирировать его перед гестапо или абвером. Оговоренные условия связи предусматривали проведение контактов один раз в два месяца, а также процедуру вызова на срочную встречу. Моравец до самого конца войны не узнал подлинного имени своего лучшего агента, переписывавшегося с ним под псевдонимами “Карл”, “Рене”, “Поль” и “Ева”, аналитики сумели лишь определить, что он является сотрудником германской военной разведки, а о своем капитанском звании А-54 сообщил сам. Некоторые исследователи полагают, что по рангу он не мог иметь доступа к материалам, которые поставлял ЧСР, и склонны рассматривать эту агентурную связь как действия начальника абвера Канариса, информировавшего таким образом Запад о планах нацистов. Естественно, прямые доказательства этого отсутствуют, так что подобное утверждение можно рассматривать не более, как одну из версий, в изобилии сопровождающих загадочную фигуру адмирала-разведчика.
Анализ информации А-54 об утечке к немцам плана прикрытия границы показал, что анонимный автор этого сообщения знал проблему в подробностях и был профессиональным военным, поскольку сумел вычленить из весьма объемистого документа самые существенные элементы, не тратя сил на изложение второстепенных деталей. Начальник оперативного отдела генерального штаба полковник Олег Прохазка подтвердил подлинность сведений, после чего контрразведка немедленно приступила к самому масштабному в истории страны поиску предателя. В полученном от А-54 документе содержалась информация о плане действий 4-й дивизии и ее соседей с флангов, доступная не слишком широкому кругу лиц в генштабе, штабах 1-й и 2-й армий и в штабе самой 4-й дивизии. Розыск следовало вести среди лиц, имевших доступ к ней не позднее даты отправки письма (15 октября 1936 года)[226], с учетом места отправки (Хеб) и очевидного отсутствия у разыскиваемого финансовых проблем, поскольку он не сделал ни малейшей попытки получить вознаграждение за свою услугу. Вскоре область поиска существенно сократилась. Выяснилось, что в генеральном штабе и штабе 1-й армии план действий 4-й дивизии действительно хранился, но в запечатанных пакетах, которые до момента отправки письма не вскрывались. Штаб 2-й армии в мирное время имел крайне ограниченную штатную численность, и с планом обороны границы в нем были знакомы всего четыре человека: командующий, начальник штаба, офицер оперативного отдела и младший офицер, ответственный за печатание приказов подчиненным воинским частям, однако в рассматриваемый период никто из них в Хеб не ездил. Теперь анонимного автора письма оставалось искать только среди личного состава 4-й дивизии. Дальнейшее расследование сузило круг подозреваемых до одного человека, 28-летнего этнического венгра капитана Штефана (в ряде источников его ошибочно именуют Эмерихом) Кальмана. В период с 12 по 16 октября он находился в гарнизоне небольшой деревушки в трех часах езды от Хеба и вполне мог являться отправителем корреспонденции в адрес абвера. После ареста и двух недель интенсивных допросов Кальман признался в содеянном и по приговору суда был повешен как предатель. Моравец приводит текст адресованной на его имя предсмертной записки бывшего капитана: “Полковник! У нас был честный бой, и Вы выиграли. Но берегитесь! Дело, за которое я сегодня отдаю свою жизнь, победит”[227]. Как и во многих других местах своих воспоминаний, генерал неточен. Действительный текст письма гласил: “На этот раз Вы и Ваша сторона выиграли. Но время торжества справедливости близко. Ваше чудовищное и неестественное государство распадется, и живущие в нем мои соотечественники, наконец, обретут свободу”[228].
Случай с Кальманом был далеко не единичен, хотя и выделялся среди других по масштабу причиненного вреда. Размах иностранного шпионажа в Чехословакии заметно увеличивался. Помимо многочисленных германских агентов, главным образом судетских немцев, в стране активно работала венгерская разведка. Ее резидентом являлся военный атташе Венгрии в Праге полковник Штефан Уйсаси, на каналы связи которого с агентурой внутри Чехословакии 2-й отдел вышел в значительной степени случайно. Весной 1936 года в ходе агентурной разработки единственного сотрудника атташата, унтер-офицера Ковача, выяснилось, что его служебные обязанности практически ограничиваются закупками большого количества почтовых марок, всегда осуществляемыми по пятницам через неделю. Что с ними делает атташе, Ковач не знал. Сопоставление дней недели позволило предположить связь между этими закупками и прибытием дипломатического курьера на поезде из Будапешта в те же вторые пятницы. Проверка подтвердила, что атташе действительно отправляет через обычные почтовые ящики множество писем, с содержанием которых контрразведка решила ознакомиться. Законодательство Чехословакии не позволяло совершить это легально, поэтому 2-й отдел обратился с конфиденциальной просьбой о содействии к генеральному директору почтово-телеграфного бюро, вначале отнесшемуся к намерению контрразведчиков весьма неодобрительно. Вопреки первоначальным намерениям, им пришлось отчасти раскрыть причины своего обращения, после чего главный почтмейстер страны решился пойти на нарушение закона в интересах обеспечения безопасности государства. Свое согласие он оговорил следующими условиями:
1. Обеспечение полной гарантии сохранности конверта и содержимого.
2. Принятие решения о продолжении операции по перлюстрации только в случае обнаружения недозволенных сложений или иных признаков шпионской деятельности в первом же письме.
3. Изъятие письма или писем только непосредственно из того почтового ящика, в который они будут опущены отправителем.
4. Немедленный перехват письма или писем после их опускания в ящики.
5. Полная секретность операции, в том числе и от почтальонов.
Генеральный директор предоставил контрразведчикам униформу почтовых служащих и ключи для вскрытия почтовых ящиков, и операция началась. После прибытия курьера из Будапешта за ним самим, за атташе, его любовницей, шофером и Ковачем было установлено плотное наблюдение, позволившее контрразведчикам извлечь из почтовых ящиков двенадцать писем. Восемь из них предназначались венгерским агентам, работающим в Богемии, Моравии и Словакии. Небрежность, с которой полковник выполнил отправку корреспонденции, даже с поправкой на всем известный легкомысленный характер Уйсаси, заставляла предположить, что содержание писем ему неизвестно. Судя по всему, атташе получал их уже запечатанными в конверты и лишь наклеивал на них марки.
Письма пересняли, исследовали на наличие тайнописи, вновь запечатали и вернули в ящики, откуда они ушли по назначению. Изучение текстов показало, что переписка с адресатами явно ведется уже в течение длительного времени. Они содержали подтверждение получения ряда сообщений, инструкции по связи и безопасности и деньги. Естественно, было решено не арестовывать агентов, а взять их под плотное наблюдение. Однако в одном случае, вопреки всем доводам о необходимости избежать компрометации источника информации, начальник генерального штаба решил иначе. Узнав из фотокопии письма о том, что на венгров работает отвечающий за составление мобилизационного плана капитан Иозеф Складал, он распорядился взять его под стражу немедленно. Шпион полностью признался и избавил командование от необходимости обеспечения секретности суда над собой, поскольку через несколько дней после ареста повесился в своей камере.
Выемки писем производились 53 раза, их регулярная перлюстрация позволила постепенно раскрыть и впоследствии ликвидировать 253 действовавших в Чехословакии венгерских агента[229]. Самыми опасными среди них были:
— подполковник Опоценский, старший офицер 1-го (оперативного) отдела генерального штаба, затем начальник штаба 5-й пехотной дивизии в Ческе-Будейовице, проработавший на венгров два года. После его ареста в Чехословакии проводили параллель с известным делом полковника Редля. Следует отметить, что раскрытие этого агента имело лишь косвенное отношение к письмам Уйсаси и произошло благодаря наблюдению за курьером из Будапешта. Допросы подполковника не были окончены из-за его внезапной смерти от инфаркта. Любопытно, что через год после этой официально зафиксированной и достоверно засвидетельствованной смерти прекрасно знавший Опоценского сотрудник наружного наблюдения увидел его идущим по пражской улице. Он с ужасом доложил об этом своему начальнику, который собрался направить подчиненного на обследование к психиатру, но предварительно изучил личное дело покойного и обнаружил существование его однояйцового брата-близнеца;
— подполковник Иозеф Кукла, завербованный венгерской разведкой в период своей службы в гарнизоне Банска-Бистрица. Высшая занимаемая им должность заместителя командира 1-го кавалерийского полка в Терезине не давала ему столь широких разведывательных возможностей, как Опоценскому, поэтому связь с ним осуществлялась через Уйсаси. После ареста он почти сразу же раскрыл следствию всю имевшуюся у него информацию, за что и был некоторым образом поощрен: подполковнику позволили застрелиться без суда, сохранив тем самым военную пенсию для его жены и детей;
— состоятельный житель города Штернберг в Моравии Антонин Медрицкий. В этом случае для проведения ареста и следствия требовалось согласие гражданской полиции, отказывавшейся без веских причин совершать репрессивные действия в отношении богатого и уважаемого человека, прозванного земляками Великим. Тем не менее, в итоге он все же был осужден на 25 лет лишения свободы, но вышел из тюрьмы уже в 1938 году, после аннексии Чехии рейхом.
Остальные агенты не занимали выгодные в разведывательном отношении посты. Ими были унтер-офицер пограничного батальона, отставной капитан австрийской армии и другие незначительные персоны. Операция “Письма” проводилась по 1938 год, когда в связи с изменившимися условиями ее пришлось свернуть.
В конце лета 1938 года полковник Уйсаси оказался вовлеченным в драматическое криминальное происшествие. Его любовница, молодая красавица-венгерка, была обнаружена на вилле атташе в окрестностях Праги с признаками насильственной смерти. Растерявшийся венгр не знал, как вести себя в подобной ситуации и попросил совета у начальника военной контрразведки Чехословакии. Тот сумел доказать, что данное дело не подведомственно гражданским властям, поскольку касается иностранного подданного с дипломатическим паспортом, и полиция удалилась. Возникли реальные предпосылки для вербовочного подхода к атташе, но чехословацкие контрразведчики засомневались в целесообразности такого шага. В случае неудачи полковник гарантированно покидал страну, обрывая тем самым все возможности для продолжения операции “Письма”, что было совершенно неоправданным риском. Пока они размышляли, атташе вместе с Ковачем был отозван на родину, где 1 мая 1939 года возглавил 2-й отдел генерального штаба венгерской армии (военная разведка и контрразведка). По утверждению Моравца, операция получила значительное развитие в Будапеште, где сотрудник чехословацкой разведки майор Бартик завербовал Уйсаси, а затем передал его на связь англичанам, на которых тот проработал до конца войны. Косвенное подтверждение связи полковника с разведывательной службой какой-либо из стран антигитлеровской коалиции можно получить из показаний, данных им в 1946 году на Нюрнбергском процессе[230].
Преемником Уйсаси в Праге стал майор Сомой, разительно отличавшийся от своего предшественника активностью и серьезным отношением к работе с агентурой. Он продолжал отправлять письма, но делал это сам, причем в совершенно разных концах города, иногда за его пределами, и по нерегулярному графику, не позволяя контрразведке перехватывать их из почтовых ящиков. На маршруте майор постоянно проверялся и регулярно уходил от наблюдения, применял иные меры предосторожности. У чешских контрразведчиков возникло ощущение того, что новый ВАТ проходил курс подготовки по агентурно-оперативной работе не только в Венгрии, но и в Германии. В результате простых и эффективных действий Сомой процент перехватываемых почтовых отправлений резко упал, эффективность операции “Письма” заметно снизилась. Правда, теперь это имело уже скорее теоретическое значение, поскольку весной 1939 года Чехия была поглощена своими соседями: рейхом, а также Польшей и Венгрией.
Рост активности венгерской и польской разведок не слишком тревожил чехословацкие оперативные органы, считавшие самым опасным элементом обстановки непомерно разросшуюся систему германского шпионажа. В 1936 году были разоблачены и арестованы свыше 2900 агентов абвера и СД, а поскольку ни одна секретная служба в мире не в состоянии содержать столь огромный аппарат продолжительное время, аналитики 2-го отдела с уверенностью предсказывали близкое начало активных действий против ЧСР. Об этом свидетельствовали и факты, сообщаемые А-54. Он своевременно предупредил своих чехословацких работодателей о предстоящем выступлении судетских немцев, по кодовому сигналу “Альтфатер” намеревавшихся организовать волнения и создать повод для вооруженного вмешательства Германии. После напряженного ожидания и постоянного прослушивания эфира искомый сигнал был перехвачен 20 мая 1936 года, но к этому моменту предупрежденное своей разведкой правительство было готово к действиям. На чрезвычайном заседании кабинета министров Бенеш распорядился провести частичную мобилизацию и ввел в угрожаемую область войска численностью около 176 тысяч человек. Силовые меры заставили немцев действовать не столь прямолинейно.
С военной точки зрения, положение ЧСР не вызывало особых опасений. Ее вооруженные силы были хорошо обучены, полностью укомплектованы и вооружены современным оружием, военная промышленность располагала мощными заводами, а чешские танки заметно превосходили по боевым качествам немецкие аналоги. Страна считалась “всемирным арсеналом”, на ее долю приходилось 40 % мировой торговли оружием, доходы от которой позволяли вполне достойно финансировать армию. К осени 1938 года закончилось строительство укрепленных районов, опиравшихся на естественные горные преграды. Сентябрьская мобилизация 1938 года довела численность армии до 45 дивизий, не считая резервов, после чего общая численность вооруженных сил, оснащенных 469 танками и 1582 самолетами, составила миллион человек. В этих условиях нападение вермахта неминуемо обрекалось на провал. Согласно германскому плану “Грюн”, из 42 немецких дивизий первого эшелона для захвата Чехословакии выделялось 36, для прикрытия западной границы рейха оставались 5, а польские рубежи прикрывала единственная дивизия. Чехословакия имела официальную гарантию безопасности от Франции, способной немедленно выставить 65 дивизий первого эшелона и в течение шести дней отмобилизовать еще 100. В обращении к начальнику СР полковнику Риве полковник Моравец справедливо заметил, что французские полки могут начинать марш с развернутыми знаменами. Тем не менее, именно ставка на мощного союзника и привела Чехословацкую республику к краху.
Франция практически отказалась от самостоятельной европейской политики и бездумно следовала в фарватере Британии, пытавшейся задобрить Германию путем умиротворения агрессора. Гитлер блефовал и угрожал европейской войной в случае отказа передать Судетскую область в состав рейха, при этом лицемерно объявляя Чехословакию очагом постоянного беспокойства и угрозы миру на континенте. Правительство Чемберлена требовало от Праги принять меры для “умиротворения Европы”, и в итоге 19 сентября 1938 года Берлин через Лондон предъявил Праге ультиматум, а после него, 25 сентября — так называемый “Годесбергский меморандум”. Западные державы, на помощь которых рассчитывало чехословацкое правительство, фактически заявили, что в случае отклонения германских требований за ЧСР никто не вступится, и страна станет виновницей европейской войны. Чуть позже Гитлер присоединил к своим требованиям и территориальные притязания Венгрии и Польши. 29–30 сентября 1938 года состоялась печально известная Мюнхенская конференция, на которой Великобритания, Франция и Германия при посредничестве Муссолини решили судьбу ЧСР, делегацию которой даже не пригласили участвовать в заседаниях. Руководству Чехословакии не хватило политической воли призвать народ к борьбе за суверенитет и территориальную целостность, и в результате вместе с Судетской областью страна лишилась 40,9 % территории, 34 % населения, 34 % металлообрабатывающей промышленности, 62 % текстильной, 35 % химической, 60 % запасов угля и 26 % железных дорог. Структура обороны оставшейся части государства оказалась безнадежно разрушенной. Германия была не одинока в расчленении Чехословакии. Вслед за ней в начале октября польские войска оккупировали Тешинскую область, а в ноябре и венгры отторгли южные и юго-западные районы Словакии и южную часть Закарпатья. Усеченная страна даже немного изменила название и стала именоваться Чехо-Словакией. О приготовлениях противника ее разведка прекрасно знала и своевременно информировала правительство и президента, но, к сожалению, лишь в очередной раз доказала бессмысленность самой успешной работы спецслужб при игнорировании политическим и военным руководством ее результатов.
Страна медленно агонизировала, а ее правительство окончательно утратило волю к сопротивлению. Сразу же после Мюнхенской конференции Моравцу передали предложение Канариса прекратить все операции против Третьего рейха, но он оставил его без ответа. Тогда об этом же распорядился министр национальной обороны Чехословакии генерал Сыровы, однако Моравец саботировал его указание. Более того, оценив положение как безнадежное, он в глубокой тайне стал готовить совершенно беспрецедентную акцию по выводу своей службы за пределы государства, причем не в обычную эмиграцию, а для продолжения активной деятельности. Было ясно, что окончательная оккупация страны являлась лишь вопросом времени, поэтому следовало торопиться, тем более, что начальник разведки не исключал возможность быть арестованным собственными властями за нарушение их руководящих указаний. Германия активно осуществляла давление на уже фактически марионеточное правительство Чехо-Словакии с целью уничтожения ее военной разведки, с 1936 по 1938 годы занимавшую в рейтинге абвера первое место в Европе. Особенно заманчивой целью для немцев был сам Моравец. Для устранения начальника 2-го отдела немцы избрали бескровный вариант и организовали одновременную подачу в правительство ряда жалоб с обвинением его в организации лжесвидетельств, подделке документов, применении пыток на допросах и оказании давления на судебные органы. Предполагалось, что спешно созданная правительственная комиссия отстранит Моравца от должности и отдаст под суд, а саму службу распустит, однако в ее составе нашлись честные патриоты, понимавшие, что этого допустить нельзя. Но невозможно было и оставить без рассмотрения требования якобы потерпевших, поскольку это хотя и негласно, но настойчиво требовал Берлин. Тогда один из высших чинов министерства внутренних дел принял удар на себя и заявил, что именно он повинен во всех перечисленных беззакониях, за что и был отрешен от должности и отдан под суд. Все прекрасно понимали как подлинные обстоятельства дела, так и то, что только таким образом можно было спасти, пусть ненадолго, 2-й отдел генштаба.
Разведка спешно использовала оставшийся у нее небольшой запас времени. Прежде всего следовало решить вопрос о стране нового пребывания. Моравец отверг явно неосуществимое предложение начальника французской СР полковника Риве перебраться в Швейцарию и продолжать работу с ее территории. Помимо прочего, Франция стала у чехов почти символом предательства, что полностью исключало любую возможность совместных действий с французами. Англичане же не брали на себя никаких формальных обязательств перед ЧСР, и их вероломство было не столь одиозным. Поэтому Моравец решил обратиться к правительству Великобритании и после получения принципиального согласия далее согласовывал все детали предстоящей операции с резидентом СИС в Праге майором Гарольдом Гибсоном. Для скрытности 2-й отдел до минимума уменьшил численность своего центрального аппарата и перенес основную тяжесть работы на территориальные органы, что позволило легально вывести многих офицеров разведки из поля зрения пражских властей. В столице осталась лишь небольшая группа сотрудников, подлежавших эвакуации в первую очередь вместе с архивами, кодами, шифрами и специальной техникой. Мероприятия Моравца отличались продуманностью и обстоятельностью. Для начала он уведомил все загран-точки о предстоящей в ближайшее время передислокации центрального аппарата из Праги в иное место, подлежащее оглашению позднее. Всем источникам сообщили, что агентурный аппарат резидентур (Цюрих, Гаага, Копенгаген, Стокгольм и Варшава) якобы передается на связь разведывательным службам других государств, названных агентам совершенно произвольно. Показательно, что никто не изъявил желания работать на польскую разведку, тогда как иные версии не вызвали никаких возражений. Успешно решился и финансовый вопрос благодаря переводу из Чехо-Словакии и размещению на секретных счетах 2-го отдела в Цюрихе, Париже, Гааге, Стокгольме и Риге около 4 миллионов фунтов стерлингов. С течением времени все эти суммы сконцентрировались в лондонских банках, и лишь активы в Париже были зарезервированы для обеспечения эвакуации беженцев, покидавших оккупированную родину через Польшу. Внутри страны разведка развернула компактную и глубоко законспирированную параллельную сеть агентов, состоявшую из людей, ранее никоим образом не связанных со спецслужбами. Все было готово к эвакуации, которую следовало провести в самый последний момент перед началом оккупации. Англичане сообщили, что могут предоставить Моравцу двенадцатиместный самолет и вывезти на нем в Лондон начальника разведки с семьей и восемь офицеров по его собственному выбору. Все архивы, криптографические материалы и оперативную технику следовало переправить в британское посольство, откуда в дипломатической почте они будут доставлены в Великобританию.
Ждать пришлось недолго. 3 марта на экстренной встрече А-54 предупредил Моравца о предстоящей оккупации, доставил документы с перечислением германских сил вторжения и сообщил, что ввод войск будет происходить под видом “мирной акции по поддержанию порядка”. Одновременно заявит о своей независимости Словакия. Кроме того, агент предъявил копию предписания гестапо о немедленном аресте всех сотрудников 2-го отдела и их форсированном допросе для выявления агентуры ЧСР в рейхе. “Карла”, естественно, весьма интересовал вопрос, надежно ли спрятано его досье. Когда Моравец заверил А-54, что оно никоим образом не окажется в руках немцев, поскольку эвакуируется из страны вместе с разведчиками, тот настоятельно порекомендовал ему не выбирать в качестве нового места дислокации Францию. Он пообещал также восстановить связь через конспиративные адреса в Голландии и Швейцарии, чему начальник разведки не поверил. У агента появлялась редкая в мире секретных служб возможность тихо закончить сотрудничество и безнаказанно исчезнуть из поля зрения хозяев.
Моравец все же попытался противостоять неизбежному исходу и напросился на заседание кабинета министров. Там он во всех подробностях, вплоть до фамилий командиров дивизий, огласил план операции вермахта по захвату страны, но встретил полное непонимание и недоверие. Государство отказывалось сопротивляться и было обречено, оставалось лишь спасать разведывательную службу. Начальник 2-го отдела сделал еще одну, последнюю попытку остановить неизбежный ход событий и проинформировал обо всем резидента СИС майора Гибсона, исправно передавшего данные в Лондон. Однако немцы отклонили последовавший за этим дипломатический демарш британского посла в Берлине Невиля Гендерсо-на, и западные союзники ЧСР ничем больше не поддержали обреченную страну. Ночью 13 марта 1939 года все ценное из архивов 2-го отдела было погружено на грузовик, за рулем которого сидел загримированный Гибсон. Избежав плотного наблюдения германских агентов, он перевез бумаги в свое посольство, а все менее существенные материалы были полностью уничтожены. Отобранные Моравцем офицеры с портфелями, набитыми документами особой важности, а также рейхсмарками и гульденами на общую сумму около 120 тысяч долларов, прибыли на аэродром, где их ожидал голландский самолет. Жена и двое детей начальника разведки остались в Праге — он предпочел взять еще троих своих сотрудников, искренне надеясь, что сумеет организовать эвакуацию семьи позднее.
Прибытие в Лондон самолета из Праги с таинственными пассажирами не ускользнуло от внимания прессы, и фотографии выходивших по трапу чехов появились в газетах. Так жена Моравца узнала о том, что ее муж покинул страну, причем очень вовремя. 15 марта 1939 года появилось “Совместное заявление правительств Германии и ЧСР”, в котором сообщалось:
“Правительство рейха требует:
1) чтобы вооруженные силы и отряды полиции оставались в казармах и сложили оружие;
2) чтобы были запрещены вылеты всех военных, транспортных и частных самолетов; чтобы военные самолеты были перемещены на гражданские аэродромы;
3) чтобы вся зенитная артиллерия и пулеметы были сняты с боевых установок и перемещены в казармы;
4) чтобы на аэродромах и их оборудовании не производилось никаких изменений;
5) чтобы никоим образом не нарушался ход общественной жизни, а, напротив, была обеспечена дальнейшая работа всех учреждений, особенно железных дорог и почт, которые должны поступить в распоряжение прибывающего лица — представителя исполнительной власти;
6) чтобы не возникало никаких нарушений в хозяйственной жизни и особенно чтобы по-прежнему работали банки, торговые и промышленные предприятия;
7) чтобы сохранялась полная сдержанность при публичном обмене мнениями, будь то в печати, театре, по радио или в других сферах общественной жизни.
Части, оказывающие сопротивление, будут сразу же атакованы и уничтожены. Военные самолеты, которые покинут свои аэродромы, будут атакованы и сбиты. Аэродромы, которые будут проводить мероприятия оборонительного характера, подвергнутся бомбардировке.
Президент Чехословацкого государства д-р Гаха и министр иностранных дел Чехословакии д-р Хвальковский приняли к сведению указанные в приведенном перечне требования…"[231]
В тот же день Германия оккупировала оставшуюся часть Чехии, как было заявлено, по причине того, что она “являлась источником беспокойства и обнаружила свою внутреннюю нежизнеспособность”[232]. Вермахт занял Прагу, после чего 16 марта новые территории были включены в рейх и именовались теперь “Протекторатом Богемия и Моравия”. Словакия объявила о своей автономии, и рейх тут же взял ее под охрану. Абвер открыл ACT в бывшей столице Чехословакии, но в опустевших помещениях 2-го отдела его офицеры не смогли обнаружить ничего, представляющего оперативный интерес.
Одиннадцать офицеров (“Особая военная группа”) стали ядром чехословацкой разведки в изгнании. 2-й отдел установил прямую радиосвязь с резидентурами и агентами-радистами во Франции, Швейцарии, Швеции, Португалии, Турции, Египте, Германии, а также с радиоцентром Разведывательного управления РККА. Продолжились агентурные операции, хотя, как и ожидалось, многие источники прервали связь и уклонились от дальнейшего сотрудничества. Успешно работала служба эвакуации, помогавшая покинуть оккупированную страну ее гражданам, которым грозила опасность. Для этого 2-й отдел использовал средства, хранившиеся в одном из парижских банков, а непосредственная работа осуществлялась через загранточки разведки в Варшаве, Бухаресте и Белграде и агентуру внутри бывшей Чехословакии. После многих злоключений семьи всех бежавших офицеров, в том числе и Моравца, благополучно оказались в Лондоне.
В июне 1939 года произошло радостное и совершенно неожиданное событие: резидентура в Цюрихе получила сообщение от А-54, в котором он просил о встрече 15 июня в Гааге. Моравец направил туда своего сотрудника майора Штранкмюллера, получившего от “Карла” материалы по плану “Вайсс” (нападение на Польшу) и данные о формировании в вермахте новых механизированных дивизий. А-54 сообщил, что стал подполковником и отныне будет работать в центральном аппарате абвера в Берлине. Его новая должность предполагает разъезды по Европе, а это снимет все проблемы, связанные с организацией встреч за пределами Германии. Штранкмюллер заметил, что нынешнее положение его службы не позволяет сохранить прежние размеры оплаты, но “Карл” отреагировал на это совершенно неожиданно. Он сказал, что разрешил все свои финансовые затруднения, и отныне не будет брать деньги за работу, чем весьма удивил разведчиков. Они полагали его обычным платным агентом, теперь же Моравец чувствовал, что, кроме меркантильных интересов, им двигало нечто иное. Однако подлинных мотивов А-54 так никогда не установил ни он, ни кто-либо другой.
Несмотря на более чем прохладные с 1935 года взаимоотношения Чехословакии и Польши, окончательно испортившиеся после раздела ЧСР в 1938 году, Моравец все же счел возможным предложить польскому послу в Лондоне ознакомиться с добытой информацией. Тот высокомерно отказался, и тогда полковник просто передал материалы по плану “Вайсс” СИС, а также еще до конца июня командировал в Варшаву майора Бартика с предупреждением коллег в польской разведке о грозящей опасности. Как известно, это оказалось напрасным. Тем временем секретные сообщения, постоянно направляемые “Карлом” на конспиративные адреса чехословацкой разведки, все полнее раскрывали подготовку немцев к следующей агрессии. В августе на очередной встрече в Гааге он предоставил новые детали намеченного на конец августа плана нападения, а также список действовавших в Польше агентов абвера. А-54 сообщил и о полученном разведкой приказе добыть 150 комплектов польского обмундирования и вооружения, впоследствии использованного в известной операции “Гиммлер” — пограничной инсценировке в Гляйвице. Позднее он трижды уточнял дату планировавшегося нападения (15 августа, 26 августа и 1 сентября), последняя из которых оказалась верной. После начала войны связь с агентом была утрачена, а его имя и подлинная судьба стали известны лишь в 1945 году.
Еще одним государством, получившим гарантии независимости от мощных западных союзников, являлась Польша. Экономический подъем конца 1920-х годов улучшил внутреннюю обстановку в стране и уменьшил социальную напряженность в обществе, поэтому роспуск ряда левых партий в 1927 году, в общем, прошел для правительства спокойно и послужил началом проведения режима “санаций”, или оздоровления общественной жизни. Однако к 1929 году шесть левых и центристских партий страны объединились в союз Центролев, резко набравший популярность с началом экономического кризиса. Уже в июне 1930 года проведение его конгресса в Кракове сопровождалось 30-тысячной демонстрацией, а в разгар кризиса союз обратился к народу с воззванием, на которое правительство отреагировало роспуском сейма, арестом примерно пяти тысяч человек и проведением акции “умиротворения” (пацификации”) в самом неспокойном районе страны — Галиции. Подавление инакомыслия в Польше усиливалось, в 1934 году заработал первый в стране концентрационный лагерь для политических противников в Березе-Карту ской. Одним из поводов для нарастания репрессий стало убийство 15 июня 1934 года в Варшаве министра внутренних дел Польши генерала Перацкого, совершенное боевиком Организации украинских националистов Мацейко. Он бросил гранату в свою находившуюся в толпе жертву, однако та, к счастью для окружающих, не взорвалась, после чего террорист расстрелял министра из револьвера. Воспользовавшись поднявшейся паникой, он скрылся и, миновав все засады и заслоны, сумел перебраться в Чехословакию. Польская полиция быстро раскрыла преступление и арестовала заместителя проводника Краевой экзекутивы ОУН в Галиции Ивана Малюцу. На допросах тот оказался нестойким и быстро сдал все руководство, в первую очередь проводника Степана Бандеру. Вскоре в Варшаву поступили из Праги изъятые чешской полицией архивы Организации украинских националистов, позволившие практически полностью разгромить ее руководящее ядро. К этому времени на счету ОУН уже насчитывался ряд террористических актов, что заставило органы безопасности Польши со свей серьезностью отнестись к действиям организации и почти разгромить ее. Масштабы провала ОУН превзошли даже ее послевоенные ликвидации и повлекли за собой крайне тяжкие последствия. Суд, известный как Варшавский процесс 1935 года, приговорил обвиняемых к смертной казни, однако по просьбе Берлина ее заменили тюремным заключением, косвенно подтвердив тем самым наличие в убийстве Перацкого “германского следа”. Процесс широко освещался в прессе и принес Бандере известность внутри ОУН, в результате чего этот амбициозный, но до сих пор не слишком популярный деятель получил возможность претендовать на пост руководителя организации. Правда, для этого вначале следовало освободиться из тюрьмы, что и произошло после поражения Польши в сентябре 1939 года.
Отказ II отдела от сотрудничества с эмигрантской разведкой Чехии отнюдь не означал, что поляки уклонялись от взаимодействия с другими государствами, в том числе, казалось бы, достаточно отдаленными от Польши как географически, так и политически. Представляет интерес их направленное против СССР традиционное сотрудничество с японской разведкой. До сентября 1939 года руководитель контрразведывательного подразделения в Каунасе Альфонс Якубанич и его сотрудник лейтенант Даскевич поддерживали контакты с генеральным консулом Японии Сугихара в вопросах сбора информации о приграничных советских гарнизонах. Резидент II отдела главного штаба Войска польского в Стокгольме капитан Фирла, а позднее и его преемник капитан Вацлав Гилевич (один из наиболее результативных польских оперативных офицеров) взаимодействовали с японским военным атташе полковником Тосио Исимура, от которого получали информацию по Германии и поставках ей шведской железной руды. Резидент японской разведки в Риге Оноучи имел на связи польского офицера разведки Михала Рубиковского (“Михальский”), действовавшего под оперативным псевдонимом “Петр Иванов” и с фальшивым маньчжурским паспортом. В 1940 году оба отбыли в Стокгольм, где продолжили сотрудничество с японцами.
Иностранные разведки периодически использовали территорию Польши для проведения операций против третьих стран. Среди них одной из наиболее успешных явилась вербовка Разведупром советника посольства Германии в Варшаве Рудольфа фон Шелиа. Этот потомок старинного дворянского рода с презрением относился к нацистам, хотя еще в 1932 году для карьеры вступил в НСДАП, зато симпатизировал англичанам и сильно нуждался в деньгах. На этой основе и состоялась его вербовка, которую в 1937 году под флагом британской СИС провел агент РУ РККА журналист Рудольф Хернштад. Фон Шелиа получил агентурный псевдоним “Ариец” и перешел на связь к нелегальному резиденту в Германии Ильзе Штебе (“Альта”). Его услуги оплачивались достаточно высоко, к февралю 1938 года общая сумма вознаграждения достигла 6500 долларов США, что по тем временам было огромной величиной. Но материалы “Арийца” стоили того. Они включали официальные документы посольства, переписку с Берлином, информационные сообщения, циркуляры и ценные сведения из области германской внешней политики. Несколько позже фон Шелиа возглавил структурное подразделение МИД “Отделы по территориальным секторам”, в котором, кроме общего руководства, лично курировал вопросы Центральной и Восточной Европы. К сожалению, после репрессий в кадрах военной разведки связь с агентом оказалась утраченной, и сотруднику Разведупра Н. М. Зайцеву пришлось восстанавливать ее с большим риском.
В посольстве Германии в Варшаве работал еще один советский источник, агент Разведупра с 1935 года, коммунист Герхард Кегель, приглашенный послом фон Мольтке в торгово-политический отдел в качестве знатока восточных проблем. Кегель пока не приносил никакую разведывательную информацию, а укреплял свое положение, вступил в НСДАП и демонстративно изучал русский язык, что в дальнейшем сыграло важнейшую роль в его разведывательной деятельности.
Иностранные разведки работали в Польше в экстремальной обстановке. Оперативная обстановка в стране отличалась жестким контрразведывательным режимом, обусловленным, помимо внутренней социальной напряженности, давлением со стороны практически всех ее соседей, за исключением Латвии. Варшава проводила внешнюю политику балансирования, или так называемого “равного удаления” от Германии и СССР и пыталась воспрепятствовать возможному заключению между ними антипольского союза. Концепция “двух врагов” сохранялась вплоть до начала войны и оказалась вполне справедливой. Серьезные территориальные претензии имелись у Польши к Литве, Чехословакии, СССР и Германии, при этом два последних государства и сами были серьезно ущемлены своими новыми границами с Польшей. Из-за перечисленных проблем страна представляла собой постоянный очаг напряженности в Европе, поэтому ее правительство уделяло большое внимание организации своих спецслужб.
Военная разведка Польши входила в компетенцию II отдела главного штаба Войска польского, структура которого описывалась ранее. В рассматриваемый период она подверглась определенным изменениям, в основном затронувшим не столько центральный аппарат, сколько периферийные органы. В значительной степени изменился подход к организации контрразведки, особенно в части координации деятельности различных служб. С конца 1920-х годов важное значение придавалось обеспечению “непрозрачности” границ государства, предотвращающей инфильтрацию через нее нелегалов противника и их возврат для контактов с руководством или передачи документальных материалов за рубеж. В июле 1927 года была выработана схема взаимодействия Корпуса пограничной охраны (КОП) и Пограничной стражи (СГ) со структурами II отдела, согласно которой на пограничную агентуру возлагалась разведка приграничной полосы сопредельных государств, в частности, гарнизонов и путей сообщения, на глубину до 15 километров. На западе по согласованию между местной экспозитурой и инспекцией округа Пограничной стражи эта величина могла быть увеличена вдвое. Особое внимание обращалось на вскрытие военных приготовлений противника. Руководящая роль экспозитур в пограничной разведке являлась весьма тщательно охраняемым секретом, о ней знали лишь ограниченное число высших командиров и информационных офицеров КОП. Так, накануне Второй мировой войны в Великопольском пограничном округе разведкой занимались 1 информационный офицер, 6 офицеров-разведчиков и 182 агента, действовавшие с позиций пограничных пляцувок 1-й и 2-й линий и офицерских постерунков. В результате длительных отработок форм и методов взаимодействия, нередко осложнявшихся неудовлетворительной координацией действий различных оперативных органов, со второй половины 1920-х годов вербовочные задачи в пограничной полосе были возложены исключительно на КОП на востоке и СГ на западе, но после вербовки все агенты передавались экспозитурам II отдела. Следует отметить, что пограничники далеко не всегда выполняли последнее правило, а зачастую руководили приобретенными источниками самостоятельно. Их контролировали внутренние пляцувки разведки, занимавшиеся проверкой агентурного аппарата и приграничной разведкой. Руководили всей этой запутанной системой ближней разведки и вели ее за пределами пограничной зоны (до 100 километров в глубину) экспозитуры II отдела, в которых имелись следующие подразделения:
— организационно-разведывательный реферат;
— контрразведывательный реферат;
— реферат учета;
— общий реферат;
— технический реферат.
К концу 1930-х годов средняя численность каждой такой точки достигала 30–35 офицеров. Одними из наиболее результативных считались сориентированные на оперативную работу против Третьего рейха быдгощская (перебазированная из Познани в 1930 году) и катовицкая экспозитуры. Первая из них единовременно руководила на германской территории приблизительно 80 агентами. Кроме того, экспозитуры № 1 (в Вильно) и № 5 (во Львове) руководили также двенадцатью пляцувками разведки Корпуса пограничной охраны. В результате современным исследователям весьма сложно разграничить сферы ответственности конкретных точек польской военной и пограничной разведок, весьма тесно переплетенных друг с другом. Основными силами и средствами разведывательной деятельности экспозитур являлись законспирированные пляцувки ближней разведки в так называемом “разведывательном предполье”, сеть агентов-стационеров и маршрутников и курьеры. Исключение составляла экспозитура № 2 в Варшаве, в задачи которой входили планирование и организация диверсионной работы на случай войны. Диверсионные сета должны были развертываться как на территории Польши, так и в соседних государствах.
Значительное внимание уделялось контрразведывательной работе, понимаемой достаточно широко. Поляки полагали наступательную контрразведку важнейшим направлением и в преддверии войны достигли значительных успехов в разработке спецслужб своих основных противников — Германии и Советского Союза. При этом обязанности по данной линии в первую очередь возлагались на закордонные резидентуры — пляцувки. Территориальные органы (экспозитуры) и армейская контрразведка (Отдельные информационные рефераты, или СРИ ДОК) решали в основном оборонительные задачи. Последние в значительной степени ориентировались на общее решение задачи обеспечения государственной безопасности, в том числе и в политической области, о чем свидетельствует сама структура любого СРИ:
— контрразведывательный реферат;
— реферат безопасности;
— реферат национальных меньшинств и политики.
Масштабы их оперативной работы были весьма значительны. Например, СРИ ДОК IX в Бресте по состоянию на 30 апреля 1938 года руководил деятельностью 709 агентов и информаторов, из которых 270 числились за пляцувкой в Барановичах, 164 за агентурным постом в Бресте и 117 — за агентурным постом в Седлицах[233]. Соответствующим было и финансирование, распределявшееся, однако, крайне неравномерно. В частности в 1934–1935 годах бюджеты Отдельных информационных рефератов составили:
— СРИ ДОК I (Варшава) — 320 тысяч злотых;
— СРИ ДОК II (Люблин) — 96 тысяч злотых;
— СРИ ДОК III (Гродно) — 154 тысячи злотых;
— СРИ ДОК IV (Лодзь) — 108 тысяч злотых;
— СРИ ДОК V (Краков) — 132 тысячи злотых;
— СРИ ДОК VI (Львов) — 108 тысяч злотых;
— СРИ ДОК VII (Познань) — 87 тысяч злотых;
— СРИ ДОК VIII (Торунь) — 105 тысяч злотых;
— СРИ ДОК IX (Брест) — 91 тысяча злотых;
— СРИ ДОК X — (Перемышль) — 72 тысячи злотых;
— СРИ командования флота — 50 тысяч злотых[234].
В результате активных контрразведывательных мероприятий органы безопасности Польши раскрыли немало иностранных агентов, часть из которых являлась довольно крупными. Наиболее известными в этом отношении явились дела по обвинению в шпионаже следующих лиц и групп (некоторые из упомянутых были двойниками и наказания не понесли):
1. В пользу Германии:
— 1925 год — Димитр Волощак и Владимир Пипчинский;
— 1929 год — Максимилиан Пехоцкий и Леон Хафтха;
— 1930 год — Франтишек Йозеф Кемпный;
— 1931 год — Михал Новорытовский;
— 1932 год — Вацлав Снеховский и Янина Витте-Фестенбург;
— 1935 год — Эдита Вихерек;
— 1937 год — Герман Цопфгер и его группа;
— 1938 год — Рудольф Беткер.
2. В пользу Советского Союза:
— 1921 год — Василь Дидушек и Якуб Ковальский;
— 1922 год — Юрий Скугар-Скварский и Стравчинский;
— 1931 год — Петр Демковский;
— 1931 год — Саломея Плис;
— 1932 год — Николай Шиш;
— 1932 год — Петр Ольховик;
— 1933 год — семьи Стефанович и Менделевич;
— 1934 год — Болеслав Багинский, Адам Рорбах и другие.
Перечисленные дела касались наиболее крупных и активных агентов, в целом же число действовавших в стране сетей иностранной агентуры было весьма велико. О действительном масштабе работы советских, германских, литовских и отчасти чехословацких спецслужб можно судить по количеству раскрытых случаев шпионажа:
— 1929 год — 111 уголовных дел на 279 обвиняемых (из них на Германию работали 31 человек, проходившие по 26 делам)[235];
— 1933 год — 50 дел на118 обвиняемых;
— 1934 год — 38 дел на 74 обвиняемых;
— 1935 год — 36 дел на 79 обвиняемых;
— 1936 год — 44 дела на 63 обвиняемых[236].
К приведенной статистике необходимо относиться с осторожностью. Например, в первой половине 1930-х годов участились случаи арестов за шпионаж в пользу Литвы, причем большинству арестованных предъявлялись обвинения в подготовке террористической деятельности, от взрывов опор линий электропередач до поджогов польских школ. Весьма сомнительно, в частности, что последнее и в самом деле могло входить в намерения литовской разведки, скорее всего, эти пункты обвинения были порождены фантазией следователей.
Крайне сложная оперативная обстановка сложилась в вольном городе Данциге, где германские разведывательные органы действовали довольно свободно и пользовались негласным содействием городского совета. Оживленное перемещение между Данцигом и Гдыней работавших там граждан различных государств польские контрразведчики именовали “гданьской дырой”. Проблема проистекала из особенностей локального пограничного режима, предусматривавшего паспортный контроль только при въезде в Гдыню и на некоторые близлежащие станции. При этом любой человек мог взять в Данциге железнодорожный билет до другого пункта в окрестностях Гдыни и попасть на территорию Польши без всякой проверки. Наряду с неконтролируемым потоком туристов в прибрежных морских прогулках это открывало широкие возможности для инфильтрации вражеской агентуры.
Важным аспектом оперативной работы являлось взаимодействие военных и гражданских контрразведчиков, в частности, в военный период. Еще в 1928 году президент Польши подписал распоряжение, согласно разделу IV которого “в случае полной либо частичной мобилизации или в иных обстоятельствах, при которых в интересах защиты государства Совет министров признает это обязательным, Государственная полиция с момента объявления мобилизации, в соответствии с указанным решением Совета министров, становится… частью вооруженных сил государства и входит в их состав как войсковой корпус службы безопасности”[237]. Начальник генштаба отказался давать соответствующие указания войскам из-за неясности со статусом переходящих в армию офицеров полиции, и распоряжение осталось невыполненным. Тем не менее, вопрос нуждался в доведении до логического конца, и в марте 1932 года департамент юстиции министерства военных дел разработал его измененный вариант, устроивший все причастные ведомства.
Для польской военной контрразведки вообще характерно тщательное планирование мобилизационных вопросов. В частности, мобилизационный план 1930-х годов предусматривал трехкратное увеличение ее штатов в угрожаемый период за счет пополнения резервистами. Для обеспечения их быстрого вхождения в курс дела офицеры запаса регулярно стажировались в соответствующих рефератах экспозитур или СРИ. Несмотря на это, многие важнейшие мероприятия с наступлением войны так и остались невыполненными. Мобилизация оперативных органов началась лишь 24 августа 1939 года, то есть с явным опозданием, ее не успели провести даже находившиеся в повышенной готовности СРИ. В результате ячейки внутренних агентурных сетей остались почти без офицерского руководства, что в дальнейшем привело к парализации их деятельности.
Несколько лучшей оказалась ситуация с глубинной (стратегической) разведкой. Такое положение дел в первую очередь явилось следствием удачных структурных изменений II отдела, не столь принципиальных, как в предшествовавшее десятилетие, но все же весьма важных. В центральном аппарате разведывательного отделения IIа появились девять дополнительных должностей оперативных офицеров, а сфера ответственности реферата “Восток” распространилась не только на СССР, но и на другие государства Восточной Европы. В 1935 году технический реферат был выделен из этого же отделения и стал самостоятельным, а вскоре его статус повысился до института. Тогда же III отделение (оценок) было реорганизовано в два отдельных реферата “Россия” и “Германия”. В 1937 году III отделение вновь появилось в составе II отдела, однако теперь уже оно отвечало за саботаж, подрывную деятельность и “черную” пропаганду. Самым важным изменением явилось появление описанного далее Бюро шифров (БШ). Все эти перемены увенчало создание весной 1939 года нового отдельного ситуационного реферата “Германия”, в задачи которого входило отслеживание происходящих в рейхе военно-политических процессов.
В целом к 1939 году система военных оперативных органов Польши состояла из:
— центральной информационно-разведывательной службы (II отдел главного штаба, или центр);
— сети военных атташе;
— II отделов штабов оперативных командований Войска польского;
— периферийных органов ближней разведки и контрразведки (экспозитуры и офицерские постерунки);
— сети закордонных резидентур (пляцувки);
— II (Информационного) отдела министерства военных дел;
— армейских контрразведывательных органов (Отдельные информационные рефераты при командованиях корпусных округов и командовании флота);
— Бюро почтовой цензуры;
— территориальных органов радиоразведки;
— сети диверсионных ячеек.
В марте 1939 года II отдел главного штаба был внезапно разделен на два неравных сектора. Первый из них состоял из 20 офицеров, действовал по личным указаниям главнокомандующего и занимался непосредственной подготовкой к ожидавшейся войне. Его работники имели первоочередной доступ к материалам ситуационного реферата “Германия” и формировали агентурные сети военного времени. Остальные сотрудники разведки (свыше 400 офицеров и унтер-офицеров, а также гражданские служащие) работали в обычном режиме по планам мирного времени. Теоретически в случае объявления мобилизации вся разведка вновь должна была стать единой и руководствоваться планами военного времени. Однако такое разделение явилось крайне неудачным шагом. Мало того, что в преддверии войны стратегическая разведка оказалась расколотой надвое, значительно худшим оказалось отсутствие координации между ее различными звеньями. Некоторые подразделения встретили начало боевых действий в высокой степени готовности, тогда как другие даже не приступали к мобилизации. Военные атташе, например, вообще не знали, что им надлежало делать в случае возникновения вооруженного конфликта.
Недостатки в организации разведки в предвоенные месяцы в значительной степени компенсировались успешной работой пляцувок за границей. II отдел развернул в Германии множество нелегальных резидентур, позволивших существенно дополнить систему глубинной разведки с позиций дипломатических представительств. Впечатляет даже неполный список нелегальных пляцувок, иногда классифицируемых как постерунки, и направления их работы: “ДВЗ” (военная промышленность, химическое оружие и советско-германское сотрудничество), “Прокоп” (наступательная контрразведка), “Графф” (гражданские и военные ведомства рейха, наступательная контрразведка), “Алекси” (военная промышленность), “Гамбург” (подготовка офицеров, в особенности пилотов, взаимодействие видов вооруженных сил), “Инга” (военно-учебные заведения), “Пеглау” (центральные органы военного управления), “Алленштайн” (укрепленные районы), “Мариенвердер”, “Лик”, “Бомбей”, “Порт” и “Оппельн” (все — универсальные), “Мюнхен” (разведка на баварском авиазаводе), “Навале” (наступательная контрразведка и освещение структур НСДАП), “Мюллер”, впоследствии “Мадрас” (тяжелая промышленность, таможенные органы), “Бомбей II”, впоследствии Глифада”, и “Крук”, впоследствии “Бари”, впоследствии “Пласида” (экономическая разведка), “Адриан (вермахт и объекты военной промышленности), “Хакодате” (разведка на юге Германии), “Бильбао” (авиационная промышленность). Точки на территории рейха дополнялись нелегальными пляцувками в третьих странах, также работавшими по германскому направлению: “Саботы” и “Тюльпан” (Голландия), “Оск, “Эледа”, “Флорида” и “Пистолет” (Австрия), “Мартель”, “Родан”, “Зулу”, “Б” и “Лекомт” (Франция), “Карлос” (Испания), “Олаф” (Чехословакия), “Юр” (Венгрия), “Кристина” (Швеция). Кроме того, немцев в Польше разрабатывала внутренняя нелегальная пляцувка “Феррум”. Исследователи полагают, что накануне войны информация поляков о Германии соответствовала действительности примерно на 80 %.
В немалой степени это являлось результатом использования технических средств, к концу 1930-х годов выдвинувшихся на первое место и вытеснивших с него агентурную разведку. Агентура считалась наиболее надежным средством сбора информации о противнике лишь в полосе предполья, причем армейские органы не имели условий для создания собственных сетей. Приграничные агентурные операции в 1938 году обошлись полякам в 300 тысяч злотых, что составляло 6 % общего бюджета II отдела[238]. Значительно более важную роль в системе польской разведки играли радиоразведка и криптоанализ. За это направление отвечало Бюро шифров (БШ), первым руководителем которого являлся майор Франтишек Покорный. Оно было образовано на базе криптографического отдела “Р” и располагало четырьмя пунктами перехвата в Варшаве, Старограде (“Данцигский коридор”), Креславице (пригород Кракова) и Познани (экспериментальный пункт). В 1931 году Бюро шифров подверглось разделению на четыре реферата:
— БШ-1 — составление кодов и шифров;
— БШ-2 — радиоразведка (перехват и пеленгация всех радиостанций, за исключением германских и советских);
— БШ-3 — перехват, криптоанализ и радиоконтрразведка (советское направление);
— БШ-4 — перехват, криптоанализ и радиоконтрразведка (германское направление). Первоначально в течение некоторого времени функции рефератов несколько отличались от указанных. Новым начальником БШ стал майор Гвидо Лангер.
Ко второй половине 1930-х годов в Польше была уже довольно глубоко разработана теория разведывательной работы. В ее основе лежала французская система, дополненная собственным опытом, а также практикой советской разведки в доступном на тот момент объеме. В результате в предвоенный период польская разведка действовала на основе тщательно разработанных наставлений, в совокупности составлявших единую систему[239]. Поляки различали ведение разведки в мирное время, в переходный к войне период и в военное время. В отличие от некоторых других иностранных спецслужб, II отдел обращал значительное внимание на работу именно в мирное время и выделял в ней четыре так называемых предмета: географический, хозяйственный, оперативный и политический.
Под географическим предметом разведки понималась вся совокупность линий и направлений разведывательной работы по изучению территории иностранных государств, продуктом которой являлись карты и военно-географические описания будущих ТВД.
Хозяйственный предмет включал в себя изучение промышленного и сельскохозяйственного производств, а также иных отраслей экономики иностранных государств. Его проводили раздельно по двум основным направлениям, выявлявшим наличие различного рода военных запасов и возможность их производства в условиях войны. По этим двум факторам определялась степень готовности потенциального противника к немедленной войне и его способность выдержать длительные боевые действия. Изучение экономики проводилось как по открытым источникам, так и агентурно-оперативными методами по четырем основополагающим отраслям:
а) Сельское хозяйство. Термин понимался расширительно и включал в себя не только производство продукции земледелия и животноводства, но и пищевую промышленность, а также наличие стратегических запасов продовольствия. В процессе сбора информации в первую очередь следовало выяснить степень обеспечения страны собственной продукцией, зависимость от импортных поставок и иностранных рынков сбыта, распределение производства продовольствия по различным регионам.
б) Промышленность. Понятие также трактовалось расширительно и включало в себя оценку залежей полезных ископаемых. Изучению подлежали их добыча, зависимость от ввоза ископаемых и сырья, обеспеченность электрической энергией, дислокация и состояние крупных предприятий, их продукция, себестоимость производства, распределение производства по секторам и группам, влияние иностранного капитала, возможность мобилизации промышленности и прочие примыкающие к этому вопросы.
в) Торговля. В этой группе рассматривался валовой торговый оборот государства, в том числе внешнеторговый, его структура, превышение актива над пассивом или наоборот, основные внешнеторговые партнеры страны, тоннаж ее торгового флота, фрахтовая политика и другие аналогичные направления.
г) Финансы. Изучению подлежали общее состояние финансов государства, устойчивость его валюты, наличие и размеры золотого запаса и иных активов, влияние иностранного капитала, налоговая политика, а также определялась наибольшая допустимая часть национального дохода, направляемая на военные нужды.
Оперативный предмет касался исключительно военных вопросов. Разведка должна была выявлять основные положения военной доктрины государства, устанавливать структуру, принципы комплектования и организацию его вооруженных сил, их мобилизационные планы и возможности, дислокацию, вооружение и оснащение войск, общее состояние военной мысли и уровень развитая военной техники, стратегические, оперативные и тактачес-кие взгляды штабов и командования, место вооруженных сил в общей политической системе государства, внутренние проблемы армии, в том числе взаимоотношения офицерского и рядового состава и многое другое.
Политический предмет изучал общее состояние общества, его монолитность, социальное и национальное расслоение, внутреннюю и внешнюю политику государства, структуру аппарата управления, возможных союзников и противников, уязвимые места и прочее.
Освещение всех перечисленных вопросов являлось серьезной задачей, требовавшей многолетней работы с целью отслеживания динамики различных факторов. Решить ее можно было только в спокойных условиях мирного времени, зато в переходный к войне период задачи разведки заметно сужались. Первоочередной задачей, естественно, являлось отслеживание хода мобилизации противника, а также его внешнеполитических действий. В этот период перед разведкой стояла и другая, сугубо внутренняя задача. Ее линейные органы пополнялись по штатам военного времени, поэтому II отдел должен был руководить мобилизацией собственных подчиненных структур в штабах соединений, частей и подразделений различного уровня.
В военное время разведка прежде всего занималась установлением состава сил противника, выявлением его действий и намерений. Изучению военного производства и других вопросов экономики уделялось значительно меньшее внимание, поскольку предполагалось, что они вряд ли будут находиться в пределах досягаемости польской разведки. Основной упор делался на тактическую и оперативную разведку, в которой неоправданно большое значение придавалось кавалерийским частям. Для них устанавливалось три глубины за линией фронта: до 15 километров (тактическая разведка), от 25 до 30 километров (оперативно-тактическая) и до 50 километров (оперативная). По значимости конница находилась на втором месте в списке сил и средств разведки после авиации. Далее по степени убывания важности шли пешие разведывательные дозоры, артиллерийская инструментальная разведка, радиоперехват и прослушивание телефонных линий противника, визуальная разведка, инженерная разведка, химическая разведка, допросы и опросы пленных, перебежчиков и гражданского населения, изучение захваченных документов, агентурная разведка и цензура.
Как явствует из приведенного списка, агентурная разведка в военное время считалась в Польше малоэффективной, однако это не означает, что на нее не обращалось самое серьезное внимание. С каждым из агентов предписывалось работать индивидуально, перед заброской через линию фронта проводить им инструктаж, а вернувшихся с ценными сведениями достойно вознаграждать. Особое внимание обращалось на недопустимость для агентов примешивать свое субъективное мнение к добытым фактам и давать им какие-либо оценки. Поляки явно ограничивали агентуру военного времени в самостоятельности, поскольку полагали, что обоснованное суждение способны вынести только прошедшие специальное обучение офицеры или унтер-офицеры регулярных войск. Впоследствии это оказалось ахиллесовой пятой польской разведки, однако она достаточно быстро смогла перестроиться и начала воспринимать своих гражданских агентов иначе. Другим слабым местом теоретических построений II отдела и их практического воплощения в предвоенный период оказалось практически полное игнорирование возможностей агентурной радиосвязи. Рациями не снабжались даже агенты в нейтральных странах, а материалы от них планировалось получать с помощью специальных курьеров, в письмах на конспиративные адреса, через моряков торгового флота и даже с помощью условных объявлений в газетах. Ввиду этого операторы агентурных радиопередатчиков в Польше готовились в крайне незначительном количестве и оказались впоследствии самой дефицитной разведывательной специальностью.
Основным противником Польши являлся Третий рейх, в планах которого страна играла заметную роль, поэтому АСТ-Кенигсберг и АСТ-Штеттин в значительной степени специализировались на проведении работы против нее. Особенно активизировалась эта деятельность после прихода к руководству абвером Канариса, и уже в январе 1936 года его агенты сумели внедриться в польский главный штаб. Во второй половине 1930-х годов спецслужбы Германии опирались на множество проживавших в приграничных районах этнических немцев, которых польские власти серьезно притесняли и дискриминировали. Это естественным образом создавало из фольксдойче вербовочную базу для германской разведки, в полной мере использовавшей такую политику Варшавы по отношению к национальным меньшинствам. На множестве польских объектов германская разведка создала законсервированную до начала боевых действий так называемую “сеть прикрытия”. Весь этот разветвленный аппарат обеспечивал рейху сильные агентурные позиции в Польше, в основном использовавшиеся для обеспечения вермахта оперативной информацией в наступлении. Страна представляла собой ближайший и непосредственный объект для всех германских спецслужб, особенно для абвера и ФОМИ, осуществивших немало удачных вербовок польских офицеров и государственных служащих. В целом оперативные достижения немцев в Польше можно оценить весьма высоко. Местная контрразведка регулярно обезвреживала как отдельных агентов, так и их сети, однако в целом страна являлась для руководства рейха достаточно “прозрачной”. Начавшиеся в сентябре 1939 года боевые действия доказали высокий профессионализм абвера, сумевшего добыть вполне достоверную информацию по оборонному потенциалу и вооруженным силам противника.
Первоначально Германия неоднократно пыталась привлечь Польшу на свою сторону, но варшавское руководство строго соблюдало принцип “равного удаления”. Оно уравновесило подписанную в январе 1934 года сроком на 10 лет польско-германскую декларацию о ненападении аналогичным договором с СССР. После захвата рейхом Судетской области Чехословакии Варшава в октябре 1938 года воспользовалась возникшей ситуацией и под предлогом восстановления исторической справедливости и воссоединения с родиной живших в Тешинской области этнических поляков оккупировала ее. Месяц спустя вдохновленный бескровной победой над ЧСР Гитлер начал предъявлять серьезные претензии уже к Польше. Опираясь на набравший мощь вермахт, фюрер потребовал возврата Данцига, предоставления экстерриториальности идущим через территорию Польши в Восточную Пруссию железнодорожной и автомобильной магистралям и взаимодействия с рейхом в рамках Антикоминтерновского пакта. Ситуация весьма обострилась, и в марте 1939 года Великобритания заявила о своих гарантиях независимости для Польши. Через месяц Германия в одностороннем порядке денонсировала декларацию о ненападении, all апреля 1939 года Гитлер утвердил план нападения на Польшу “Вайсс”. В Варшаве отнеслись к признакам надвигающейся угрозы достаточно спокойно, поскольку полностью полагалось на данные англичанами и французами гарантии. Печальный пример преданной и брошенной на произвол судьбы Чехословакии не научил ее ничему.
Польское правительство по-прежнему, и, надо заметить, вполне обоснованно опасалось как Германии, так и СССР. Польская коммунистическая партия уже была распущена Коминтерном по обвинению в инфильтрации в нее агентов контрразведки еще в 1938 году, но это не успокоило власти. Даже перед лицом явной германской угрозы Варшава отказалась подтвердить пропуск советских войск для оказания противодействия вермахту, как это предлагала делегация СССР на трехсторонних переговорах в Москве в апреле — августе 1939 года. Польское руководство было уверено, что в этом случае страну ждет неминуемая советская оккупация, и не считало ее меньшим злом по сравнению с немецкой.
Опасения в отношении СССР имели под собой реальную почву и питались вполне конкретными фактами осуществлявшейся против Польши тайной войны, в которой поляки иногда выходили победителями. Например, при ликвидации в июле 1933 года контрреволюционной организации “Белорусский национальный центр” (БНЦ) ОГПУ совершенно случайно установило, что в 1932 году польская разведка перевербовала нескольких входивших в состав БНЦ сотрудников 4-го отдела штаба Белорусского военного округа. Однако, безусловно, это явилось лишь неизбежным в войне разведок эпизодом. По мере приближения войны и подписания секретных дополнительных протоколов к заключенному 23 августа 1939 года советско-германскому пакту о ненападении, устанавливавших линию будущего раздела Польши примерно по рубежам рек Нарев, Висла и Сан, агентурная активность СССР на польской территории заметно возросла. Особенно активизировались пограничная разведка и оперативная разведка приграничных округов, целью которых стало обеспечение захвата Красной Армией восточных районов страны. Внешняя разведка НКВД делала основной упор на приобретение источников в среде украинской и белорусской диаспоры на территории Польши и готовилась к установлению советского контроля на подлежащих отторжению землях. Однако всем им было далеко до планомерного немецкого охвата объектов и территорий, с которым не успевала справляться местная контрразведка. Мало помогло и ужесточение пограничного режима, поскольку основная масса агентуры уже была внедрена на объекты, и сети действовали в автономном режиме.
В преддверии войны поляки уделяли большое внимание криптоанализу. Как уже упоминалось, их специалисты первыми начали работу по дешифровке переписки, закрытой с помощью германской шифровальной машины “Энигма”. Вначале они не знали о ней вообще ничего и полагали, что перехватываемые огромные массивы непонятных сочетаний букв не несут в себе никакого смысла и являются “пустышками”, которые немцы используют для направления по ложному следу криптоаналитиков противника. Такой вывод был сделан после длительных и тщательных исследований текстов, не выявивших и намек на повторяющийся ключ даже в самых длинных радиограммах. Однако через некоторое время специалисты Бюро шифров заметили явную тенденцию к сокращению знакомых им криптографических систем и к одновременному росту количества сообщений нового типа, после чего им стало ясно, что они столкнулись с машинным шифром, не использующим повторяющуюся гамму. Существовавшими средствами вскрыть его было невозможно.
Собственно, механические шифраторы не являлись чем-то новым и были известны с древнейших времен. Криптоаналитическая стойкость немецкой машины обусловливалась тем, что в действительности она представляла собой не просто механическое, а электромеханическое устройство, прототип которого еще в 1919 году создал, запатентовал и построил голландец Гуго Александр Кох. Изобретатель вовсе не собирался предлагать шифратор государственным учреждениям, а создавал его в расчете на коммерческое использование, однако, несмотря на помощь Венского института криминологии, поступления ожидаемых заказов так и не произошло. Отчасти это вызвано громоздкостью машины и неудобством работы с ней, но главной причиной явился спад экономики, не позволявший предпринимателям тратить деньги на закупку подобного оборудования. Проведенная Кохом широкая рекламная кампания лишь поглотила немалые средства, однако результатов не дала, и тогда разочарованный изобретатель за бесценок продал свой патент № 10700 инженеру Артуру Шербиусу, партнеру компании “Шербиус & Риттер”. Тот не просто купил его, но подверг конструкцию всесторонним испытаниям и сумел значительно улучшить ее.
Усовершенствованный шифратор представлял собой электрическую дисковую шифровальную машину со счетчиковым движением дисков, иначе именуемых роторами. Они являлись главным элементом устройства, находились на одной оси и состояли из колец с 26 буквами, располагавшимися на их левой и правой сторонах. Парные буквы ротора соединялись между собой проводами в произвольно выбранном, но в дальнейшем не изменявшемся порядке. Таким образом, контакту, относившемуся к каждой из 26 букв на одной стороне ротора, соответствовал электрический контакт и такая же буква на другой его стороне. Кроме роторов, шифраторы имели клавиатуру и ламповую панель, на которой располагались 26 ламп, соответствовавших буквам алфавита. При введении в машину открытого текста шифратор считывал электрический сигнал с контакта соответствующей клавиши, после чего через общую шину по проводам ток поступал на первый справа ротор, выходил с другой его стороны в соответствии с соединением проводов, проходил через два других ротора и поступал на специальное устройство под названием “рефлектор”, служившее для возврата сигнала на роторы в обратном порядке, но со сдвигом на определенное количество букв. Затем ток поступал на ламповую панель, где высвечивалось зашифрованное значение буквы. После этого первый ротор проворачивался на один шаг, и следующая введенная в машину буква шифровалась уже в соответствии с изменившимся взаимным расположением контактов. После введения первых 26 символов первый ротор совершал полный оборот, второй перемещался на один шаг, в свою очередь это же повторялось и с третьим ротором. Такая конструкция позволяла перейти от одноалфавитной к многоалфавитной системе шифрования, поскольку по мере нажатия каждой очередной клавиши каждый алфавит шифровался заново. “Рефлектор” отключал контакт на ламповой панели, совпадавший с введенной буквой исходного текста, поэтому выбранный машиной символ не мог совпасть с исходным. Такое устройство предохраняло букву от шифрования ей же самой, то есть машина выбирала не из 26, а из 25 оставшихся букв алфавита. Это было сделано для затруднения дешифрования, а также для того, чтобы даже по совершенно невероятному совпадению шифратор не выдал совпадающие с открытым текстом связные слова. В результате первоначальная версия трехроторной машины позволяла получить 26 X 26 X 26 — 17576 возможных перестановок каждой буквы. Позднее Шербиус предусмотрел простую возможность вынимать роторы и менять их местами в шести возможных комбинациях, после чего степень секретности возросла до 17576 X 6 = 105456. Шифратор одновременно являлся и не требующим специальной перенастройки дешифратором. При вводе в машину зашифрованного текста и сохранении установки роторов с ламповой панели считывался открытый текст, поэтому для прочтения шифровки оператору принимающей машины достаточно было просто установить роторы в соответствующее начальное положение. Ключи к сообщению, указывающие на взаимное расположение роторов и их установку, передавались в виде трехбуквенных сочетаний в начале каждого сообщения и позволяли настроить машину для дешифровки.
Новый владелец патента по-прежнему делал ставку на использование шифратора в коммерческих целях. Произведенные компанией “Гевертшафт Секуритас” машины широко предлагались на открытом рынке под названием “Энигма” (“Загадка”), но этим их применение не ограничилось. В 1925 году один экземпляр шифратора тайно приобрел германский военно-морской флот. Моряки испытали его и нашли недостаточно надежным, после чего потребовали увеличить число роторов до семи или даже до десяти. Шербиус в течение одного часа произвел соответствующие подсчеты и сообщил, что 7-роторная машина позволит достичь 6 миллиардов комбинаций, а 10-роторная — 100 триллионов. Он указал, что даже в случае 8-роторной “Энигмы”, если противник сумеет добыть ее экземпляр, но не будет иметь ключей, путем последовательного подбора установок тысяча операторов, работая круглые сутки без перерывов, затратят для отыскания ключа четырнадцать с половиной лет. Шербиус согласился с необходимостью повысить секретность и усовершенствовал коммерческую машины до военного варианта. Он снабдил его коммуникационным устройством, так называемой штепсельной панелью, устанавливавшейся между последним ротором и ламповой панелью. В ней имелись пары тех же 26 буквенных контактов, соединенные между собой шнурами со штепселями. Таким образом, выходные параметры сигнала изменялись в зависимости от установки штепселей, являвшейся дополнительным ключом и также передававшейся в начале сообщения. Теперь “Энигма” позволяла достичь степени секретности в 10 квадриллионов комбинаций, и тем же условным операторам из примера Шербиуса для последовательного подбора ключей потребовалось бы 900 миллионов лет. Секретность переписки обеспечивалась порядком расположения роторов на оси, установкой их колец с буквами и заданной комбинацией на штепсельной панели. Такой вариант шифратора уже вполне устроил моряков. Они убедились, что даже захваченный экземпляр машины совершенно бесполезен для противника, не имеющего изменявшихся ежедневно и державшихся в строжайшем секрете ключей. Каждому оператору в закодированном виде сообщался его конкретный ключ, так что он всегда знал, свое ли сообщение принимает, поскольку дешифровать чужие просто не мог. Кроме того, в виде дополнительной меры предосторожности флот потребовал сохранять в секрете сам факт приобретения им “Энигмы”. Три года спустя его примеру последовал и рейхсвер.
Следует отметить, что немцы не обладали монополией на электромеханические шифраторы. В 1918 году аналогичную машину изобрел американец Хью Хеберн, а годом позже и швед Герхард Дамм, компанию которого затем перекупил швейцарец Борис Цезарь Вильгельм Хагелин. Этот последний даже организовал производство своих машин, но все они были несовершенны и не достигали уровня, достигнутого Кохом и Шербиусом. Британская разведка обратила внимание на рекламировавшуюся в коммерческих изданиях “Энигму”, однако попытка приобрести хотя бы один образец не увенчалась успехом. Правительство уже запретило Шербиусу продажу машин, а реклама пока продолжалась, чтобы своим внезапным исчезновением не привлечь внимание потенциальных противников Германии. Возможным покупателям просто вежливо отказывали, ссылаясь на временное отсутствие свободных шифраторов и трудности производства.
Немцы создали достаточно совершенную систему шифрованной связи, общее количество возможных ключей к которой после модификации 1930 года и введения штепсельной панели исчислялось 10 в 91 степени. К 1935 году во всех видах вооруженных сил и разведывательных службах Германии уже насчитывалось свыше 20 тысяч шифраторов “Энигма”, причем все они использовали различное расположение роторов и конфигурации штепсельной панели. Регулярно сменялись ключи. С 1938 года “Энигма” получила два дополнительных ротора, еще более повысивших стойкость шифра благодаря возможным теперь 11881376 сочетаниям. На практике из пяти имевшихся роторов при каждом новом использовании выбирались произвольные три, а в подводном флоте — четыре. Для повышения криптографической стойкости все сообщения разбивались на группы, не превышавшие 200 символов, каждая из них шифровалась отдельным ключом, а перед шифрованием документы закрывались кодированием. Все принятые меры давали немцам немалые основания считать свои линии связи вполне защищенными, но практически это оказалось не так.
До сих пор достоверно неизвестно, как именно польская разведка впервые сумела установить сам факт использования германскими вооруженными силами машины “Энигма”. Одна из версий гласит, что впервые о ней сообщил эмигрировавший в Варшаву из Германии инженер-математик, польский еврей, известный под псевдонимом Р. Левинский, до прихода к власти НСДАП занимавшийся в Берлине работами, связанными с проектом “Энигма”. Нацисты опрометчиво выгнали его из страны, и носитель секрета очутился в Варшаве без средств к существованию, зато с ценной информацией, которую предложил передать англичанам за 10 тысяч фунтов и вид на жительство во Франции. Приверженцы этой версии считают, что поляк пошел на контакт с СИС по прямому указанию польской разведки, вначале пытавшейся самостоятельно разработать систему вскрытия шифров “Энигмы”. Однако ее руководители объективно оценили относительно скромные финансовые возможности своей службы и поняли, что имевшихся в их распоряжении сил и средств недостаточно для решения столь серьезной проблемы.
Приведенная версия имеет достаточно широкое хождение, но, судя по всему, страдает излишней поверхностностью. Существует несколько других предположений о путях, которыми поляки получили сведения об устройстве шифратора. Согласно одному из них, агенты II отдела просто подкупили кого-то в службе связи рейхсвера, а затем, на основании полученной от него информации, сумели выйти на персонал завода-производителя “Энигм”. Другая версия гласит, что однажды коммерческая версия шифратора была отправлена из Берлина дипломатической почтой в посольство Германии в Варшаве, и разведка на два дня получила ее в свое распоряжение. Имеется и несколько измененный вариант этого предположения, гласящий, что немцы по ошибке отправили “Энигму” обычной почтой, притом совершенно не по тому адресу, но затем спохватились и попросили поляков вернуть ее обратно. Тревога отправителя по поводу своего имущества явилась достаточным основанием для более близкого знакомства с ним, после чего Бюро шифров смогло тщательно изучить машину.
Независимо от деталей предыстории, к началу 1930-х годов поляки сумели воссоздать схему “Энигмы”, что, однако, не приблизило их к прочтению закрытых с ее помощью сообщений. В результате многочисленных попыток дешифрования в 1932 году выявилась необходимость укомплектовать Бюро шифров профессиональными математиками. Ранее, в 1929 году, директор Математического института Познанского университета профессор Здислав Кричевский в сотрудничестве с БШ отобрал свободно владевших немецким языком студентов 3–4 курсов, в основном уроженцев территорий, вошедших в состав Польши в результате подписания Версальского мирного договора. После нескольких этапов предварительного отбора с молодыми людьми провели соответствующие беседы майор Франтишек Покорный и его заместитель лейтенант Максимилиан Цезкий, первоначально не раскрывшие свою принадлежность к разведке. Они окончательно оценили кандидатов и предложили двадцати из них пройти обучение на открывающемся дополнительном курсе криптологии, предварительно предупредив их о том, что следует хранить в секрете как факт их обучения там, так и факт самого существования подобного курса. Заниматься предстояло без отрыва от основного обучения математике дважды в неделю по вечерам, что создало немалую дополнительную нагрузку. Преподавали предмет приезжавшие из Варшавы криптоаналитики реферата БШ-4.
Мариан Реевский
Ежи Розицкий
Хенрик Зигальский
В процессе обучения наиболее отличились Мариан Реевский, Ежи Розицкий и Хенрик Зигальский, а также пятеро других, в дальнейшем принятых на службу в германский отдел Бюро шифров. Первоначально их направили в пункт перехвата в Познани, но после закрытия этой экспериментальной точки с 1 сентября 1932 года Реевский, Розицкий и Зигальский перешли в центральный аппарат БШ в Варшаве.
Вначале они раскрывали простые немашинные коды ВМС Германии, однако такое применение математиков было неразумным расточительством. Поскольку в кодах цифро-группы заменяют не буквы, а целые слова или их сочетания, такая работа является скорее уделом лингвистов. Тем не менее, некоторое время спустя к молодым криптоаналитикам пришел первый успех. Позднее майор Лангер полностью сориентировал их на вскрытие “Энигмы”, натурный экземпляр которой к этому времени уже успели реконструировать. Интересно, что первоначальным побудительным мотивом, заставившим поляков бросить свои лучшие силы на вскрытие германских машинных шифров, стала попытка Варшавы добыть таким путем доказательства участия СССР в подготовке германской армии к войне в нарушение Версальского договора. Из этого источника действительно была получена некоторая информация, но из опасения скомпрометировать свой метод дешифрования польское правительство никогда не использовало ее.
Первые успехи стали обозначаться в январе 1933 года, однако они относились к простейшим коммерческим “Энигмам” без штепсельной панели и с постоянным взаимным расположением роторов, для получения ключей к которым требовалось просто определить начальную установку машины. За отправную точку поляки взяли уже известный им принцип, согласно которому ни одна буква при шифровании не могла остаться неизменной. Значительную помощь оказали случайные ошибки немецких операторов, а также полученная агентурным путем информация об использовании буквы “X” для обозначения пробелов между словами. Распространенная стандартная адресация сообщения “Генералу…” в открытом тексте выглядела как “ANXGENERAL… ”, что уже давало некоторый ориентир. Однако дело подвигалось крайне медленно, некоторый толчок ему дало лишь установление того факта, что две первые трехбуквенные комбинации несли в себе зашифрованный ключ к тексту на конкретный день. Это выяснилось после сплошной обработки всех перехваченных в течение суток сообщений и стало подлинным открытием, заложившим основы всей позднейшей системы прочтения зашифрованной с помощью “Энигмы” переписки.
Поскольку соотношение входного и выходного параметра каждого применявшегося в тот период ротора было известно, Реевский решил сосредоточиться на вскрытии условной группы (преамбулы), содержащей ключевые установки машины. Методы линейной алгебры помогли ему определить теоретический путь решения задачи, облегчавшийся некоторыми субъективными факторами. Период с 1933 по 1935 годы историки криптографии считают первым периодом “дуэли” реферата БШ-4 с бюро “Ши”, в течение которого немцы допускали массу промахов. Еще не была разработана совершенная процедура шифрования, и операторы зачастую использовали простейшие и легко предсказуемые установки роторов из трех одинаковых букв, а также линейные, вертикальные или диагональные комбинации букв в соответствии с расположением на клавиатуре соответствующих им клавиш. В феврале 1933 года Бюро шифров заказало 15 копий “Энигмы” в варшавской компании АВА, одном из первых польских предприятий, применявших высокие по тому времени технологии. К середине следующего года шифраторы были готовы, а всего до начала войны поляки изготовили около 70 таких машин. Вначале Реевский с коллегами просто подбирал вручную все 17576 возможных комбинаций начальной установки роторов, но такая методика лишала эту работу практического смысла и переводила ее в разряд научного исследования. Уже через несколько часов шифровальщики стирали пальцы в кровь, достигая успеха лишь изредка. Вскоре они заметили, что в силу указанных ранее причин число начальных установок было конечным и не превышало 263, что несколько упростило процесс. Тем не менее, стало очевидным, что без машинных методов дешифровки вскрытие “Энигмы” затянется на недопустимо долгий срок, превышающий человеческие возможности. Реевский сумел механизировать процесс и объединил два комплекта роторов “Энигмы” на одном общем валу, вращавшимся с помощью электромотора. Это названное циклометром устройство значительно облегчило работу по отысканию ключей, в особенности после того, как Розицкий дополнил его так называемыми “часами”, позволявшими определять установку одного из роторов. В течение первого периода негласной дуэли германских шифровальщиков и их польских противников перевес оказался на стороне поляков.
В 1936 году немцы обратили серьезное внимание на процедуру шифрования и организацию работы операторов “Энигм”. Исключение простых комбинаций начальных установок немедленно затруднило применение циклометра. В течение некоторого времени поляки справлялись с ситуацией и даже несколько продвинулись вперед, но 2 ноября 1937 года дальнейшее развитие процедуры шифрования свело наметившийся прогресс БШ на нет. Теперь начальная установка роторов изменялась с каждым новым сообщением, а содержавшая индикатор к тексту условная группа из шестизначной стала девятизначной. Однако довольно быстро Реевский пришел к заключению, что принципиально это ничего не меняет. Поскольку немцы, как ни странно, использовали в роторах строгий алфавитный порядок букв, то относительное расположение символов зашифрованного текста оставалось таким же, как и в открытом. Для прочтения сообщения по-прежнему требовалось лишь определить содержавшиеся в условной группе начальные установки машины. Естественно, сложность и трудоемкость процедуры после германских усовершенствований 1937 года многократно возросла, и циклометры уже не могли использоваться столь же эффективно, как и раньше. Поэтому Реевский пошел по пути создания так называемой “Бомбы” — электромеханического устройства для определения установки ключей, которые многие историки ошибочно смешивают с циклометром. Обиходное название прибора возникло из-за того, что при работе его контакты щелкали и вызывали ассоциации с работой часового механизма бомбы замедленного действия. Дешифратор был готов к ноябрю 1938 года и представлял собой три пары последовательно соединенных копий “Энигмы”, перебиравших все возможные комбинации букв до тех пор, пока на входе и выходе устройства не оказывалась одна и та же буква. Первые “Энигмы” в парах устанавливались в позиции, соответствовавшие 1-й, 2-й и 3-й буквам индикатора, вторые же — со смещением на три буквы (4-я, 5-я и 6-я). При достижении верного сочетания ток проходил последовательно по роторам всех шести машин, включался световой сигнал, и вращение прекращалось. Таким способом определялись подлинные буквы индикатора, служившие установкой для копии “Энигмы”, в которую вводилась перехваченная шифровка. Если в результате получался связный текст, работа дешифровальщиков заканчивалась, в противном случае “Бомба” запускалась вновь в поисках очередного совпадения.
Несколько иной путь к решению этой задачи нашел Зигальский. Используя те же математические методы линейной алгебры, он разработал систему, основанную на так называемых “листах Зигальского” — перфокартах, накладывавшихся друг на друга на специальном освещенном снизу прозрачном столе. Полный каталог перфокарт соответствовал 105456 возможным комбинациям, получавшимся в результате 6 вариантов взаимного расположения роторов, каждая из которых содержала 17576 вариантов их начальной установки. Листы соответствовали возможным вариантам следования букв одна за другой при начальной букве от А до Z. Перфокарты изготавливались на каждую установку левого ротора (6? 26 = 156), в каждом из них содержалось 26? 26 = 676 отдельных позиций, обозначенных отверстиями. По горизонтальной оси откладывались начальные установки среднего ротора, по вертикальной — правого. Когда в результате наложения всей стопки отверстия совмещались, то просвечивавший через них свет показывал совпадения, обозначавшие возможную первую установку машины. Далее она проверялась на копии “Энигмы” по связности полученного текста, как и в случае с использованием “Бомбы”. Необходимо было иметь 6 комплектов таких перфокарт, аналогично числу шифраторов в “Бомбе”. Изготовление “листов Зигальского” являлось крайне трудоемкой процедурой. Из соображений секретности ее нельзя было поручить ни одной фирме, поэтому криптографы самостоятельно не только рассчитали до миллиметра положение отверстий, но и вырезали их вручную с помощью лезвия бритвы.
Следует отметить, что и “листы Зигальского”, и “Бомба” могли применяться при двух возможных вариантах преамбулы. Если индикатор содержал повторяющиеся буквы, то число возможных перестановок было относительно невелико и требуемое для его вскрытия время не превышало 100–150 минут, в противном же случае прочтение даже одной радиограммы могло затянуться на неопределенно долгий срок. Последовавший вскоре ввод в систему шифрования штепсельной панели привел к тому, что даже в первом случае эти способы стали непригодны в прежнем виде, их требовалось срочно улучшать. Они позволяли вскрыть установки “Энигмы” лишь тогда, когда повторявшийся символ не приходился на одну из переставленных с помощью штепсельной панели букв, если же это было не так, прочесть текст оказывалось практически невозможно. Для действительно быстрой дешифровки желательно было установить по одной “Бомбе” на каждую позицию ротора, а такого количества машин польская промышленность освоить не могла, тем более что производить их необходимо было в строгом секрете. Поляки заказали компании АВА шесть дешифраторов и ожидали их получения. К этому времени Зигальский успел изготовить 52 листа своих перфокарт, покрывавших две из шести возможных позиций роторов, но 15 декабря 1938 года произошло событие, которое свело работу Бюро шифров по вскрытию “Энигмы” почти к нулю. Немцы ввели два новых ротора, после чего число их возможных комбинаций возросло с 6 до 60. Это означало, что теперь требуемое количество добавочных “листов Зи-гальского” возросло до 1500, а “Бомб” нужно было уже 60. Вырезание такого количества перфокарт вручную являлось совершенно нереальной задачей, так же можно было оценить и ситуацию с изготовлением “Бомб”. Второй этап “дуэли” польских криптоаналитиков с немцами закончился и наступил следующий, значительно менее успешный для специалистов БШ. Теперь они могли пытаться читать германскую переписку лишь раз в шесть дней, когда установки роторов совпадали с имевшимися у них ресурсами. Дополнительно заказать 54 дешифратора, общая стоимость которых должна была составить полтора миллиона злотых (350 тысяч долларов), оказалось не под силу польской экономике. А ведь после отыскания ключей сообщения нужно было дешифровать опять-таки на “Энигмах”, то есть нужны были еще дополнительные, и немалые затраты. Последний удар по планам Бюро шифров был нанесен 1 января 1939 года, когда немцы довели число соединений на штепсельной панели до 16, после чего вероятность вскрытия индикаторов стала пренебрежимо мала. Лишь СД до 1 ноября 1939 года не переходила на новую процедуру шифрования, что позволило по-прежнему читать ее переписку. “Энигма” превзошла ограниченные ресурсы Бюро шифров, к тому же изначально ориентировавшегося лишь на индикаторы с двойной перешифровкой и повторявшимися буквами. Новое поколение шифраторов оказалось сильнее, однако метод поляков доказал свою практическую пригодность и проложил дорогу их более мощным в финансовом и промышленном отношении союзникам.
Таковыми для Польши могли являться французы или англичане. Первый контакт в этой области произошел еще в 1932 году, когда заместитель руководителя криптографического отделения “Д” французской Службы разведки Густав Бертран, впоследствии ставший бригадным генералом, с 7 по 11 декабря находился в польской столице с рабочим визитом. Следует оценить смелость этого шага, сделанного в условиях не слишком хороших в тот момент отношений между Парижем и Варшавой. В случае огласки своей поездки криптоаналитик рисковал по возвращении попасть в тюрьму за государственную измену, однако он видел насущную необходимость в сотрудничестве и сознательно пошел на риск. Существует версия, согласно которой Бертран уже тогда передал Польше полученную от агента в ФА часть документации по машине, однако ее достоверность вызывает сомнения. Второй визит Бертрана, на этот раз в звании подполковника и статусе руководителя французских криптоаналитиков, состоялся в мае 1938 года. Тогда он посетил расположенный в лесу недалеко от Варшавы новый центр польской радиоразведки “Вишер”, не имевший себе равных по защищенности и удобству для работы. Все его сооружения представляли собой благоустроенные бункеры, оказавшиеся совершенно бесполезными в сентябре 1939 года из-за отступления армии под ударами вермахта.
Следующая, на этот раз трехсторонняя встреча криптоаналитиков прошла в Париже, где с 9 по 10 января 1939 года совещались англичане, французы и поляки. Они не договорились ни о чем существенном, однако стремительно ухудшавшаяся обстановка уже через полгода заставила всех отнестись к проблеме “Энигмы” иначе. В середине июля 1939 года начальник польского генерального штаба Вацлав Сташевич санкционировал передачу возможным союзникам в будущей войне всех имевшихся материалов по германским шифраторам. И в период с 14 по 26 июля в Варшаву прибыли от секции “Д” СР Густав Бертран и капитан Анри Бракени, от ПШКШ — Эллистер Деннистон и Альфред Диллуин Нокс, а также некий “профессор Сэндвич”. По мнению некоторых исследователей, им был заместитель начальника СИС Стюарт Мензис, приехавший под прикрытием должности профессора Оксфордского университета, однако, скорее всего, фамилия третьего участника делегации была подлинной, и им являлся капитан 2-го ранга Хэмфри Сэндич из разведки Адмиралтейства. Поляки передали прибывшим делегациям по одной копии “Энигмы” вместе с документацией, однако о “Бомбе” пока умолчали. В августе Лангер отправил дипломатической почтой в посольство в Париже еще два шифратора, один из которых предназначался для французов, а второй был отвезен Бертраном в Лондон и на вокзале Ватерлоо вручен Мензису.
На том же совещании поляки и французы решили совместно открыть объединенный центр дешифрования “Бруно”. После долгих колебаний его действительно создали под эгидой 5-го бюро генштаба и разместили во французском городе Гре-Арминье близ Парижа, подальше от неспокойной польско-германской границы. Англичане также участвовали в этой работе и прикомандировали к “Бруно” своего представителя майора Мак-Миллана. Осуществлялось и сотрудничество иного рода. В Варшаве располагалась ориентированная на Советский Союз резидентура французской СР, которой подчинялись еще две точки в Стамбуле и Бухаресте, имевшие собственную радиосвязь и шифры.
Война приближалась, и разведывательные органы рейха активно готовили обеспечение вторжения в Польшу. В августе 1939 года на территорию страны проникли группы из отряда специального назначения “Эббингхауз” для диверсионных действий на транспортных коммуникациях и деморализации польских войск. Абвер и СД оснащали фольксдойче и боевиков Организации украинских националистов оружием, главным образом нелегально перебрасывавшимся из Румынии. Накануне войны, 31 августа 1939 года в Польшу просочились переодетые шахтерами и рабочими бойцы диверсионных подразделений абвера общей численностью до 5 тысяч человек. Их целью являлся захват промышленных объектов и передовых мостов около германской границы, которые следовало сохранить в целости для обеспечения продвижения частей вермахта. Однако самые первые боевые действия по ошибке были начаты еще 25 августа отрядом численностью в 34 человека под командой лейтенанта абвера Ганса-Альбрехта Херцнера. Его личный состав был укомплектован добровольцами из числа польских, судетских и силезских немцев. Диверсанты должны были захватить и удерживать до подхода частей 7-й пехотной дивизии вермахта двойной туннель на Яблунковском горном перевале и станцию с поселком горняков на границе со Словакией. Радист отряда не принял сигнал о переносе срока начала боевых действий на 1 сентября и, в соответствии с планом, в 20 часов 30 минут диверсанты успешно выполнили поставленную задачу. Однако германские войска все не подходили, и ввиду отсутствия сил для организации сопротивления армейским частям Херцнер начал отход на свою территорию. К этому времени местное польское командование уже было извещено по телефону о произошедших событиях и выслало на перевал два пехотных батальона. Они очень скоро перехватили и окружили отряд, но не открывали огонь, не зная точно, кто находится перед ними. Польский генерал Кус-трон прибыл на место действия и потребовал объяснений от командира дислоцированной в этом районе на сопредельной стороне 7-й пехотной дивизии вермахта. Того на месте не оказалось, отсутствовали и его заместители, поэтому генералу удалось побеседовать только с дежурным по штабу. Он заявил, что окруженный отряд является словацкой группой, действующей без всякой связи с германским командованием и не имеющей отношения к рейху. Генерал Кустрон осведомился, почему окруженные словаки разговаривают между собой на немецком языке, но не стал обострять ситуацию и согласился обменять всех на задержанных ранее польских машинистов. Скорее всего, эта история получила бы широкий резонанс в мире, но начавшаяся пять дней спустя война заставила забыть о ней.
Отряд диверсантов. В центре — лейтенант Херцнер
Хорошо известна операция СД в Гляйвице (Гливице) в Верхней Силезии, в ходе которой группа переодетых в польское обмундирование немцев захватила свою же пограничную радиостанцию и передала в эфир провокационное антинемецкое воззвание. Первоначально Гитлер планировал поручить ее осуществление абверу, но проявивший странную щепетильность Канарис решил придерживаться норм международного военного права и отказался использовать чужую форму. Тогда проведение акции было возложено на Службу безопасности. Однако добывание комплектов польской униформы никаким нормам не противоречило, поэтому этот элемент подготовки военная разведка выполнила без возражений.
10 августа 1939 года Гейдрих назначил руководителем акции “Гиммлер”, как стала называться операция, хорошо зарекомендовавшего себя в Чехословакии Альфреда Науйокса. Он сформировал и возглавил отряд из пяти наиболее доверенных сотрудников СД-аусланд, один из которых в совершенстве владел польским языком. Лагерное управление СС подготовило группу заключенных под кодовым обозначением “мясные консервы” и содержало их в готовности, однако не располагало какими-либо деталями этой совершенно секретной операции. Опергруппа СД во главе с Науйоксом разместилась в гостинице Гляйвица, где в течение 14 дней ожидала команды к началу действий, но в последний момент Гейдрих резко изменил первоначальный план. Ранее заключенных планировалось переодеть в польскую форму, теперь же они должны были изображать немецких солдат, погибших от рук поляков. В роли таковых выступали присланные в последний момент 150 эсэсовцев. 31 августа по кодовому сигналу “Бабушка умерла” люди Науйокса ворвались в помещение радиостанции, надели наручники на ее работников и заперли их в отдельной комнате, предварительно несколько раз выстрелив в потолок. Некоторая заминка возникла из-за трудности с прерыванием ведущейся трансляции, однако в конце концов отыскался вклинивающийся в любое вещание “аварийный” микрофон, и в течение четырех минут через него шла передача на польском языке, сопровождавшаяся фоновым шумом, криками и выстрелами, создававшими у слушателей впечатление ожесточенной схватки. После этого “нападавшие” погрузились в машину и уехали, оставив в луже крови у порога одетого в мундир вермахта умиравшего заключенного. Еще несколько грузовиков развезли вдоль границы тела других переодетых в немецкую военную форму заключенных для имитации жертв, произошедших одновременно в нескольких местах вооруженных стычек. На следующий день, ныне считающийся официальным началом Второй мировой войны, Гитлер использовал желанный пропагандистский повод и отдал приказ о вторжении в Польшу.
Прибалтийские государства в 1930-е годы считались восточноевропейским захолустьем и совершенно не претендовали на какую-либо серьезную роль в мировом процессе. Однако их географическое положение было весьма важным фактором в военно-морской стратегии и торговом судоходстве на Балтике, а близость к границам СССР предопределила интерес иностранных разведок к проведению операций на их территории. Активная антисоветская политика Эстонии, Латвии и отчасти Литвы предыдущего десятилетия претерпела заметные изменения. Ссориться с могущественным соседом стало теперь опасно, поэтому в существовавшем ранее “санитарном кордоне” вокруг СССР на севере Европы образовались заметные прорехи. Все Прибалтийские государства первоначально находились в сфере влияния Великобритании и соответственно ориентировались на ее внешнюю политику, однако по мере усиления Третьего рейха они одно за другим стали входить в германскую орбиту.
Особенную важность в оперативном отношении имела Латвия, на территории которой располагались резидентуры многих западных разведок и проходили транзитные маршруты дипломатической почты, всегда привлекавшей внимание спецслужб. Кроме того, Рига была удобным местом для встреч с работавшей в третьих странах агентурой многих государств. СССР интересовали также базировавшиеся в них весьма активные антисоветские эмигрантские организации. Советская внешняя разведка имела в Риге точку, которую с 1935 по 1937 годы возглавлял С. А. Родителев, а после него до 1940 года — И. А. Чичаев. Из Берлина туда был переведен весьма результативный агент НКВД Роман Бирк.
В Таллинне резидентура внешней разведки СССР работала в самых трудные условиях во всей Прибалтике, поэтому для руководства ей направляли достаточно опытных резидентов. С 1932 по 1934 годы точку возглавлял Д. Г. Федичкин, с 1935 по 1936 годы — И. А. Чичаев, а с 1937 по 1940 год — С. И. Ермаков. Эстония раньше других Прибалтийских государств переориентировалась на Германию, чему способствовали значительная численность немецкого населения в стране и большая, чем у латышей и литовцев, этническая близость к немцам. В 1935 году в генеральном штабе эстонской армии одержала верх профашистская группировка офицеров во главе с начальником 2-го (разведывательного) отдела полковником Маазингом, а уже весной следующего года он вместе с начальником генштаба генералом Рээком прибыл в Берлин для установления взаимодействия между вооруженными силами и разведывательными службами двух стран. Контакт с адмиралом Канарисом оказался весьма результативным и привел к достижению двусторонней договоренности о взаимном обмене информацией. Эстония официально разрешила Германии использовать свою территорию для проведения разведывательных операций против СССР, взамен чего немцы предоставили эстонской разведке средства оперативной техники. Постепенно в страну стали прибывать установки для радиоперехвата переговоров и фоторазведки кораблей советского Балтийского флота, а в Таллинне разместилась группа немецких криптографов. Ежегодно руководители германской и эстонской военных разведок совершали взаимные визиты, дважды в год обмениваясь информацией на высшем уровне, а между двумя столицами курсировали специальные курьеры. Канарис в сопровождении Пикенброка посещал Эстонию в 1937, 1938 и 1939 годах, а в 1939 и 1940 годах с эстонской территории забрасывались в СССР диверсионные группы.
Весьма активно сотрудничали эстонцы и с англичанами. Еще в 1933 году представитель британских военно-воздушных сил в обмен на пеленгаторы и иную радиоаппаратуру получил от них криптографические материалы по Советскому Союзу и обещание действовать совместно и в дальнейшем. Однако анализ перехвата оказался менее успешным, чем планировалось. Недостаточный разнос точек пеленгации на слишком малой территории Эстонии не позволял эффективно исследовать эфир на значительном удалении от нее. Кроме того, советские станции постоянно меняли частоты и позывные, препятствуя составлению достоверных таблиц их размещения и графиков работы.
Гражданская контрразведка и политическая полиция также получили в Эстонии значительное развитие. Еще в 1919 году правительство страны обсуждало перспективы создания вневедомственного органа государственной безопасности, но эта идея была отвергнута, и Полиция безопасности в составе центрального аппарата и 11 региональных подразделений была сформирована в январе 1920 года в составе министерства внутренних дел. С 1924 года она приобрела статус самостоятельного подразделения Главного управления полиции МВД Эстонии, а со следующего года получила наименование Политической полиции. Основным направлением деятельности этого органа являлась борьба с антиправительственной деятельностью экстремистских политических сил, в первую очередь коммунистов, а также гражданская контрразведка, борьба с контрабандой и дезертирством из вооруженных сил. Штат Политической полиции был укомплектован неплохими специалистами, широко насадившими агентуру в среде левых партий и политических организаций, что естественным образом создавало неплохие оперативные позиции для борьбы с советской разведкой на территории страны.
Обстановка в Литве была для СССР намного более благоприятной, что объяснялось ее напряженными отношениями с Германией, завершившимися в итоге захватом Мемеля (Клайпеды) вместе с прилегающей областью, и застарелым конфликтом с Польшей. Литва никогда не снимала с повестки дня вопрос возвращения захваченного поляками Вильно (Вильнюса) и считала Ковно (Каунас) своей временной столицей. 17 марта 1938 года Варшава предъявила Литве 24-часовой ультиматум, в котором потребовала гарантировать права польского национального меньшинства и отменить параграф конституции, провозглашающий столицей отторгнутый Вильнюс. В случае его отклонения Польша угрожала оккупацией. Литву спасло энергичное вмешательство СССР, настоятельно рекомендовавшего не посягать на нее и предупреждавшего о возможной денонсации в этом случае польско-советского пакта о ненападении. В результате Варшава ограничила свои условия требованием установлением дипломатических отношений и вынуждена была отказаться от агрессивных планов. Естественно, что подобная обстановка предопределила весьма благоприятные условия для работы советских представительств и учреждений в Литве, в том числе резидентуры, которую под фамилией Глебов возглавлял переведенный из Риги Родителев.
Советская внешняя разведка руководствовалась в Прибалтике общими для всех трех государств принципами. До 1932 года ее основными задачами являлись противодействие организации “санитарного кордона” и освещение эмигрантских организаций, но приход к власти в Германии НСДАП резко изменил прежние приоритеты. Теперь ее главными задачами стали освещение деятельности немцев, особенно в Эстонии, выявление создаваемых нацистских организаций из числа местных жителей и оценка влияния Третьего рейха на внешнюю и внутреннюю политику прибалтийских государств. Немецкая разведка имела прямо противоположные задачи и в первую очередь должна была через немецкие общины способствовать росту влияния Берлина. Германия активно распространяла фашистскую идеологию и экономически привязывала к себе Эстонию, Латвию и Литву. Это предопределяло и политическое влияние рейха. Операции абвера в регионе осуществлялись под руководством АСТ-Кенигсберг, с местной немецкой диаспорой активно работала СД, но и без воздействия из Германии все прибалтийские правительства проводили крайне правую политику, подогревали национализм и даже не пытались снизить социальную напряженность. После 1935 года из-за возникшей экономической зависимости от рейха германское влияние окончательно перевесило британское и несколько охладило любовь многих прибалтийцев к немцам, вскоре ставшим вести себя в их странах как хозяева.
СССР не мог безучастно относиться к ухудшению отношений с Прибалтийскими государствами, в первую очередь из-за возникшей вследствие этого угрозы его коммуникациям на Балтике. После утраты в 1918 году большинства баз Балтийский флот фактически оказался запертым в Финском заливе, поэтому осенью 1939 года Москва обратилась к Таллинну, Риге и Каунасу с настоятельными предложениями заключить договоры о взаимопомощи. Но по-настоящему СССР внедрился в регион после подписания секретных протоколов к советско-германскому пакту. Согласно договоренности, Латвия и Эстония входили в советскую сферу влияния, а Сталин самочинно присоединил туда же и Литву, чем вызвал немалое раздражение Гитлера. Однако по здравому рассуждению фюрер решил пока не обострять отношения с Москвой, и в 1940 году СССР фактически аннексировал все три государства, сразу же изменив оперативную обстановку в Балтийском бассейне. Вместо резидентур разведки НКВД открыл в них соответствующие управления, теперь уже на своей территории, и это положило конец благоприятному для немцев периоду. Одновременно Советский Союз получил огромное количество автоматически внедренных на его территорию иностранных агентов, причем все они являлись местными жителями и поэтому не нуждались в столь трудном и опасном мероприятии как легализация. Но теперь эти проблемы переходили в ведение не разведки, а контрразведки.
Далее к северу находилась Финляндия, в которой, как и в прибалтийских государствах, в 1935–1938 годах существенно выросло число местных фашистских организаций, а внешняя политика дала заметный крен в сторону Берлина. Страна являлась опорной базой для разведок Франции, Великобритании и Германии, чьи резидентуры работали в направлении СССР и Скандинавии, а также боролись друг с другом. Финская же разведка, как уже указывалось, главным противником считала Советский Союз, спецслужбы которого к этому времени уже отказались от использования членов местной коммунистической партии и перешли в основном на нелегальные формы работы. Финляндия считалась своего рода полигоном для отработки новых принципов построения агентурных сетей, впоследствии распространенных на весь континент.
Эта практика обернулась жестоким провалом, постигшим действовавшую в Хельсинки и Виипури нелегальную резидентуру Разведупра. Центральная сыскная полиция сумела внедрить в нее свою агентуру и 10 октября 1933 года арестовала нелегального резидента Разведупра Марию-Эмму Мартин-Шуль (М. Ю. Шуль-Тылтынь, “Ирена”), ее помощников А. В. Якобсон (“Реми”), Ю. Э. Вяхья (“Руководитель Хейнонен”, “Вилле”), Ф. Я. Клеметти и три группы агентов общим количеством 50 человек. Впоследствии выяснилось, что первопричиной провала стало предательство завербованного финнами бывшего начальника Пункта разведывательных переправ (ПРП) 4-го отдела штаба Ленинградского военного округа А. Г. Утриайнена. Особый отдел ОГПУ разоблачил его еще в 1932 году, но по непостижимой халатности руководство не распорядилось отозвать известных предателю агентов, и те вначале попали под контроль контрразведки, а затем были арестованы. В довершение всего Шуль-Тылтынь проводила на конспиративной квартире встречи с военным атташе СССР в Хельсинки А. Яковлевым и его помощниками, никак не прикрывавшиеся легендой и послужившие дополнительным доказательством фактов шпионажа. Следует также отметить, что, несмотря на разброс арестов по времени, Разведупр упустил возможность эвакуировать в Советский Союз хотя бы наиболее важных агентов. В дальнейшем восстановить утраченные разведывательные позиции оказалось весьма сложно, и провал сказывался на работе еще долго.
Тем временем финские контрразведывательные органы добились высоких показателей в работе, арестовав за период с 13 февраля 1928 по 31 ноября 1939 года 201 иностранных, в основном советских агентов и 2568 иных опасных для безопасности государства лиц. Следует отметить, что к концу рассматриваемого периода уровень работы советских спецслужб в Финляндии также значительно вырос. Из указанных провалившихся агентов 160 были арестованы до 23 апреля 1934 года, и только 41 — за последующие пять лет[240]. В 1931 году сменился начальник военной контрразведки. Вместо полковника Пеюси ее возглавил Густав Эрик Розенстрем, впоследствии изменивший имя на его финский вариант Кууста Раутсуо. Отделение надзора несколько раз укрупнялось, однако совершенно незначительно, численность его центрального аппарата никогда не превышала нескольких десятков человек. В 1928 году органы военной контрразведки стали именоваться VI отделением разведывательного отдела, в 1935 году — Иностранным отделением № 3 (“У-3”), а в 1939 году получили статус Отдела надзора генштаба Оборонительных сил. Отдел состоял из начальника и 25 сотрудников, распределенных по трем подразделениям, во главе каждого из которых стоял подполковник:
— отделение надзора (11 человек) — оперативная и проверочная работа и руководство периферийными подразделениями при гарнизонах в Хельсинки, Тампере, Турку, Вааса, Оулу, Рованиеми, Миккели, Йоэнсуу, Коувола, Виипури, Сортавале и Лаппеенранта, а также группой радиоконтрразведки;
— информационное (юридическое) отделение (7 человек) — юридические и следственные действия, составление заключений по всем оперативным делам;
— отделение цензуры (7 человек) — руководство почтовой, телеграфной, радио и иными видами цензуры в семи цензурных округах, на которые была разделена страна. Внешней контрразведкой ведал Второй (разведывательный) отдел генштаба, начальником которого в 1937 году стал швед, подполковник Ларс Рафаэль Меладур.
Несмотря на заметное усиление органов государственной безопасности Финляндии, советская разведка провела в стране несколько удачных операций. Значительным успехом Разведупра РККА явилось дело сотрудника фотографического центра финской военной разведки Вилхо Армаса Пентикяйнена (агент “35”) — Он в течение нескольких лет успешно снабжал ценными материалами военного атташе СССР в Хельсинки К. К. Восканова и 2 февраля 1933 года ввиду угрозы провала сумел бежать в СССР. Резидентура внешней разведки стремилась освещать обстановку в Финляндии и контролировать действия располагавшихся там эмигрантских организаций. Известный разведчик С. М. Глинский, работавший позднее резидентом в Праге и Париже, возглавлял точку в финской столице и сумел проникнуть в “Братство русской правды” и “Особый русский комитет”, а также приобрел источников в политических кругах Хельсинки. В 1938 году резидент Б. А. Рыбкин (Б. Н. Ярцев) по личному поручению Сталина проводил с правительством Финляндии секретные дипломатические переговоры, однако они окончились провалом, и в 1939 году разразилась печально известная советско-финская “Зимняя война”.
Б. А. Рыбкин
Сложной ситуацией отличалась оперативная обстановка в Румынии. Ее разведка активно работала против СССР, не упуская при этом из виду и весьма недружественную Венгрию. Советский Союз не оставался в долгу и также провел на румынской территории множество акций, самой шумной из которых стала попытка захватить и вывезти из страны невозвращенца и предателя, бывшего резидента ИНО в Стамбуле Г. С. Агабекова. В иностранной прессе она получила название “дела Филомены”.
Агабекову постоянно не хватало средств к существованию, доходы от издания книг быстро закончились, да и не давала покоя авантюристическая натура. Он работал на множество разведок, однако через короткое время истощил свой накопленный информационный потенциал и перестал представлять для них интерес.
Зато интерес ОГПУ к нему не угасал, поскольку, во-первых, на самом высшем уровне было принято решение наказать его так, чтобы другим не было повадно, а во-вторых, следовало обезопасить агентуру ИНО от новых разоблачений перебежчика. Выждав некоторое время для усыпления бдительности бывшего разведчика, Москва направила в Париж группу Я. И. Серебрянского для его похищения или ликвидации, аналогичное задание получил и нелегальный резидент в Италии Е. 11. Мицкевич (“Анатолий”). Еще одна, на первый взгляд, перспективная ловушка неожиданно образовалась в Румынии. Российский эмигрант греческого происхождения Нестор Филия пожелал нелегально вывести из СССР дочь и жену, располагавшую в Швейцарии буквально астрономическим по тем временам состоянием в 100 миллионов франков. Воспользоваться этими средствами в Советском Союзе она, естественно, никак не могла. Сам Филия доступ к ее счету не имел, но нашел нескольких международных авантюристов, взявшихся помочь в этом деле, и обязался оплатить их услуги после доставки женщины в Швейцарию. Среди тех, к кому эмигрант обратился за помощью, оказался агент ОГПУ, доложивший о возникшей ситуации своему руководству. Именно на эту удочку ИНО и попытался выловить Агабекова. К нему через цепочку посредников обратились как к специалисту по тайным операциям, к тому же сохранившему некоторые позиции внутри СССР. Безработный перебежчик с радостью ухватился за представившуюся возможность и попытался организовать вывоз двух женщин через Одессу. Для этого он направился вначале в Варну, однако на полпути был задержан болгарской полицией и выдворен из страны. Неудача несколько обескуражила авантюриста, но он вновь отправился на юг, теперь уже в Румынию. По пути Агабеков, как упоминалось ранее, задержался на 10 дней в Вене, а в январе 1932 года благополучно прибыл в Констанцу, где его уже поджидали нелегалы ОГПУ. В Марселе разведка зафрахтовала греческий сухогруз “Елена Филомена”, семь человек из команды которого являлись сотрудниками ИНО, но опытный разведчик распознал ловушку и два дня подряд отказывался подняться на борт судна. Руководитель группы ОГПУ Г. Алексеев понял, что заманить Агабекова на “Елену Филомену” не удастся, и безрезультатно попытался застрелить его в городе. Чекиста арестовала следившая за ним “сигуранца”, как в обиходе именовалась Центральная служба безопасности государства (СЦСС), с которой Агабеков поделился своими подозрениями. За этим последовали скандал, конфискация судна, арест команды и высылка из страны участвовавшего в авантюре француза А. Лекока и нелегального резидента в Турции Г. Цончева. Попутно оказались проваленными и несколько агентов советской разведки в Бухаресте, Варне и Стамбуле. Дело, однако, этим не закончилось, и в начале 1934 года злополучное судно вновь дало о себе знать. “Совторгфлот” обычным порядком зафрахтовал “Елену Филомену” для перевозки партии леса, капитан же в погашение нанесенных ему два года назад убытков попытался применить залоговое право на груз и продать его с аукциона. Совторгфлот обратился в суд, и прежний скандал разгорелся с новой силой. Поистине, советскую разведку в лице Агабекова буквально преследовал злой рок! Тем сильнее было стремление ОГПУ расквитаться с ним.
А перебежчик все глубже погружался в не сулящие ничего хорошего махинации с секретными службами, ибо ничего другого делать не умел и не желал. Он предложил другому разведчику-невозвращенцу Евгению Думбадзе выманить деньги у румынской разведки, фабрикуя информацию, якобы получаемую им от своей личной агентурной сети в Советском Союзе. Тот не просто отказался, а опубликовал в эмигрантской прессе разоблачительную статью. Полагают, что Думбадзе скомпрометировал Агабекова перед румынами по заданию ИНО, на который продолжал работать. В сентябре 1936 года перебежчик предпринял попытку вернуться в СССР и направил в Москву подробное письмо с признанием своих ошибок и преступлений, а также сообщил всю информацию обо всех иностранных разведках, которую ему удалось собрать за шесть лет. Ответа он не дождался, смертный приговор предателю оставался в силе.
Существуют две версии относительно обстоятельств его гибели, сходящиеся лишь в том, что это произошло в августе 1937 года. Согласно первой из них, боевики ОГПУ убили Агабекова на юге Франции, до неузнаваемости обезобразили его лицо и перетащили тело через испанскую границу, где оно и было обнаружено три месяца спустя. Скорее всего, эта история вымышлена. Трудно поверить, что полиция с уверенностью идентифицировала столь долго пролежавший в жаре изуродованный труп неизвестного человека, никогда официально не въезжавшего в Испанию, к тому же в беспокойных условиях гражданской войны. Вторая, более правдоподобная версия принадлежит Судоплатову, сообщившему, что перебежчика зарезали в одной из парижских квартир некий работавший на НКВД турок (в действительности им был П. И. Тахчианов) и молодой тогда оперативный работник, в будущем начальник нелегальной разведки КГБ СССР А. М. Коротков. Тело в большом чемодане вытащили из дома, увезли из города и утопили в море. В любом случае, где и как погиб Агабеков, с достоверностью не может сказать никто.
В Румынии активно действовал Разведупр, добившийся там немалых успехов, но и терпевший поражения. 10 сентября 1933 года из-за предательства двух заброшенных в страну агентов произошел провал резидентуры одесского Пограничного разведывательного пункта (ПРП) 4-го отдела штаба Украинского военного округа. Особый отдел предупреждал военных об их заведомой ненадежности, однако в 1933 году репутация Разведупра стояла достаточно высоко, и чекисты еще не имели решающего голоса в подобных вопросах. Предупреждение проигнорировали, и совершенно напрасно, поскольку провал оказался весьма чувствительным, особенно из-за совпадения по времени с предательством завербованного румынской разведкой сотрудника ПРП Федотова. К сожалению, и это не послужило для одесских разведчиков должным уроком, поскольку в феврале следующего года их необдуманные действия привели к провалу резидентуры 4-го отдела в Аккермане (ныне Белгород-Днестровский). Преждевременное возобновление связи с законсервированными после предыдущих арестов агентами попало в поле зрения “сигуранцы”, и ее сотрудники сумели одним ударом захватить резидента, девять агентов и радиостанцию. Разгром резидентуры привел к полной потере агентурного аппарата военной разведки в Румынии, на восстановление которого пришлось потратить немало времени и сил. Фактически оперативная работа на этом направлении была отчасти возобновлена лишь с назначением на должность 3-го секретаря посольства СССР в Бухаресте “легального” резидента РУ полковника К. М. Еремина (“Ещенко”), но произошло это лишь перед самой войной, в 1940–1941 годах.
Ухудшение внутреннего положения в Румынии существенно осложнило оперативную обстановку в ней. Политическая напряженность усугублялась жестоким экономическим кризисом и спадом промышленного производства, достигшим к 1932 году 57,7 %. Первым и немедленным следствием этого явились массовые закрытия предприятий и появление безработных, крайне обостривших ситуацию в обществе. Из-за сокращения платежеспособного спроса цены на зерно упали ниже себестоимости его производства и разорили десятки тысяч крестьян, вместе с городскими безработными создавших угрозу политической системе государства. В ответ правительство ужесточило карательный аппарат и приняло закон о жандармерии, значительно расширивший ее права на проведение силовых акций. Проводившаяся политика румынизации ущемляла элементарные интересы национальных меньшинств и немедленно превратила почти треть населения в противников существующего режима. В стране назревала диктатура и закладывались основы для развития фашистского движения. В 1930 году на базе существовавшего с 1927 года “Легиона Архангела Михаила” возникла крайне правая военизированная организация “Железная гвардия”, совершившая ряд террористических актов в отношении лидеров демократических движений и некоторых государственных служащих.
В 1934 году подполковник Виктор Прекоп попытался осуществить заговор по свержению короля Кароля II, но Секретная служба информации вовремя раскрыла и пресекла его. Это весьма подняло авторитет ССИ в глазах короля, являвшегося отнюдь не номинальным монархом, а вполне правоспособным правителем Румынии. Он своей властью значительно увеличил ее бюджетное финансирование и взял под личный контроль выделение установленных средств, а 20 апреля 1934 года утвердил новое положение о ССИ, переводившее ее из состава 2-го бюро генерального штаба вооруженных сил в генеральный секретариат министерства национальной обороны. Эти структурные изменения сопровождались расширением компетенции и полномочий службы и улучшением ее материально-технического и финансового обеспечения. ССИ состояла теперь из Первой секции (внешней информации), Второй секции (контрразведки и внутренней безопасности) и Секретариата. Она стала наиболее авторитетной и влиятельной из всех спецслужб Румынии, остальные же по сравнению с предшествующим периодом не претерпели существенных изменений.
Борьба политических партий и слабость руководства государством оставались главным бичом страны, поэтому Кароль II фактически вынужден был 10 февраля 1938 года упразднить конституцию 1923 года и провозгласить королевскую (“карлистскую”) диктатуру. Практически сразу же он своим указом ввел в действие новую конституцию, зафиксировавшую сосредоточение в руках монарха всей полноты власти, в том числе и права объявления войны и заключения мира без ратификации парламентом. Однако из-за отсутствия в Румынии единой нации и продолжавшейся политики румынизации попытка короля сплотить народ не увенчалась успехом. Путь к развитию фашизма оказался открытым.
2. ЗАПАД
Среди государств Западной Европы регионального масштаба наиболее агрессивными спецслужбами располагала Италия. Хотя со второй половины 1930-х годов страна являлась младшим партнером Германии, ее разведка работала вполне самостоятельно, очень напористо и отказывалась признавать лидерство немцев в своей области. В январе 1934 года Витторио Соньо на посту начальника СИМ сменил будущий начальник генштаба знаменитый Марио Роатта, друг министра иностранных дел и зятя самого дуче Галеаццо Чиано. Под его руководством служба сумела завоевать доверие фашистской партии и удвоила свой бюджет, доведя его до 4 миллионов лир[241]. Новый подход к проблемам разведки потребовал основательно изменить ее структуру. Третий (контрразведывательный) отдел заметно усилился и приобрел новые для него функции внутренней безопасности и политической слежки, а его начальники Джузеппе Пьеке и Санто Эмануэле стали заметными фигурами в итальянской фашистской иерархии. Нужды государственной безопасности обслуживал и вновь созданный отдел прослушивания телефонных переговоров, добавился также традиционный для разведки отдел военных атташе. Именно в период руководства Роатта СИМ пересмотрела свою политику по отношению к Германии. До этого, несмотря на внешнюю дружественность режимов, она активно вела оперативную работу по Третьему рейху. Действовавшие там разветвленные агентурные сети СИМ в значительной степени состояли из местных евреев, поэтому вскоре почти все они оказались уничтоженными вне зависимости от расшифровки их работы на Италию. Итальянцы рассматривали Германию как объект оперативного изучения и обменивались добытой по ней информацией в первую очередь с Францией, а также с Австрией и Венгрией. Однако после прихода к руководству абвером Канариса спецслужбы будущих союзников по Антикоминтерновскому пакту сумели найти общий язык и организовали регулярный обмен добытыми материалами по сопредельным и более отдаленным государствам.
Летом 1936 года Роатта был назначен командиром спешно сформированного для действий в Испании “добровольческого” экспедиционного корпуса, но до сентября он параллельно продолжал возглавлять СИМ. Гражданская война стала обширным полигоном для разведки и весьма способствовала приобретению итальянцами опыта в диверсионной и террористической деятельности. Фашистское правительство увлеклось проведением острых акций не только на испанской, но и на французской территории. Централизованное руководство этим направлением было возложено на туринскую точку СИМ. Кроме того, внутри военной разведки появилась не значившаяся в официальной структуре специальная служба. Факт существования этого подразделения долгое время отрицался, поскольку оно предназначалось для проведения особо деликатных “черных” операций, в том числе направленных против оппозиции внутри страны и за ее пределами. Легальные отделы СИМ ведали изучением состояния вооруженных сил противника, информационно-аналитической работой, контрразведкой, финансами, шифровальной работой, перехватом сообщений и диверсионными операциями. После ухода Роатта разведкой руководил Паоло Анджои (октябрь 1936 — июнь 1937), а затем Донато Трипиччоне (июль 1937 — август 1939), якобы безуспешно пытавшийся умерить агрессивность подчиненной службы. Однако большинство исследователей считают его реформы “косметическими”, указывая, в частности, на сохранение одиозного Санто Эмануэле на влиятельном посту начальника контрразведки. Более того, именно по указанию Трипиччоне область действий внутриполитической секции разведки была распространена за границу, на европейские города со значительной итальянской диаспорой. Ее автономные резидентуры открылись в Базеле, Барселоне, Брюсселе, Вене, Женеве, Лионе, Монако и Париже, в котором располагался центральный комитет коммунистической партии Италии. Фактическая власть Трипиччоне над разведкой была довольно ограничена, поскольку формально ушедший из нее Роатта фактически руководил операциями СИМ не только в течение всего периода испанской войны, но и позднее, уже в должноста начальника генерального штаба.
Как уже указывалось, загранточка ИНО существовала в Италии с 1924 года и работала в довольно благоприятных условиях, в особенности после подписания советско-итальянского договора, в то время являвшегося единственным межгосударственным актом Советского Союза. В названии этого заключенного с откровенно агрессивным фашистским государством пакта присутствовали слова “о дружбе”. В 1933 году резидентуру возглавил П. М. Журавлев (“Макар”). Основная работа проводилась по политической (ПР) и научно-технической (НТР) линиям разведки, причем последнюю с 1936 года осуществляла открытая для этой цели в Милане точка, сотрудники которой специализировались на добывании информации в областях химии, радиотехники, авиации и военного кораблестроения. Дипломатическая разведка, как именовалась тогда линия ПР, достигла основных успехов на германском и польском направлениях. Кроме того, на протяжении семи лет с небольшими перерывами проводилась операция “Почтальон” по перехвату переписки посла Японии в Риме. Приобретение источников в министерстве иностранных дел Италии, военном министерстве, фашистской партии, разведке и министерстве внутренних дел стало приоритетной задачей резидентуры лишь с 1937 года. Чтобы избежать дипломатических осложнений, вербовки в дружественной тогда Италии производились в основном под чужим флагом.
П. М. Журавлев
Одним из направлений разведывательной работы ИНО в Италии являлась разработка Ватикана и расположенных там учреждений. Осуществить это было достаточно трудно, поскольку в окружении Святейшего престола практически отсутствовали русские эмигранты и абсолютно не было коммунистов, что весьма затрудняло создание там агентурного аппарата. И хотя первый из известных агентов ИНО в Ватикане все же имел российское происхождение, его вербовка была произведена исключительно на материальной основе. Родившийся в 1899 году Александр Дубнер работал в Комиссии по России в подчинении кардинала Мишеля д’Эрбиньи на должности комиссара и являлся горячим приверженцем идеи “русификации” католицизма для обеспечения его успешного продвижения в СССР. Он наивно попытался найти сторонников этой теории в Варшаве, однако наткнулся на враждебность и непонимание. Польское руководство отнюдь не стремилось к религиозной общности с традиционным соперником, поэтому результатом переговоров на эту тему стало лишь повышенное внимание к Дубнеру со стороны местной контрразведки. Кроме того, комиссар по России попал в поле зрения ИНО ОГПУ, выяснившего, что католический чиновник не был абсолютно неизвестен в СССР. Вскоре после революции его отца арестовали и отправили отбывать наказание, но в Москве остались француженка-мать Дубнера и его проживавшая в Кремле тетка, невестка видной германской коммунистки Клары Цеткин. Сам молодой Цеткин в это время не хранил супружескую верность и регулярно общался с немкой, предположительно агентом германской разведки. Все эти факты были достаточны для постановки Дубнера на спецучет. Поляки также оказались осведомлены о его родственных связях и отказались выдать ему въездную визу, в результате чего эмиссару Ватикана в 1932 году пришлось возвратиться в Рим. Почти сразу же после этого в Комиссии по России обнаружилась пропажа ряда дипломатических и иных документов, и хотя Дубнера никто не обвинял в этом, он без предупреждения исчез из Ватикана. Естественно, на него немедленно пали все подозрения в шпионаже на СССР, получившие огласку вплоть до публикации в газетах. В действительности же он уехал в Берлин к своему наставнику отцу Эдуарду Герхма-ну, бывшему руководителю неудачной апостольской миссии в России и бывшему советнику нунция в Берлине по советским делам. Немецкий священник весьма удивился неожиданному приезду ученика, заявившего, что прибыл посоветоваться о проблемах своей личной жизни, возникших в ходе неудачной поездки в Польшу. В период краткого пребывания там 33-летний Дубнер познакомился с юной девушкой, на которой вознамерился жениться вопреки данному им обету безбрачия. Естественно, что Герхману нечего было сказать ему по этому поводу, и беглец просто остался жить в Берлине. Но после поджога рейхстага в феврале 1933 года нацисты провели широкие аресты, и решившего покинуть страну Дубнера арестовали на австрийской границе. После двух месяцев пребывания в тюрьме его выпустили и выслали в Ватикан.
Позиция Святейшего престола в этой истории выглядела не лучшим образом. Пресс-служба папы распространила не выдерживающие даже поверхностной проверки утверждения о незначительности пропавших документов и о временном и второстепенном характере работы Дубнера. В конце концов в июле 1933 года бывший сотрудник Комиссии по России вернулся в Рим, откуда по приказу кардинала д’Эрбиньи отправился на покаяние в отдаленный монастырь вплоть до решения папы. В сентябре он внезапно вернулся в Рим и немедленно был взят под наблюдение итальянской полицией, неожиданно для себя обнаружившей настораживающие моменты в его поведении. Сразу же после прибытия в город Дубнер отправился в полпредство СССР и провел там некоторое время. Он снял частную квартиру в столице и объяснял знакомым, что зарабатывает на жизнь работой в библиотеке Института изучения Востока, что было ложью. Бывший сотрудник Комиссии по России вообще не имел легальных средств к существованию и тем более для оплаты наемной квартиры в Риме. Будучи вызван для допроса в политическую полицию, он признался, что посещал советское полпредство с целью получить разрешение на проживание в СССР, но взамен этого ему предложили за вознаграждение поставлять сведения по Ватикану. Итальянские власти вначале собирались проинформировать об этом Святейший престол, однако позднее просто решили выслать бывшего комиссара за пределы страны.
Вся эта история не оставляет сомнений в агентурном характере взаимоотношений Дубнера с советской разведкой, но к осени 1933 года он явно не имел уже никаких разведывательных позиций, способных заинтересовать ее. Совершенно очевидно также, что он не был причастен и к пропаже документов Комиссии по России. В резидентуре ИНО, судя по всему, не особенно огорчились по поводу расшифровки своего источника. Впоследствии он ненадолго осел в Париже, а потом переехал в Прагу, где в период Второй мировой войны работал переводчиком с немецкого для организации принудительного труда вывезенных из СССР рабочих. Весьма вероятно, что одновременно Дубнер работал и на гестапо. После освобождения Праги он был арестован советскими властями, дальнейшая судьба его неизвестна.
С 1932 резидентура ИНО располагала в Комиссии по России еще одним агентом. Им был архивист монсиньор Эдуард Преттнер-Сиппико, в 1948 году уволенный со службы за незаконные финансовые операции. Судя по всему, он был не внедрен в Комиссию, а завербован после расшифровки Дубнера.
М. М. Аксельрод
Более результативной оказалась работа точки ИНО в Риме по итальянскому направлению. Продолжалась работа с источником “Дункан”, но ввиду особой важности этой связи резидент Журавлев настоял на ее передаче в ведение нелегалов. Специально для этой цели в сентябре 1934 года в Рим был направлен еще один из “великих нелегалов”, Моисей Маркович Аксельрод (“Ост”). Этот уроженец Смоленска до 1922 года пребывал в рядах сионистской партии “Поалей Цион”, затем вступил в ВКП(б), а с 1925 года был зачислен в ИНО ОГПУ. Он владел арабским, английским, французским, немецким и итальянскими языками и практически идеально подходил на роль руководителя созданной в Риме нелегальной резидентуры. Точка была крайне компактной и состояла из самого резидента и его помощника и связника, которым являлась работавшая ранее с Игнатием Рейссом (Порецким) нелегал Гертруда Шильдбах (Нойгенбауэр, “Ли”). Принятие Аксельродом в январе 1935 года на связь Константини значительно улучшило работу с агентом. Достаточно сказать, что впервые за все 15 лет у “Дункана” появился руководитель, владевший английским языком и способный самостоятельно оценивать добытые из британского посольства документы. Вначале “Ост”, легализовавшийся по документам на имя Фридриха Кайля, проводил в неделю от двух до трех встреч с Константини. Сотрудничество развивалось абсолютно гладко до произошедшего в феврале 1936 года случая. Один из предоставленных “Дунканом” материалов был опубликован в “Жиорнале д’Италия”, что крайне насторожило резидента и обоснованно заставило его заподозрить источника в работе на СИМ.
Гертруда Шильдбах
Аксельрод предположил, что Константани постоянно обслуживает итальянскую разведку, а на СССР подрабатывает втайне от своего начальства. После беседы агент признался, что действительно несколько раз передавал добытые в посольстве материалы местным спецслужбам, однако уклонился от ответа на вопрос, насколько глубоким и систематическим являлось это сотрудничество. Тогда же он сообщил, что уволился из посольства, но продолжал добывать материалы через своего работающего там же брата Секондо (“Дадли”). Несмотря на существовавшую опасность расшифровки нелегальной резидентуры, после всесторонней оценки ситуации работу с “Дунканом” было все же решено продолжить. Решение оказалось абсолютно верным, источник и в дальнейшем продолжал поставлять огромный объем сведений, а итальянская контрразведка так и не сумела установить факт сотрудничества Константани с СССР. Только в 1936 году он добыл 1239 информационных материалов, из них 473 телеграммы, однако профессиональная работа Аксельрода и московского Центра позволила сохранить этот канал в тайне. Опасность пришла с другой стороны.
Одной из наиболее угрожающих ситуаций в разведке является предательство оперативного работника, располагающего данными об агентурном аппарате, каналах связи и финансирования нелегалов и другими совершенно секретными сведениями. Локализовать его последствия затруднительно, они затрагивают весьма широкий круг людей и операций и в лучшем случае приводят к прекращению агентурной разведки в регионе. Так случилось и с “Дунканом”. Перебежавший в 1937 году в Швейцарии к противнику Рейсс без малейших колебаний “засветил” всех известных ему агентов и нелегалов, в том числе Шильдбах. Стало известно, что женщину разыскивают по всей Европе контрразведки нескольких государств, поэтому и сама нелегальная резидентура, и “Дункан” оказались перед реальной угрозой расшифровки. Аксельрод бросил все имущество и срочно бежал в Москву, причем, как показали дальнейшие события, весьма своевременно. Когда помощник “легального” резидента Марков попытался забрать оставленные “Остом” вещи, он попал на квартире в засаду и, несмотря на дипломатический паспорт, три недели пробыл под арестом. После этого из соображений безопасности пришлось срочно законсервировать даже “легальную” резидентуру. Все ее операции были свернуты вплоть до прибытия в 1939 году нового резидента Д. Г. Федичкина, при котором работа с агентами, в том числе с “Дунканом”, возобновилась и продолжилась вплоть до начала Второй мировой войны.
Практически сразу же после 1 сентября Константани исчез и объявился вновь лишь в 1944 году, когда после занятия Рима союзными войсками там открылась советская миссия. “Дункан” явился к резиденту Н. М. Горшкову и сообщил, что уезжал из страны, а также признался, что все время работал на СИМ за месячный оклад в 4 тысячи лир, однако уверял, что самые важные материалы поставлял исключительно своим советским руководителям. Бывший источник утверждал, что пришел в посольство исключительно из-за захвата англичанами архивов итальянских спецслужб, повлекшего расшифровку его деятельности против британского посольства. Резидент расценил визит как провокационный, но все же распорядился выдать Константани некоторую сумму денег. Итальянец поблагодарил его и исчез на пять лет, после чего появился в посольстве вновь. Он заявил, что за информацию о предвоенном сотрудничестве с советской разведкой СИС предлагает ему 500 тысяч лир, однако при условии получения такой же суммы от СССР он готов сохранять тайну сколь угодно долго. Это переполнило чашу терпения резидента, и контакт с Константани был прекращен навсегда. Судя по всему, ни СИМ, ни какая-либо другая итальянская секретная служба так и не узнала о работе своего агента на Советский Союз. Впоследствии выяснилось, что англичане заподозрили братьев Франческо и Секондо Константани еще в 1937 году, когда Вивиан расследовал дело о краже бриллиантового колье у супруги посла в Риме (“дело Цицерона”). Исчезновение драгоценного украшения из находившегося в канцелярии посольства “красного ящика” для совершенно секретных документов заставило отнестись к этому происшествию значительно серьезнее, нежели к обычному криминальному инциденту. Приглашенный послом и Ванситтартом Вивиан оценил уровень безопасности работы с документами как крайне низкий и в качестве возможных каналов утечки материалов назвал обоих Константани, хотя и не предполагал возможности их работы на СССР. Контрразведчик был почта убежден, что Секондо обслуживает СИМ, и рекомендовал немедленно уволить его, однако этого не произошло. Итальянец проработал в посольстве 21 год и являлся его почта непременным атрибутом, поэтому вместо отстранения от должности в мае 1937 года его вместе с женой пригласили в Лондон в качестве почетного гостя на коронацию Георга VI, причем за счет правительства Великобритании. В дальнейшем к этой теме никогда не возвращались, и она была закрыта.
После 1936 года Италия стала одним из первоочередных объектов для французской разведки, но начало активной заброски агентуры в нее относится к более позднему, предвоенному периоду. С конца 1938 по июль 1939 года итальянские контрразведывательные органы арестовали около 30 агентов СР. Основной причиной столь массовых провалов стала их поспешная подготовка и скоропалительная заброска, не позволявшая создать в стране качественный нелегальный аппарат.
Весьма драматически разворачивались события на севере Европы, когда после венского разгрома 1938 года штаб-квартира британской Континентальной секретной службы была вынужденно переведена в Копенгаген. Ее пребывание там вначале складывалось для англичан вполне удачно, но оказалось крайне недолгим. Дружественные отношения между двумя государствами предопределили комфортные, почта домашние условия работы СИС в датской столице, однако в том же 1938 году эту благоприятную ситуацию разрушила досадная случайность. Местная контрразведка ошибочно приняла английских агентов-диверсантов Петша и Кнуеффкена за немецких и арестовала их по обвинению в шпионаже, а когда истина выяснилась, дело уже получило широкую огласку. Спускать его на тормозах оказалось слишком поздно, и обоих пришлось судить. Как почта все дела о шпионаже, процесс был закрытым, что не помешало абверу добыть информацию о резидентуре СИС. Германская разведка располагала в Копенгагене двумя высокопоставленными агентами, которыми являлись начальник столичной полиции и ответственный чиновник контрразведывательного управления политической полиции Дании. Они имели доступ ко всем материалам следствия и судебного процесса и, естественно, сразу же передавали их своим руководителям. После этого у начальника контрразведывательного подразделения абвера “Секретные связи” Рихарда Протце возникла масштабная идея похитить Петша и Кнуеффкена из тюрьмы, вывезти в Германию и там вытрясти из них все известное им о британской разведке. Дерзкая операция сорвалась, поскольку из неизвестного и поныне источника датчане узнали об этом плане и предусмотрительно решили незамедлительно отправить осужденных морем в Великобританию. Это не обескуражило бывшего моряка Протце. Он предложил послать в нейтральные воды торпедный катер, захватить судно и снять с его борта обоих провалившихся агентов, что привело осторожного Канариса в ужас. Он немедленно запретил эту пиратскую акцию, в результате чего Петш и Кнуеффкен прибыли на место беспрепятственно, а немцам пришлось довольствоваться уже имевшейся у них информацией. На этом история копенгагенской резидентуры не закончилась, однако из-за шумного скандала проводимые с датской территории агентурные операции пришлось свести к минимуму и перевести их основную часть в одну из двух столиц Нидерландов Гаагу.
Компактные, но эффективные голландские спецслужбы традиционно сотрудничали с британцами. К их числу прежде всего относилась возглавляемая полковником ван Ооршотом Служба военной разведки (МИД), организационно представлявшая собой третий отдел генерального штаба и поэтому часто обозначавшаяся как ГС-Ш. Она ведала всеми видами военной разведки, включая войсковую, а агентурной работой занимался ее внешний подотдел, известный как ГС-ША. Гражданские спецслужбы были представлены входившей в состав министерства иностранных дел Службой политической разведки (ПИД) и подчинявшимся министерству внутренних дел Бюро национальной безопасности (БНВ), в составе которого имелась отвечавшая за внутреннюю разведку и контрразведку Секретная разведывательная служба (ГИД). И хотя считается, что бывают дружественные страны, но не бывает дружественных разведок, секретные службы Голландии и Британии связывали многолетние тесные контакты.
Ричард Стивенс
Пэйн Бест
В Гааге располагались две английские резидентуры. Майор Хью Реджинальд Дальтон возглавлял традиционную точку СИС, находившуюся под стандартной “крышей” отдела паспортного контроля (ПКО) британского посольства, а капитан Сигизмунд Пэйн Бест руководил параллельной резидентурой “Z”, скрывавшейся под вывеской частично принадлежавшей ему “Континентал Трейдинг Компани”. 4 сентября 1936 года произошло чрезвычайное происшествие: растративший на любовницу 2896 фунтов из оперативных фондов резидент Дальтон покончил с собой. В течение некоторого времени точку возглавлял его заместитель Монтгомери (“Монти”) Чидсон, однако вскоре из Лондона ему на смену прислали майора Ричарда Стивенса. Мало того, что вновь прибывший резидент не имел опыта соответствующей работы, поскольку ранее занимался пограничной разведкой в Индии и из всех иностранных языков лучше всего владел русским, но вдобавок ему еще и ничего не сообщили о предшествовавшем трагическом событии и не ввели полностью в курс дела по агентурному аппарату резидентуры. Стивенс был лишен возможности контролировать сети главных помощников резидента Адриануса Вринтена и Джека Хупера, а между тем они имели тогда на связи 52 источника.
К этому моменту после арестов в 1936 году в Магдебурге и Гамбурге агентов СИС Г. Гофмана и Р. Ланге подразделение “Секретные связи” установило, что британским резидентом в Голландии являлся Дальтон. Не зная о смерти англичанина, Канарис отправил в Гаагу Протце и его многолетнюю помощницу и любовницу Елену Скродзски, известных в абвере под дружескими прозвищами “дядя Рихард” и “тетя Лена”. Прибытие немцев на место осенью 1937 года не ускользнуло от внимания СИС, но впоследствии оказалось, что это было к худшему.
События в резидентуре тем временем разворачивались неординарно. В Голландию прибыла инспекция СИС в составе полковника Вивиана и начальника финансовой секции Перси Сайкса. По некоторым данным, в ней участвовал также и Клод Дэнси, настоявший на проведении тщательного расследования самоубийства Дальтона. Выяснилось, что майора заставили покончить с собой отнюдь не угрызения совести, а банальный шантаж со стороны Хупера (“Конрад”), добывшего о резиденте много компрометирующего материала. Дальтон не только растратил оперативные фонды, но также и злоупотреблял должностью по прикрытию, торгуя паспортами и британскими визами в Палестину. Разведчик не выдержал соблазна огромных взяток, наперебой предлагаемых людьми, стремившимися уехать от нацистов и опасавшимися не попасть в ограниченные квоты иммиграции. Англичане узнали об этом от голландской контрразведки ГИД, проводившей собственное параллельное расследование самоубийства. Вначале Дэнси предлагал тайно ликвидировать шантажиста, инсценировав его случайное утопление в одном из каналов, но в итоге следственная комиссия все же решила ограничиться простым изгнанием Хупера из штата разведки. Это стало одним из самых опрометчивых решений руководства СИС за все время ее существования, хотя немцы смогли воспользоваться этим просчетом лишь несколько позже, в 1938 году.
Пока же англичане направили проследить за перемещениями Протце одного из своих голландских агентов. Фолькерт Ари ван Коутрик (“Вальбах”) был женат на немке и работал на принадлежащее бывшему следователю министерства юстиции и агенту англичан Вринте-ну частное детективное бюро, представлвшее удобное прикрытие для операций разведки. Опытный контрразведчик немедленно засек не сменявшегося несколько дней подряд непрофессионального наблюдателя и сделал встречный ход. На одном из углов он поставил своего переодетого в полицейскую форму агента, и, проходя мимо него, внезапно набросился на ван Коутрика. Протце начал тащить его к мнимому полицейскому и во всеуслышание возмущался необоснованной слежкой и непонятными приставаниями к честному коммерсанту. В свою очередь, обозлившийся “Вальбах” вслух заявил, что переносить подобные неприглядные сцены за какие-то жалкие, да еще и нерегулярно выплачиваемые двести гульденов в месяц он больше не желает. После этого немец окончательно убедился в принадлежности его “хвоста” к британской разведке и в течение десяти минут перевербовал его за те же ежемесячные двести гульденов, но уже с гарантией регулярных выплат. Ван Коутрик стал очень ценным приобретением абвера и сущим проклятием для англичан, однако, строго говоря, это произошло исключительно из-за их собственной скупости и пренебрежения элементарными требованиями конспирации. Выяснилось, что второстепенный агент “Вальбах” знал в лицо почти всех оперативных офицеров резидентуры, после чего “дядя Рихард” немедленно вызвал из абвера на помощь начальника подотдела наступательной контрразведки Ш“ Ф” Адольфа фон Фельдмана (племянник Канариса). Немцы купили старую баржу и поставили ее в канале напротив расположенного на набережной отдела паспортного контроля — резидентуры СИС, на что англичане совершенно непрофессионально не обратили никакого внимания. Смонтированная в ее рубке кинокамера запечатлевала всех входящих в здание и выходящих из него, и через короткое время в абвере уже располагали портретами практически всего опознанного ван Коутриком персонала резидентуры.
Тем временем Хупер уехал в Роттердам и тихо проживал там без каких-либо средств к существованию. В продолжение цепи дилетантских действий англичан, ван Коутрик каким-то образом оказался посвящен в историю с шантажом и увольнением, которую не замедлил изложить новым работодателям. Протце немедленно понял, что здесь стоит постараться, и бросил все силы на поиски уволенного британского разведчика. В свою очередь, спохватившийся Дэнси тоже приказал отыскать его, но безуспешно. Ван Коутрик опередил англичан и представил Хупера специально прибывшим из Германии для вербовки Адольфу фон Фельдману и Герману Гискесу, в дальнейшем прославившемуся своей знаменитой контрразведывательной операцией “Нордполь” (“Северный полюс”). Бывшего заместителя резидента не пришлось долго уговаривать, поскольку немцы хорошо оплачивали предательство, а каких-либо моральных тормозов разведчик-шантажист, естественно, не имел. После выдачи большой группы агентов Хупер, казалось, иссяк и не давал больше интересной информации, однако Гискес интуитивно чувствовал, что свою козырную карту тот еще не выложил. Так и оказалось. После усиления давления Хупер за дополнительные десять тысяч гульденов раскрыл важнейшего агента СИС в Германии, с 1919 года работавшего на англичан под псевдонимом “Доктор К”. Им оказался Отто Крюгер — руководитель консультировавшей германский военно-морской флот фирмы, видная фигура среди немецких промышленников. По иронии судьбы, он был довольно близким другом самого Протце, который опасался возможной провокации и потому воспринял эту информацию с большой осторожностью. В рейхе установленное за Крюгером длительное и тщательное наблюдение не выявило ничего подозрительного, однако после выезда в Голландию “Доктор К” стал менее осмотрителен. Он позволил себе оставить в гостиничном номере компрометирующие бумаги, обнаруженные немцами при негласном обыске. После развеявшей последнюю тень сомнения фиксации встречи Крюгера с заместителем резидента СИС капитаном Хендриксом (А. де Фремери, “Ян”) он был арестован в Гамбурге 7 июля 1939 года. На первых же допросах выяснилось, что работа “Доктора К” сделала техническую политику Германии в области морских вооружений абсолютно “прозрачной” для англичан. Спустя несколько дней после начала Второй мировой войны, 4 сентября 1939 года, Крюгер покончил с собой в тюремной камере.
Перед самой войной англичане все-таки восстановили контакт с “Конрадом” и работали с ним, не догадываясь о его связях с абвером. В 1940 году он уехал в Лондон, и Вивиан даже планировал послать его обратно в Европу для использования в качестве двойного агента, поскольку Хупер осторожно рассказал в СИС о подходе к нему немцев, скромно умолчав о его результатах. Однако оперативная игра не состоялась, поскольку этому категорически воспротивился подозрительный Дэнси. Больше разведка с “Конрадом” не работала.
В Нидерландах с мая 1938 года действовал весьма результативный британский агент. Им являлся секретарь посольства Германии в Гааге Вольфганг цу Путлиц, принадлежавший к старинному дворянскому роду и с презрением относившийся к нацистским нуворишам. Англичане завербовали его в июне 1934 года во время работы в Лондоне по наводке известного своими антинацистскими убеждениями пресс-атташе германского посольства Ионы Устинова. Пресс-атташе представил своего протеже Роберту Ванситтарту, а тот сориентировал МИ-5 на перспективную вербовку немца. Перед тем, как Устинов перебежал к англичанам и стал сотрудничать с британской контрразведкой на официальной основе, он позаботился об укреплении позиций Путлица в посольстве и настоял на его вступлении в НСДАП. С мая 1938 года ввиду перевода в Гаагу немец вышел из сферы действия Службы безопасности и был передан на связь местной резидентуре СИС. Он снабжал англичан добротной информацией, получаемой от посла, графа Зех-Бюркерсрода. Перед самой оккупацией Нидерландов Протце убедился в наличии в германском консульстве британского агента и постепенно начал сжимать вокруг него кольцо. Когда он окончательно установил, что им является именно Путлиц, то под большим секретом сообщил об этом послу и попросил его без ведома контрразведки никаких действий не предпринимать. Отлучившись из Гааги на совещание в Амстердам, по возвращении он обнаружил, что секретарь исчез, поскольку посол счел полученную от Протце историю полной нелепицей и рассказал об этом самому подозреваемому. Англичане немедленно прислали для эвакуации своего агента легкий самолет, однако гомосексуалист Путлиц наотрез отказывался лететь без своего друга. О его прибытии СИС не договаривалась с министерством внутренних дел, но вопрос в конечном счете решился положительно, и в Лондон прилетел и второй незапланированный иммигрант.
На севере континентальной Европы действовала еще одна весьма специфическая секретная служба, официальное прикрытие которой именовалось Международным союзом моряков, в обиходе “Лигой Волльвебера”. Ее возглавлял Эрнст Волльвебер, коммунист, бывший член прусского парламента и депутат от коммунистов в последний догитлеровский состав рейхстага. Внешне он отошел от партийной деятельности, но фактически остался членом Западно-Европейского бюро Коминтерна со штаб-квартирой в Копенгагене, куда перебрался из Германии, оставив на родине небольшую агентурную сеть. В 1933 году Волльвебер был принят на службу в ОГПУ и организовал в Копенгагене союз моряков, отделения которого в виде международных клубов открылись в основных портах Западной Европы и в некоторых точках Северной и Южной Америки. Главные из них располагались в Гамбурге, Бремене, Данциге, Роттердаме, Амстердаме, Копенгагене, Осло, Риге и Таллинне. Эти клубы часто служили прикрытием для агентурных и диверсионных операций сети Волльвебера, осуществляли связь, обеспечивали агентурный аппарат оперативной техникой и документацией, а гамбургская группа, кроме того, собирала информацию о дислокации и перемещении судов и грузов в порту. Лига занималась и контрразведкой. Так, при участии Волльвебера один из руководителей контрразведки германской компартии М. Аватин выследил в Копенгагене шпионившего в пользу немцев участника убийства Розы Люксембург Хорста фон Пфлук-Гартунга. Сложным путем через англичан его выдали датчанам, которые после этого с подачи Аватина и Волльвебера арестовали на своей территории еще 30 германских агентов.
Впервые Лигу заподозрила в нелегальной деятельности в 1933 году голландская контрразведка. К этому моменту ее агенты уже организовали поджоги и взрывы на нескольких судах, кроме того, осталась недоказанной их причастность еще к ряду диверсий сомнительного происхождения. С началом гражданской войны в Испании в 1936 году размах операций увеличился, а их направленность стала более определенной. Лига (фактически диверсионная резидентура) не ограничивала свои действия морскими объектами и даже осуществила акты саботажа на сетях электроснабжения шведских рудников, сырье с которых поставлялось в Германию. В 1937 году произошел провал ее агентуры в рейхе, 12 членов сети были арестованы гестапо и впоследствии казнены. В 1938 году из-за ареста НКВД многих сотрудников внешней разведки связь Лиги с Москвой прервалась на полгода, но затем возобновилась вновь. Талантливый конспиратор Волльвебер вовремя сумел понять необходимость обособления своей резидентуры от других точек, но в итоге и это не спасло его от провала. В 1940 году агентурная сеть Лиги была разгромлена, а ее руководитель с датским паспортом на имя Фрица Келлера попал в шведскую тюрьму, где подвергся серьезной опасности. Узнавшие об аресте мнимого датчанина и идентафицировавшие его немцы стали требовать выдачи заключенного как гражданина Германии, совершившего преступления против германских граждан и имущества. Шведское правительство оказалось в сложном положении, однако Волльвебер заявил, что является советским гражданином, а посол СССР в Швеции А. М. Коллонтай подтвердила это. Вскоре она представила доказательство своих слов в виде выписанного на его имя советского паспорта, который вручил ему резидент НКВД в Стокгольме Е. Т. Синицын (“Елисеев”), и вопрос о выдаче отпал. Волльвебер оставался в шведе-кой тюрьме до 1944 года, после освобождения уехал в Москву, а впоследствии стал первым министром госбезопасности Германской демократической республики. Долго на этом посту ему пробыть не удалось, в 1957 году из-за внутрипартийных интриг он был смещен “за вредные взгляды в период обострения классовой борьбы” и заменен Эрихом Мильке, изобретателем печально известного понятия “идеологическая диверсия”.
Нейтральная Швейцария представляла для шпионажа значительно лучшие перспективы, нежели спокойные североевропейские страны. Тем более удивительным является отсутствие в ней до второй половины 1930-х годов серьезной инфраструктуры и позиций разведок ведущих государств, за исключением Италии и Германии. Швейцарские резидентуры СИС были слабы, а точка в Берне вообще находилась в зачаточном состоянии и фактически приступила к работе только после вторжения вермахта в Голландию в 1940 году. Разведупр РККА тоже далеко не сразу сумел развернуть деятельность в столь заманчивом регионе, а внешняя разведка НКВД отстала и от него. Возможно, это объяснялось опасениями полной изоляции страны в случае начала европейской войны и нарушения связи резидентуры с Центром, лишающего загранточку полезности в самый критический момент. Однако если о соображениях руководителей советских разведывательных органов можно лишь догадываться, то мнение Канариса на этот счет известно абсолютно точно. Адмирал придерживался именно такой точки зрения и без колебаний отнес КО-Швейцария к числу временных резидентур абвера. Надо сказать, что СД-аусланд сумела оценить оперативную и политическую ситуацию значительно лучше своих военных коллег и довольно прочно закрепилась в стране. Правда, первые попытки СД насадить свою агентуру в Альпийской республике были весьма неуклюжими. Бригадефюрер СС Ноет направил туда нескольких офицеров, основной задачей которых являлось фактическое создание “швейцарских СС”, что встретило резкую реакцию Берна и существенно подорвало репутацию рейха. Иначе действовал Гейдрих. Он всегда интересовался проникновением в мир финансовых операций, закрытых торговых контрактов и тайной деятельности банков, поэтому сразу же обратил внимание на Берн, Цюрих и Женеву. Вероятно, в этот период СД была единственной разведкой, которую интересовала сама Швейцария, а не только удобство работы с ее территории против третьих стран. Приобретенные службой безопасности позиции обеспечили проведение в будущем весьма деликатных операций с золотом и другими активами НСДАП и РСХА.
Со Швейцарией связана одна из первых и наиболее скандальных акций нацистских спецслужб. Эмигрировавший в Великобританию журналист-антифашист и сотрудник “Вельт-бюне” Бертольд Якоб выпустил в одном из английских издательств книгу о вермахте с удивительно точным описанием его структуры и дислокации частей, перечислением и характеристиками их командиров, а также другими, не менее интересными подробностями. Немцы весьма встревожились и решили установить каналы утечки этой информации. В 1937 году сотрудник гестапо Ганс Веземан выманил эмигранта в Базель под привлекательным предлогом приготовлений к выпуску антифашистского еженедельника, часть тиража которого должна была нелегально переправляться через швейцарско-германскую границу. Веземан и его помощники напоили журналиста снотворными препаратами и в бессознательном состоянии тайно вывезли на территорию рейха, где на допросах Якоб подробно объяснил свой метод работы с открытыми источниками информации. Он не использовал ни одного агента, но скрупулезно обрабатывал все журнальные и газетные публикации и проявил себя талантливым аналитиком, причем невольно оказал нацистской разведке большую услугу, показав ей многие нюансы информационно-аналитической работы. К счастью, история с похищением на этом не закончилась. Жена Якоба поняла, что муж попал в беду, и притом точно знала, в какую именно, поэтому немедленно обратилась к общественности с заявлением о грубом нарушении немцами суверенитета Швейцарской Конфедерации. Вмешалось правительство, пригрозившее Международным судом в Гааге, и через шесть месяцев измученный и напуганный журналист вернулся домой. Гитлер в те годы еще не рисковал слишком откровенно попирать международные нормы, поэтому Якобу посчастливилось стать одним из немногих противников нацистского режима, вышедших из гестапо без особых потерь. Уверенный в своей безнаказанности Веземан даже не попытался скрыться и был арестован, но швейцарский суд обошелся с ним достаточно мягко и приговорил к четырем годам тюремного заключения, из которых он отсидел лишь два. Так сравнительно бескровно окончилась эта история.
На фоне немцев спецслужбы других государств выглядели намного скромнее. В конце 1930-х годов СИС располагала в Швейцарии несколькими резидентурами и подрезидентурами. В Цюрихе и Берне находились бюро паспортного контроля, а в Базеле и Женеве — точки сети “Z”, возглавляемые соответственно Эктоном Варнеллом и будущим исполнительным директором СОЕ Фрэнком Нельсоном. Об уровне их работы красноречиво свидетельствует техническое оснащение резидентур, не имевших возможности поддерживать радиообмен с центром. Единственная станция имелась только в Берне, но она была не передающей, а лишь работала на прием сообщений из Лондона. Швейцария приобрела особенное значение после разгрома австрийской сети СИС и ареста резидента Кендрика, поэтому полковник Дэнси лично курировал все операции в стране, не допуская вмешательства конкурентов. Однако, несмотря на это, никакими особенными успехами в предвоенный период англичане похвастаться не могли и ограничивались рутинной работой по приобретению не слишком важных источников.
Достаточно уверенно чувствовала себя в Швейцарии чехословацкая разведка. Ее резидентуру в Цюрихе (“Кази”) с 1937 года возглавлял капитан, впоследствии майор Карел Седлачек (“Томас Зельцингер”), работавший под прикрытием корреспондента пражской газеты “Народны листы”. Благоприятная обстановка во многом объяснялась прекрасными личными и служебными взаимоотношениями полковника Моравца с начальником швейцарской военной разведки подполковником Роже Массоном. Зимой 1934–1935 годов остро нуждавшийся в деньгах майор германского генерального штаба предложил чехословацкой разведке поставлять документальную информацию об организации люфтваффе, боевом расписании, графике формирования новых летных частей, дислокации штабов, программе строительства аэродромов и новых типах самолетов. Он запросил единовременное вознаграждение в 50 тысяч рейхсмарок и после достижения договоренности с лично прибывшим Моравцем открыл ему свою фамилию — Зальм. Новый агент 2-го отдела получил конспиративный адрес для переписки и обозначение А-52. Он стал прекрасным источником и встречался с Моравцем еще. дважды, получив от него в общей сложности сумму, эквивалентную 90 тысячам долларов США, однако осенью 1936 года германская контрразведка разоблачила предателя, и тот был казнен.
Разведывательные службы СССР стали всерьез заниматься Швейцарией лишь со второй половины 1930-х годов. Объективные причины такого пренебрежения к этой стране заключались в том, что она не являлась потенциальным противником Советского Союза, имела нейтральный и внеблоковый статус, не обладала серьезным научно-техническим и военно-техническим потенциалом и не предоставляла свою территорию для размещения эмигрантских организаций в сколько-нибудь заметном масштабе. Имелась и субъективная причина позднего освоения Швейцарии. После убийства Морисом Конради 10 мая 1923 года полпреда РСФСР и УССР в Италии В. В. Воровского, возглавлявшего советскую делегацию на международной конференции по Ближнему Востоку в Аозанне, Москва разорвала дипломатические отношения с Берном. Через десять дней после террористического акта СНК издал декрет “О бойкоте Швейцарии”, в результате которого дипломатические учреждения СССР отсутствовали в стране до 1946 года. Это обстоятельство полностью исключило возможность ведения на территории Швейцарии разведки с “легальных” позиций и крайне осложнило организацию нелегальных операций. Безусловно, это не означает, что в 1920-х — первой половине 1930-х годов советская разведка вообще не присутствовала в регионе. С Берном, в частности, связана одна из примечательных страниц деятельности известного разведчика Д. А. Быстролетова (“Андрей”, “Ганс”). В 1928 году в советское полпредство в Париже обратился инициативник, за 200 тысяч франков предложивший продать итальянский дипломатический шифр и согласившийся на сутки оставить шифровальную книгу для проверки ее подлинности. Эксперты резидентуры быстро установили, что шифр был и в самом деле настоящим, но слабо разобравшиеся в ситуации разведчики решили сэкономить для страны валюту. Они перефотографировали книгу, а явившегося за получением денег посетителя просто выгнали, причем никто даже не удосужился хотя бы проследить за ним и установить его личность. “Легальный” резидент Янович с гордостью доложил в Центр об удачной операции и получил поощрение, однако радость длилась недолго. Вскоре итальянцы сменили шифр, и их дипломатическая переписка стала столь же недосягаема, как и раньше. Эту историю частично описал в своей опубликованной на Западе книге дипломат-невозвращенец Г. 3. Беседовский, после чего о ней узнал сам Сталин, распорядившийся найти неустановленного посетителя в срок не более шести месяцев. Строго говоря, задача обнаружения в Европе в 1928 году человека по приблизительному словесному портрету являлась практически неразрешимой. Вероятно, именно поэтому ее поручили Быстролетову, обратившему внимание на описанные Яновичем явно горный загар инициативника и некоторые другие детали его внешности. Разведчик предположил, что такая комбинация признаков может соответствовать итальянцу, регулярно отдыхающему на горных курортах. Кроме того, “Андрей” полагал, что искомый объект как-то связан с международными организациями. В комплексе все это позволяло с некоторой долей вероятности искать его в Женеве, что, как ни странно, увенчалось успехом. Два месяца спустя разведчик обнаружил там исчезнувшего посетителя полпредства СССР, оказавшегося итальянцем, бывшим офицером швейцарской армии Джованни де Ри (“Росси”), и завербовал его под флагом работающего на японскую разведку американца. Первой добычей нового агента стали две серии шифров. Работа с ним оказалась трудной, однажды “Росси” даже попытался убить своего руководителя, и лишь самообладание и стечение благоприятных обстоятельств помогли Быстролетову взять ситуацию под контроль. Через некоторое время выяснились любопытные подробности. Оказалось, что в действительности шифрами итальянского МИД торговал сам министр иностранных дел граф Галеаццо Чиано де Кортеллаццо. Его негласный эмиссар под видом американца объезжал вначале посольства великих держав, которым назначал цену в 100 тысяч долларов, затем второстепенные миссии, где несколько снижал цену, а затем всех оставшихся, с которых запрашивал уже всего по 10 тысяч. Прекрасно налаженная система позволяла регулярно продавать шифры, затем заменявшиеся новыми и вновь продававшимися в том же порядке тем же самым потребителям. Бизнес действовал бесперебойно.
Д. А. Быстролетов
Быстролетов специализировался именно на компрометации шифров и кодов и сделал в этой области больше, чем какой-либо другой советский нелегал. Работе помогала его способность выглядеть своим в самом аристократическом обществе, чего явно недоставало очень многим советским разведчикам. Светские навыки не прививались Быстролетову в зрелом возрасте, а были выработаны в раннем детстве и потому носили естественный характер. Он воспитывался в петербургской аристократической семье графини де Корваль, в той или иной степени владел 22 языками, писал стихи, хорошо рисовал. Возможно, в рассматриваемый период он являлся самым широко и разносторонне образованным человеком в системе советской госбезопасности. Наружность молодого красавца нередко использовалась им для обольщения нужных женщин, но чаще по легенде прикрытия он играл роль аристократа из какой-либо европейской страны. Собственно, по отцу Дмитрий Александрович Быстролетов и в самом деле был графом, побочным сыном А. Н. Толстого (родственника известного писателя), а фамилию взял от матери, хотя существует и другая версия, согласно которой его отцом был обычный сельский школьный учитель. С молодых лет будущий разведчик вел полную приключений жизнь. После двухлетнего обучения в Морском кадетском корпусе в Севастополе он в 16-летнем возрасте успел принять участие в десантных операциях Черноморского флота, а в 1919 году, после окончания Анапской мореходной школы и дезертирства из флота Добровольческой армии А. И. Деникина, эмигрировал в Турцию. Несколько раз Быстролетов нелегально проникал на родину и вновь покидал ее, преимущественно в составе экипажей судов загранплавания. В эмиграции он продолжил свое образование, вначале в колледже для европейцев-христиан в Константинополе, а затем в Пражском университете. Позднее Быстролетов получил в нем степень доктора права, в Цюрихском университете — степень доктора медицины, а также прослушал курсы в академиях художеств Парижа и Берлина.
Во время учебы в университете способный молодой человек привлек внимание ОГПУ и был вначале привлечен к агентурной работе, а затем, после беседы с А. X. Артузовым и М. С. Горбом, зачислен в штат сотрудников. Чехословакию ему пришлось покинуть после неудачного вербовочного подхода к техническому секретарю Чешского союза промышленников, причем виновен в этом был не начинающий разведчик, а недостаточно продумавший ситуацию резидент Голст (“Семен”). Затем Быстролетов поступил в распоряжение берлинской резидентуры и работал во множестве стран Европы по документам венгерского графа Лайоша Перелли, чеха Иозефа Сверны, грека Александра Халласа, английского графа Роберта Гренвиля и другим.
Подобно большинству “великих нелегалов”, его судьба печальна. Быстролетова отозвали в Москву и обвинили в сотрудничестве с иностранной разведкой. На допросах следователи избивали его так, что кишки выпали из брюшины под кожу, а обломки ребер повредили легкие, после чего чудом выжившего и ставшего инвалидом человека отправили в лагеря. Там Быстролетов, к всеобщему удивлению, не умер, а в 1947 году потребовался руководству госбезопасности. Министр МГБ В. С. Абакумов предложил ему вернуться в кадры разведки, но заключенный согласился на это только при условии полной реабилитации. Подобная принципиальность оказалась совершенно бесперспективной и, мало того, губительной. Быстролетова заключили в одиночную камеру, где он приобрел тяжелый психоз, а затем возвратили в лагерь. В 1954 году его досрочно освободили из-за психического заболевания, временной слепоты и двух параличей, На воле Быстролетов слегка оправился, однако жил в очень тяжелых условиях. Несмотря на реабилитацию в 1956 (по другим сведениям, в 1955) году, КГБ не только отказал ему в пенсии, но даже не вернул изъятые документы об образовании. Позднее бывший легендарный разведчик работал языковым редактором в издательстве на нищенскую зарплату, сумел опубликовать несколько книг и умер в бедности в 1975 году, имея в послужном списке 11 лет нелегальных операций и 16 лет лагерей.
Контакт с де Ри помог Быстролетову выйти на его коллегу из СР, уже упоминавшегося Родольфа Лемуана. Этот урожденный немец и сын берлинского ювелира, названный при рождении Рудольфом Штальманом, с 1918 года работал на французскую разведку под псевдонимом “Рекс” и специализировался на добывании шифров и кодов. Затем Быстролетов передал Лемуана на связь Игнатию Рейссу (“Раймонд”) и полностью сосредоточился на работе с Эрнстом Олдхамом (“Арно”). Рейсс, представленный “Рексу” как офицер американской военной разведки, под этим прикрытием попытался наладить с французами обмен информацией по Германии. В ноябре 1933 года Лемуан, именовавшийся в оперативной переписке “Иосифом”, познакомил Рейсса с главным криптографом французской разведки Густавом Бертраном. “Американец” предложил к обмену некоторые латиноамериканские шифры, но французу больше нужны были европейские. Вскоре “Раймонд”, рассчитывая вызвать у Лемуана замешательство и шантажировать его, раскрыл перед ним свою принадлежность к оперативному аппарату ОГПУ. “Иосифа” совершенно не смутило это обстоятельство, и замысел Рейсса не сработал. Конечным результатом контакта с СР явилось получение итальянского шифра и некоторой информации по Чехословакии и Венгрии.
После 1935 года игнорировать Швейцарию с разведывательной точки зрения стало уже невозможно, и в ней начали появляться первые советские нелегалы. Внешняя разведка периодически использовала Конфедерацию для встреч с работавшими в третьих странах агентами, но вывод агентуры на глубокое оседание и закрепление первой начала военная разведка. Известен факт работы нелегальной резидентуры РУ РККА в главе с прибывшей в Женеву в 1936 году известной разведчицей М. И. Поляковой (“Гизела”, “Вера”, “Милдред”). Она легализовалась по британскому паспорту на имя Маргарет Ли и достигла неплохих результатов в приобретении источников, в первую очередь по линии военно-технической разведки. Полякова установила первый контакт с Рашель Дюбендорфер (будущая “Сисси”) и привлекла ее к сотрудничеству, хотя не исключено, что та уже работала на СССР и была завербована Анри Робинсоном. Историки затрудняются в вынесении конечного суждения о том, какая из версий соответствует действительности. Вообще, сведения о швейцарских агентурных сетях советской военной разведки весьма противоречивы и крайне скудно документированы в открытых источниках. Несмотря на это, их деятельность привлекала и привлекает пристальное внимание огромного количества исследователей, в значительной степени опирающихся на собственные домыслы и логические построения. В значительной степени это связано и с недостоверностью мемуаров некоторых видных участников событий (Радо, Фут, Кучински), еще более усиливающей степень неопределенности. Тем не менее, некоторые основные суждения о швейцарском нелегальном аппарате РУ/ГРУ РККА вынести все же можно.
Полякова пребывала в Женеве с 1936 по 1937 годы. В это же время, в августе 1936 года в этом городе появился венгр-коммунист, видный географ и картограф и один из самых результативных разведчиков Второй мировой войны Шандор Радо (“Альберт”), в 1934 году привлеченный к работе лично начальником IV (разведывательного) управления РККА Урицким и его заместителем Артузовым.
Будущий резидент родился в 1899 году в богатой еврейской семье и еще в период обучения в гимназии вступил в социалистический кружок. В ноябре 1918 года он одним стал из первых членов коммунистической партии Венгрии и активно участвовал в революции 1918–1919 годов. После ее поражения Радо эмигрировал в Австрию, а оттуда перебрался в Германию, и в университете Иены из правоведа переквалифицировался в географа и картографа. Одновременно он продолжал активную революционную деятельность в тесном контакте с Карлом Либкнехтом и Розой Люксембург. В конце 1919 года Радо прибыл в Москву, где принимал участие во II конгрессе Коминтерна, в том числе под непосредственным руководством его председателя Зиновьева. По некоторым данным, приблизительно тогда же он установил первые отношения с советской военной разведкой и выполнял ее поручения в Швеции и Австрии, а после окончания обучения в университете Иены в 1925 году — и в других странах Европы. Однако точных данных на этот счет не имеется, и более вероятно, что Радо выполнял там поручения ИККИ. После прихода к власти НСДАП он покинул Германию, в которой проживал в течение последнего времени, и перебрался в Париж. Там в 1933 году он на советские средства открыл пресс-агентство “Инпресс”, специализировавшееся на картах и географических сведениях в привязке к текущему развитию событий в мире. Три года спустя Радо приехал в СССР, где попытался получить согласие на отход от разведывательной работы, но безрезультатно. Взамен ему настоятельно предложили вернуться во Францию, закрыть нерентабельное агентство и принять иное задание.
Первоначально Радо планировался на оседание в Бельгии, однако из-за отказа брюссельских властей предоставить ему вид на жительство он вынужденно перебрался в Женеву, открыл там первое, по его собственной оценке, современное картографическое агентство “Геопресс” и даже аккредитовался в качестве официального картографа при Аиге Наций. Первое время он работал под руководством нелегального резидента РУ во Франции Л. А. Анулова (настоящая фамилия Московичи, Акулов, “Костя”), имевшего на связи источники в Швейцарии. Этот достаточно опытный разведчик был известен Радо под псевдонимом “Коля” и оказал ему помощь на начальном этапе работы, но вскоре был отозван в Советский Союз, награжден там орденом Ленина и почти сразу же отправлен в лагеря до 1955 года.
Ввиду этих событий в апреле 1938 года заметно укрепивший свое положение Радо возглавил нелегальную резидентуру под прозрачным псевдонимом “Дора” и принял на связь группу источников. Кодовое имя “Альберт” использовалось им в оперативных целях и для подписи радиограмм, до конца 1940 года направлявшихся в Центр через передатчик “Сони” (Урсула Кучински, Хамбургер, Бертон, литературный псевдоним — Рут Вернер). Его опыт коммунистической подпольной работы не мог заменить специальную разведывательную подготовку, поэтому резидент испытывал в работе большие трудности. Первоначально он располагал всего одним, зато довольно результативным агентом по имени Отто Пюнтер (“Пакбо”), который являлся журналистом, директором и владельцем бернского информационного агентства “Инса”, а работать на Разведупр начал после поездки в Испанию, где его привлек к сотрудничеству вербовщик “Карло”. В сроках его привлечения к деятельности резидентуры “Дора” имеется некоторая нестыковка. В одной из радиограмм в Центр от 15 июля 1942 года Радо упоминает о новом источнике информации “Пакбо”, привлеченном в начале апреля того же года. Однако Пюнтер, без сомнения, работал с “Альбертом” еще до нападения Германии на СССР. В настоящее время автор не имеет данных, позволяющих понять причину такого странного утверждения резидента.
Агент-групповод Пюнтер располагал значительной сетью собственных источников, не подозревавших, что предоставляемые ими материалы используются не столько в журналистике, сколько в разведке. Интересна расшифровка псевдонима “Пакбо”, по мнению некоторых, означающая “партийная канцелярия Бормана”. Приверженцы этой версии полагают, что часть своей информации Пюнтер черпал именно оттуда, но такая трактовка весьма сомнительна. Значительно более правдоподобным представляется объяснение самого “Пакбо”, согласно которому его псевдоним представляет собой аббревиатуру названий городов, в которых работали его источники: Понтрезино/Пошкаво, Арт-Голдо, Кройцлинген, Берн/Базель и Орселина (другой вариант: Понтрезино, Аарау, Кройцлинген, Берн и Ор-селина). Следует, однако, учесть, что ко всем относящимся к “Пакбо” сведениям следует подходить с крайней осторожностью, поскольку значительная часть его утверждений являла собой преувеличения или измышления. Зато он умалчивал о таком существенном факторе, как собственная связь со швейцарской военной разведкой, позволявшая групповоду чувствовать себя достаточно спокойно и уверенно.
Урсула Кучински
Постепенно агентурный аппарат “Доры” развивался. Информацию по итальянской армии, ВВС и ВМС, поставкам вооружения в Испанию, военной и кораблестроительной промышленности Италии поставлял источник “Габель”, по Германии — источник “Пуассон”, имелись и некоторые другие агенты, однако основные достижения Радо были еще далеко впереди. Самым слабым местом точки была ее связь с Центром, которая осуществлялась через Париж и мгновенно оборвалась 29 августа 1939 года, после закрытия Швейцарией своих границ из-за опасной близости войны. Резервный передатчик резидентуры оказался бесполезен из-за отсутствия шифров и радиста, поскольку Центр рассматривал “Дору” как резервную сеть, не особенно загружал ее заданиями, но и соответственно слабо укомплектовывал. Связь с Москвой возобновилась в декабре, после прибытия из СССР Урсулы (“Соня”).
Ранее она работала с Зорге в Китае и в 1935 году едва успела уехать оттуда перед самым арестом, а два года спустя была направлена в длительную спецкомандировку в Польшу и Данциг. В Швейцарии “Соня” появилась в 1938 году вместе с М. И. Поляковой в рамках осуществления плана по развертыванию резервной радиосети военной разведки на случай войны с Германией и прекращения работы действовавших в мирное время каналов связи. В ее группу входили:
— агент-радист Александр Аллен Фут (“Джим”), позднее перешел к англичанам;
— Жюль Хумберт-Дроз из Швейцарской рабочей партии, обеспечивавший контакты с ежедневно пересекавшими германскую границу немецкими рабочими;
— полицейский чиновник из Базеля Макс Хабьянич, поставлявший чистые бланки швейцарских паспортов;
— служащая фирмы по трудоустройству, курьер сети Анна Мюллер.
В предвоенный период в Швейцарии существовала еще одна нелегальная резидентура РУ РККА, тоже не имевшая радиопередатчика и использовавшая курьерскую связь. Ее возглавляла уже упоминавшаяся коммунистка Рашель Дюбендорфер (“Сисси”) — иммигрантка из Германии, сумевшая закрепиться, легализовать свое пребывание в стране и поступить на работу в Международное бюро труда (ИЛО) при Лиге Наций. Первоначально резидентура находилась на магистральной связи с Центром, а с 1940 года стала подразделением “Доры”, но сохранила собственный шифр. Важнейшими агентами “Сисси” были Александр Абрамсон (“Мариус”), Пауль Бетхер (“Пауль”, “Ганс Заальбах”) и Христиан Шнайдер (“Тейлор”). Абрамсон работал в отделе прессы ИЛО и извлекал немало полезной информации из своих широчайших контактов. Кроме того, в служебном сейфе он хранил некоторые материалы резидентуры и постоянно ссужал Дюбендорфер деньгами, поскольку Центр финансировал резидентуру крайне нерегулярно. Бетхер являлся фактическим мужем “Сисси”, но не сумел, однако, должным образом узаконить свое пребывание в Швейцарии и проживал там нелегально. В 1923 году он занимал должность министра финансов в социал-демократическом правительстве Саксонии, а в 1929 году был выслан из Германии. Важнее же всех оказался Шнайдер, установивший контакт с легендарным и загадочным сотрудником “Бюро Ха” Рудольфом Ресслером, привлеченным к сотрудничеству лишь летом 1942 года.
Упомянутое бюро стало одним из важнейших элементов системы военной разведки Швейцарии, выросшей из разведаппарата периода Первой мировой войны. В то время ее главной задачей являлось предотвращение возможности достижения противником внезапности при нападении на страну. С этой целью она концентрировала усилия на насаждении на потенциально опасных направлениях приграничной агентуры, в задачи которой входило отслеживание демаскирующих подготовку к нападению признаков. К числу таковых относились: шум конных повозок, клубы пыли от передвижения армейских обозов по дорогам без покрытия, длинные колонны пехоты, подготовка ТВД в районах сосредоточения войск и подготовка к форсированию рек и озер. Уже в первой половине 1930-х годов такая концепция безнадежно устарела. Появление крупных подвижных соединений не оставило бы швейцарцам достаточного запаса времени на реагирование, поэтому обнаружение военных приготовлений возможного противника теперь следовало осуществлять не в приграничной зоне, а намного глубже. Однако изменение доктрины разведки далеко не сразу повлекло за собой изменение ее структуры и штатов. Распущенная после окончания Первой мировой войны разведка была восстановлена в 1920-х годах лишь символически. Штат отвечавшей за эту деятельность 5-й секции генерального штаба на протяжении длительного времени состоял из начальника и его секретаря. В среде швейцарских военных пользовалась популярностью шутка, гласившая, что если один из разведчиков заболеет, а второй отлучится со службы, телефон разведки замолчит, и она будет бездействовать. Причины такого пренебрежения были многообразными и заключались в отсутствии квалифицированных кадров, в нежелании вести разведку на опережение, в наивной убежденности в способности источников мирного времени действовать в военной обстановке, а главным образом — в вере в эффектавность системы коллективной безопасности в Европе. До 1925 года секцию возглавлял Густав Ком-бе, его сменил Роже Массон. Первоначально бюджет 5-й секции составлял 10 тысяч франков и был увеличен до 30 тысяч лишь в 1934 году по настоятельному требованию начальника генерального штаба. Эта сумма по курсу описываемого периода равнялась мизерной величине в 1500 фунтов стерлингов и была слишком скромной для выполнения поставленных перед швейцарской разведкой задач. С 1930 по 1937 годы к ним относились:
— сбор информации об иностранных армиях и о военных приготовлениях в пограничных зонах (строительство дорог, фортафикационных сооружений и иной инфраструктуры, пригодной для использования в военных целях);
— добывание информации об активности на зарубежных ТВД;
— организация армейской разведки и связь с войсковыми разведорганами;
— контакты с таможенными властями;
— шифровальная работа (собственные шифры и коды и вскрытое иностранных криптосистем);
— организация пересылки разведывательных материалов при помощи почтовых голубей;
— руководство военной полицией;
— оценка публикаций в прессе;
— связь с военными атташе Швейцарии за рубежом и аккредитованными в Берне иностранными военными атташе.
Трудно представить, как в генеральном штабе швейцарской армии могли рассчитывать на то, что с этом списком задач смогут справиться два офицера. Примечательно, что деликатные проблемы разведки не остались внутри армейского руководства, а получили освещение на страницах прессы. С января по март 1938 года в еженедельнике “Насьон” появилась серия статей скандально известного военного обозревателя Юргена Лютернау (“Герман Хагенбух”) под названием “Характеристики армейской разведки”. Вероятно, иностранные военные атташе почерпнули из нее немало ценной информации. Однако, помимо негативного эффекта, публикация заставила генеральный штаб обратить внимание на полузабытое направление деятельности. 29 марта 1938 года начальник генштаба Якоб Лабхарт направил министру обороны, федеральному советнику Рудольфу Мингеру меморандум следующего содержания: “В ходе последних событий в Австрии становится очевидным, что 5-я (разведывательная) секция серьезно недоукомплектована. В этот критический период начальнику секции приходилось находиться в своем кабинете практически 24 часа в сутки только для того, чтобы принимать сообщения и веста самые неотложные дела. Детальная оценка информации была невозможной. Принимая во внимание значение разведки, особенно в периоды напряженности, полностью оправдано создание организации со штатной численностью, необходимой для того, чтобы находиться в курсе событий. Как минимум, основа армейской разведки должна существовать уже в мирное время. Разведывательной службе требуется не менее семи офицеров генерального штаба; будет совершенно неправильным полагать, что прочие офицеры генштаба смогут немедленно приступить к этой работе в случае войны. Более того, для разведки крайне важно быть надежной и хорошо информированной в случае, если руководству потребуются информационные документы для принятия решений в периоды напряженности. Однако в настоящее время разведка не располагает даже приблизительно достаточным штатом для выполнения этой задачи. Для добывания, изучения и оценки информации начальнику разведки нужны, как минимум, заместитель, еще один офицер и дополнительный секретарь”[242]. Аргументы возымели действие. Вскоре в 5-й секции работали уже три сотрудника, к лету их число выросло до четырех, а осенью прибавился еще один. В том же году начальник генштаба издал нормативный документ, предусматривавший функциональную перестройку разведки. В соответствии с ним, отныне ее функции включали:
— связь с таможенными органами, министерством иностранных дел и генеральной прокуратурой;
— связь с иностранными представителями в Берне и их военными атташе;
— связь со “Швейцарской национальной патриотической ассоциацией”;
— рекогносцировка пограничных со Швейцарией областей;
— принятие мер против возможности внезапного нападения, в частности, развертывание совместно с МИД агентурной сети на глубину от 30 до 100 километров (в основном на германской границе, в меньшей мере на итальянской и французской);
— поддержание связи с агентурой и выполнение иных задач секретной службы;
— руководство военной полицией;
— руководство шифровальным бюро;
— руководство пресс-бюро армии.
Упомянутая “Швейцарская национальная патриотическая ассоциация” (СВВ) являлась общественной организацией во главе с Ойгеном Бирхером. Среди ее уставных задач значилось добывание информации для военного командования, включая генеральный штаб и штабы некоторых дивизий. СВВ работала в соответствии с поставленными ей задачами и, несмотря на свой якобы общественный характер, финансировалась по смете генерального штаба. Она располагала собственными агентами, все из которых имели звания офицеров запаса и собирали информацию в ходе своих деловых и иных поездок в различные страны. В архивах содержатся упоминания о связях этих агентов в таких государствах, как США, Польша, Румыния, СССР, Марокко, Турция и Греция. Утверждалось, что на связи у одного из агентов СВВ имелся высокопоставленный источник в полиции Мюнхена. Трудно сказать, насколько все это соответствовало реальности, однако факт достойной работы всей системы швейцарской разведки во время осенних событий 1938 года в Чехословакии и захвата остатков Чехии в 1939 году налицо. Не в последнюю очередь это стало возможным благодаря увеличению финансирования 5-й секции до 50 тысяч франков в марте 1938 года. Примечательно, что из этой суммы 20 тысяч ассигновалось на анализ сообщений в прессе и только 3 тысячи — на оплату агентурных операций. Безусловно, приведенные показатели следует несколько скорректировать в сторону увеличения благодаря маскировке средств на агентурно-оперативную работу в бюджете негосударственных организаций, а также учесть, что агенты-швейцарцы, как правило, работали бесплатно. Кроме того, переориентация 5-й секции на стратегические вопросы позволила ей освободиться от множества агентов оперативного звена.
Роже Массон
В начале 1939 года разведывательная секция подчинялась одному из помощников начальника генштаба и имела следующую схему организации:
— начальник разведки:
— канцелярия и архивы;
— политическая секретная служба;
— специальная служба (связь с МИД, таможенными органами и генеральной прокуратурой);
— Швейцарское бюро:
— военная разведка:
— добывание информации:
— связь со швейцарскими военными атташе;
— связь с агентурой;
— разведорганы на юге;
— разведорганы на западе;
— разведорганы на севере;
— оценка и рассылка информации:
— картография;
— особые исследования;
— Италия;
— Германия;
— Франция;
— другие государства;
— контрразведка;
— шифровальная работа:
— собственные коды и шифры;
— вскрытие иностранных криптосистем;
— обучение разведке;
— связь с иностранными военными атташе.
Легко заметить, что приведенная схема ни в коем случае не является организационноструктурной, хотя бы потому, что перечисленные направления деятельности по количеству существенно превышают штатную численность разведки на начало 1939 года (7 человек). Даже в сентябре 1939 года, после мобилизации швейцарской армии, в центральном аппарате разведки служили всего 10 офицеров. Правда, существенно увеличилось финансирование. По настоятельному требованию начальника генштаба, с 1939 года ассигнования на разведку составили 250 тысяч франков. Они предназначались как для аппарата в Берне, так и для вновь создаваемых разведорганов на юге, западе и севере страны (по три офицера в каждом).
Следует обратить внимание на наличие контрразведки в списке направлений работы 5-й секции. Это было вменено ей в обязанности в начале 1939 года и сразу же вызвало крайне негативную реакцию со стороны как гражданской полиции, так и генеральной прокуратуры. Вероятно, в военной полиции также были недовольны нововведением, но ввиду своей подчиненности 5-й секции держали это мнение при себе. Отмахиваться от могущественных оппонентов было невозможно, потому организация военной контрразведки существенно затянулась. Она была узаконена приказом по армии лишь после начала войны в Европе, в октябре 1939 года.
Силы и средства швейцарской разведки не отличались особым многообразием, зато имели одну характерную особенность. Она заключалась в использовании разведывательных возможностей таких негосударственных структур, как упомянутые ранее СВВ и “Бюро Ха”. Последнее достаточно часто упоминается в исторических работах, однако в большинстве случаев авторы пользуются недостоверными или неполными данными, что существенно искажает общую картину происходившего. В данной работе предпринята попытка внести коррективы в некоторые общепринятые представления об этом вопросе с учетом информации, содержащейся в рассекреченных материалах швейцарских архивов.
“Бюро Ха”[243] действительно представляло собой частную разведывательную организацию, которую в самом конце 1930-х годов создал капитан (а не майор, как это указывается практически во всех источниках) резерва, убежденный антифашист и довольно богатый человек, пресс-секретарь Союза швейцарских офицеров Ганс Хаузаманн. Однако оно располагалось не в Люцерне, как часто утверждается в литературе, а в Тойфене, близ Санкт-Галлена. Бюро действительно было переведено в Люцерн, но произошло это существенно позднее, уже в ходе Второй мировой войны. Кроме того, оно занималось не только разведкой. Военный прокурор генерал Трюссель в меморандуме, направленном на имя главнокомандующего швейцарской армией генерала Анри Гьюсана писал о “Бюро Ха”: “С одной стороны, оно служит подразделением Разведывательной секции путем предоставления отчетов об обстановке за рубежом и информации о передвижениях войск, с другой стороны, оно является пропагандистским подразделением армии по отношению к прессе и политическим партиям”[244]. Об этой второй стороне деятельности Хаузаманна упоминания в литературе практически отсутствуют. Между тем, судя по всему, она была весьма важна, о чем можно судить хотя бы по тому факту, что на входных дверях бюро висела вывеска: “Бюро капитана Хаузаманна, армейский персонал”[245]. Командир 7-й дивизии Ганс Фрик с возмущением сообщал об этом факте в письме на имя Массона. Из литературы обычно неясно, по какой причине данная организация возникла вообще, еще более затушевывается характер ее взаимоотношений с официальной разведкой. Между тем ее истоки берут начало в давней работе Хаузаманна на 5-ю секцию. Он являлся личным агентом Масона с 1931 года и подружился с ним. Судя по всему, именно полковник и подсказал ему идею создать частную коммерческую разведслужбу и гарантировал финансовую поддержку. Безусловно, Хаузаманн любил свою родину и не умел вести спокойную и размеренную жизнь без приключений. Он и в самом деле полагал первостепенно важным помочь Швейцарии избежать внезапного германского нападения и на собственные заработанные торговлей фотографическим и оптическим оборудованием средства организовал частное разведывательное бюро, которое назвал по двум первым буквам своей фамилии. Однако в долгосрочной перспективе это оказалось весьма выгодным финансовым мероприятием, поскольку по мере роста международной напряженности военное командование проявляло все больше склонности покупать добываемую агентами Хаузаманна информацию, а впоследствии вообще стало выступать в роли своего рода “единого заказчика”. Невозможно отрицать, что Хаузаманн начал дело на собственные деньги. На них он приобрел виллу для размещения службы, нанял аппарат из трех человек, состоявший из секретаря (родственник Хаузаманна), машинистки и пожилой телеграфистки, бывшей сотрудницы французского почтового ведомства, и покрывал все оперативные расходы. Строго говоря, “Бюро Ха” не являлось разведывательным органом в полном смысле этого слова, поскольку не вело агентурно-оперативной работы, а действовало методами получения информации на основе доверительных, лишь иногда негласных контактов и ее анализа, а также работало по открытым источникам. Некоторые исследователи полагают, что Хаузаманн пользовался финансовой поддержкой СИС, но достоверно этот факт не установлен и вызывает серьезные сомнения. Вложенные в бюро средства хотя и оказались выгодной инвестицией, но не могли обеспечить быстрого возврата. Правда, существенная часть расходов на разведку в любом случае была бы понесена по другой статье. По роду занятий Хаузаманн постоянно ездил по Европе и обзавелся многими доверительными контактами во Франции, Италии и особенно Германии. Кроме того, он занимал должность адъютанта в одном из швейцарских полков и в этом качестве установил хорошие отношения с приезжавшими по обмену опытом офицерами вермахта. Поддержание в дальнейшем дружеских отношений с ними выглядело вполне естественным и совершенно не настораживало немцев. Добываемая информация становилась все более интересной и ценной, что позволило Массону с течением времени убедить командование в необходимости оплачивать ее. В результате “Бюро Ха”, сохранившее название и статус частной службы, превратилось в официальный независимый отдел швейцарской разведки под кодовым обозначением “Пилатус”. Практически нигде не упоминается, что его работа весьма неплохо оплачивалась, то есть с финансовой точки зрения Хаузаманн имел все основания продолжать и расширять свою деятельность. В общем, это не имело бы особого значения, если бы не сопровождалось рядом негативных последствий. Во-первых, капитан упорно отказывался признавать Массона своим единственным начальником и постоянно рассылал свои информационные материалы напрямую в генштаб и другие инстанции, не всегда дублируя их в разведку. Это приводило к серьезным конфликтам, в ходе которых Хаузаманн неизменно утверждал, что хотя и предоставил свою фирму в распоряжение 5-й секции, но продолжает оставаться ее единственным руководителем и потому может поступать по собственному усмотрению. Это порождало постоянные трения, усугублявшиеся некоторыми специфическими чертами характера руководителя “Бюро Ха”. Он считал всех кадровых офицеров разведки узколобыми и зашоренными солдафонами и полагал, что по уровню развития своей личности может общаться напрямую только с Массоном и Гьюсаном. С этими двумя он вел себя совершенно иначе. Впоследствии Массон вспоминал о “склонности Хаузаманна “окружать” своего начальника советами (хотя наша разница в возрасте составляла не более трех лет) и некоторыми “инициативами”, которые он полагал полезными для меня, но о которых я не знал в то время, когда они предпринимались”[246]. Легкая истеричность характера Хаузаманна дополнялась также его пагубным для любого офицера разведки стремлением добиться всеобщего признания своих заслуг.
Анри Гьюсан
Ганс Хаузаманн
Деятельность “Бюро Ха” традиционно оценивается исследователями как крайне эффективная, некоторые даже преподносят ее в качестве эталона разведывательной организации периода кануна и первой половины Второй мировой войны. Думается, такая оценка происходит исключительно от пребывания в плену стереотипов. Командование швейцарской армии неоднократно выражало недовольство уровнем и качеством работы Хаузаманна и его аппарата. И дело заключается не только в допускавшихся им ошибках. В конце концов, никакой разведорган не застрахован от подобного, хотя, конечно, три предупреждения о неминуемом нападении Германии на Швейцарию, поступившие от “Бюро Ха” в августе и сентябре 1939 года, объяснить все же трудно[247]. Худшим являлось другое. В мае 1940 года начальник Германского бюро Разведывательной секции Макс Вайбель утверждал, что Хаузаман постоянно смешивает в одном информационном документе сведения от источников различной степени надежности без конкретного указания на это и примешивает к ней свои собственные суждения, но не в виде комментариев, а в к основном тексте. Руководитель “Бюро Ха” постоянно преувеличивал значимость своих агентов, а некоторых просто выдумывал. В частности, летом 1939 года его поймали на том, что под видом агентурного сообщения из Великобритании он направил Массону перефразированное сообщение информационного агентства “Иксчендж Телеграф”, на новости которого подписался. Руководивший разведкой помощник начальника штаба армии в сентябре 1939 года потерял терпение и распорядился: “Вследствие постоянной неверной информации, которую продолжает поставлять нам так называемое “Бюро Хаузаманна”, и ввиду чванливого и возбудимого поведения капитана Хаузаманна (вывеска на входной двери) я предлагаю Вам закрыть бюро в Тойфене и уволить капитана Хаузаманна с его должности. Прошу доложить, к какому времени это будет выполнено. Крайний срок — 5 октября 1939 года”[248]. Массону с трудом удалось отстоять своего давнего друга.
Безусловно, сказанное не означает, что “Бюро Ха” являлось паразитирующей или дезинформирующей организацией, им было сделано немало. Из приблизительно 10 тысяч сообщений и отчетов, направленных им разведке и руководству за период Второй мировой войны, значительная часть была вполне качественной, а некоторые документы — просто первосортными. Еще в 1937 году Хаузаманн установил контакты с резидентом чехословацкой разведки майором Карелом Седлачеком, которого в своем секретном делопроизводстве обозначал как “Дядюшка Том”, и обменивался с ним информацией по Германии на основе взаимности. Позднее Седлачеку пришлось перенести возглавляемый им разведорган из Цюриха в Люцерн, чтобы быть ближе к “Бюро Ха” и подальше от слишком активизировавшихся германских агентов.
Необходимо подчеркнуть, что в дальнейшем чехословацкий резидент работал отнюдь не только на свое правительство в эмиграции. Он являлся агентом советской военной разведки под псевдонимом “Барон” и британской МИ-6 под кодовым номером 22505. В течение Второй мировой войны он снабжал Москву и Лондон получаемой от швейцарцев информацией, а после нее до начала 1947 года занимал пост военного атташе Чехословакии в Берне.
Вплоть до начала Второй мировой войны Швейцария не имела военной контрразведки. Органом, отвечавшим за борьбу с экономическим и политическим шпионажем, являлся один из отделов федеральной полиции (“Бупо”). Это подразделение работало вполне профессионально, но его руководителя постоянно связывали соображения внешней политики, диктовавшие, агентов каких государств можно трогать, а каких нельзя. Подобная постановка дела полезна в дипломатическом отношении, однако неизбежно пагубно сказывается на эффективности любой секретной службы. Правда, в ситуации со Швейцарией практически все установленные разведчики совершенно не покушались на никому особенно не нужные секреты Конфедерации, а работали на ее территории в пользу третьих стран, в особенности Франции.
Эта многолетняя соперница Германии на протяжении долгих лет являлась самой мощной державой континента в политическом, экономическом и военном отношениях, однако в предвоенное десятилетие ее положение заметно пошатнулось. Особенно болезненно сказались на нем даже не кризис и последовавшая депрессия, а внутренняя нестабильность и отсутствие политической воли у высшего руководства. Франция была и оставалась великой державой, но немцы планомерно теснили ее во всех областях, в том числе и в разведывательной. Во второй половине 1930-х годов германская разведка сумела составить достаточно полную картину организации французской армии, ее вооружения, стратегических и тактических концепций, выявила методы использования авиации и установила степени мобильности ВВС и системы ПВО. Главным образом это явилось следствием успешной радиоразведки и вскрытия кодов и шифров, с безопасностью которых во Франции дело обстояло очень плохо. Ввод вермахта в демилитаризованную Рейнскую область в 1936 году позволил продвинуть немецкие радиоразведывательные посты дальше на запад и значительно облегчил осуществление перехватов, но самым уязвимым в этом отношении регионом оказались французские колонии. Там новые шифры проходили обкатку перед утверждением для использования в Европе, и этот период оказался поистине кладезем информации для ФА, абвера и СИМ. Французы позволяли себе многочисленные ошибки и использование “сырых” кодов и шифров, поскольку не опасались криптоаналитиков местных африканских или азиатских государств, а о возможности организации там немецких или итальянских постов подслушивания почему-то не подумали. Подобное легкомыслие повлекло за собой печальные последствия. К 1938 году ФА, “Ши” и “Перс. Ц” читали радиообмен по крайней мере 15 посольств Франции в разных странах мира. Британская радиоразведка с 1915 по 1935 годы тоже была в курсе всей дипломатической переписки французов, а потом просто прекратила этим заниматься ввиду утраты интереса и сосредоточении криптоаналитических ресурсов на других направлениях.
С 1936 года страна стала первоочередным объектом заинтересованности абвера. Военное руководство поставило перед ним вполне конкретную задачу подготовки к войне с Францией, что позволило Канарису предельно четко сориентировать свою службу. Бывший начальник разведывательного отдела абвера (Абт-I) Ганс Пикенброк впоследствии вспоминал, что работать против Франции, несмотря на профессионализм ее контрразведки, оказалось довольно просто. В стране почти полностью отсутствовал пограничный контроль, поэтому обычно сложная и рискованная процедура проникновения нелегалов на глубокое оседание не представляла в данном случае никаких затруднений. Аналогичным образом обстояло дело и с обеспечением курьерской связи. Приобретение источников информации не представляло во Франции слишком сложную проблему. Местное офицерство не обладало присущей англичанам кастовой замкнутостью, и полезные контакты завязывались в его среде достаточно легко. В обществе широко распространилась коррупция, а материальная заинтересованность во все века являлась самой надежной основой для вербовок, и французы отнюдь не представляли исключения из этого правила. От военной контрразведки, например, ускользнул факт утечки данных о некоторых участках укреплений знаменитой “линии Мажино”. По правительственному заказу их строили частные фирмы с заметно менее жестким режимом секретности по сравнению с государственными предприятиями, и немцы в полной мере сумели использовать это послабление. Крайне негативно отразилось на защите информации о линии и широкое привлечение на строительство ее сооружений иностранной рабочей силы, доля которой периодически достигала 45 %[249]. Понятно, что эти люди имели существенно меньше стимулов для сохранения в тайне доступных им сведений об обороне Франции. Немецкие оценки вполне разделяли и разведчики других государств. Например, в отчете Французского бюро швейцарской разведки утверждалось: “Французы болтливы и беззаботны, они рады поговорить о том, что знают. Французские пограничники не всегда воспринимают свою работу всерьез: они допускают множество ошибок, из которых мы извлекаем выгоду”[250].
Случаи сотрудничества французов с разведывательными службами противника были нередки. Резонансных дел в этой сфере было немало, и одним из них стало дело Фроже. Оно началось с того, что в октябре 1932 года австриец Гессманн добровольно заявил комиссару “Сюрте насьональ” (CH) М. Освальду о своем сотрудничестве с руководимым майором Гомбартом германским разведорганом в Линдау и о том, что вместе с ним в пользу немцев работает французский офицер по фамилии Фроже. Инициативнику предложили сотрудничество с полицией в деле разоблачения предателя, и тот согласился на роль двойника. После накопления определенной “критической массы” доказательств Фроже вызвали в полицию и допросили, однако он категорически отверг все инкриминированное. Тем не менее, 6 мая того же года ему было официально предъявлено обвинение в распространении документов, имеющих отношение к обороне государства, но под стражу офицер взят не был. На этом этапе он привлек к своей защите весьма известного адвоката Жана-Шарля Леграна, который сразу же решил придать делу политический характер и объявить преследование своего подзащитного вторым “делом Дрейфуса”. После нескольких месяцев расследование вышло на другого германского агента, польского офицера Краусса, который указал на Фроже как на своего соучастника. 2 мая 1934 года француз был наконец арестован и после года нахождения в следственном изоляторе 15 мая 1935 года приговорен гражданским судом в Бельфоре к 5 годам тюремного заключения и 5 тысячам франков штрафа. Апелляционный суд в Безан-соне оставил в силе это максимально возможное на рассматриваемый период наказание. Дело слушалось секретным порядком, однако писатель и журналист Рене Негелен получил доступ к его материалам. Он с группой своих приверженцев взял под защиту Фроже и развернул кампанию за его освобождение, называя весь процесс образцом некомпетентности и предвзятости, а также стремлением судебной власти действовать в угоду 2-му бюро. Вновь всплыли аналогии с “делом Дрейфуса”, что было особенно неприятно в связи с приближением парламентских выборов 1936 года. Судя по всему, обвинения в адрес Фроже имели под собой достаточные основания, но в итоге гласного повторного расследования выявились эпизоды провокационных действий, совершенных служащими СН и ставшие причиной отмены приговора. Таким оказался итог не слишком профессиональной работы гражданских контрразведчиков по данному делу.
Теоретически его надлежало передать отвечавшей за безопасность военных объектов Секции централизации разведки (СЦР), входившей составной частью в Службу разведки (СР). Ее штат в середине 1930-х годов насчитывал около 35 офицеров, несколько унтер-офицеров и 30 гражданских служащих, работавших в центральном аппарате в Париже, в периферийных Бюро централизации разведки (БЦР) в Лилле, Марселе, Бельфоре, Меце, Тунисе и Алжире, а также в наблюдательных пограничных постах на западной границе Франции. Контрразведчики со специальной подготовкой были большой редкостью, в основном должности в СЦР занимали обычные общевойсковые офицеры, обучавшиеся новой специальности в ходе службы у своих коллег. ВМС Франции располагали собственной СР, но их контрразведывательным обеспечением ведала СЦР СР армии.
В 1936 году французскую военную контрразведку возглавил майор Ги Шлессер (“Сент-Жорж”), сменивший на этом посту своего предшественника подполковника Грожана. Этот год стал своего рода этапным в истории СЦР, поскольку именно тогда была разработана и утверждена новая концепция ее деятельности, в соответствии с которой офицеры секции должны были не только защищать собственные военные объекты от посягательств иностранных спецслужб, но и собирать разведывательную информацию, в том числе и за пределами страны. Основными задачами СЦР в рассматриваемый период являлись:
1. Внедрение в иностранные спецслужбы и выявление их устремлений и намерений. Французы именовали это наступательной контрразведкой и в ходе ее осуществления определяли и планировали основные направления своей контрразведывательной защиты.
2. Создание непроницаемой защиты против действий иностранных спецслужб. Это считалось оборонительной контрразведкой, то есть ее превентивной и репрессивной задачей.
3. Дезинформирование противника путем проведения последовательных и комплексных дезинформационных операций.
Последнее являлось наиболее сложной задачей, от участия в которой практически единодушно уклонялись как военные, так и гражданские ведомства. Никто не желал брать на себя ответственность за сознательную передачу противнику элементов подлинных военных секретов, без чего ни одна дезинформационная операция не имела никаких шансов на успех. Возможностей же одной контрразведки для такой работы было явно недостаточно, и СЦР осуществляла в этом направлении лишь отдельные локальные акции.
Ги Шлессер
1936 год стал также годом развития нормативной базы для проведения агентурных операций. В СЦР было составлено и утверждено пособие (“хартия”) по осуществлению агентурного проникновения на интересующие объекты, в котором пошагово расписывались процедуры разработки плана такой операции, ее обеспечения, вербовки источников, работы с ними, проверочных мероприятий, и прочих необходимых действий. Отныне все агенты СЦР разделялись на категории “W” и “W2”. Первое обозначение использовалось для обычных агентов проникновения, а второе — для агентов-двойников. В соответствии с новыми теоретическими разработками и здравым смыслом, все агенты “W” вводились в оперативные разработки через коммерческие фирмы, руководство которых было в общих чертах осведомлено о задачах новых сотрудников. Непременным условием сохранения тайны являлась принадлежность руководителей таких предприятий к давно существовавшей во Франции категории “почетных корреспондентов”, приблизительно соответствовавшей отечественному термину “доверительная связь”. Все это способствовало повышению внутри СР авторитета контрразведчиков, которых разведчики ранее считали своего рода “вторым сортом”. В Службе разведки даже бытовала обидная пословица: “Хорошее вино превращается в уксус, и прежние офицеры СР переходят в СЦР”[251].
После 1936 года ситуация стала стремительно меняться. Серьезным подспорьем в борьбе с иностранными спецслужбами стало ужесточение статей национального законодательства, предусматривавших ответственность за шпионаж. Ранее фактор мягкости санкций облегчал иностранцам вербовку агентуры, но с 17 июня 1938 года он перестал действовать. Государственную измену в уголовном кодексе переименовали в национальную измену и предусмотрели в виде наказания за нее смертную казнь, что, несомненно, послужило хорошим предупреждением для многих французов, склонных поискать легкие, как им казалось, деньги на ниве шпионажа. Первым казненным, в соответствии с новым законом, стал арестованный в Тулоне молодой мичман 1-го класса Марк Обер. Он был разоблачен благодаря сотрудничеству СР с британской СИС, перехватившей подозрительное письмо на находившийся у нее на контроле дублинский адрес. Англичан встревожило наличие в сообщении совершенно секретных сведений о мобилизационном плане французского флота и некоторые криптографические материалы, после чего через своего представителя в Париже Дандердейла они передали текст французам. В процессе согласований ВМС и контрразведки прошел месяц, и МИ-5 перехватила еще одно отправленное на тот же адрес письмо с аналогичным содержанием. Тем временем была согласована формальная процедура, и Обера взяли под стражу. Арест мичмана был произведен в его каюте на эскадренном миноносце “Ванкелин” в момент копирования в тетрадь кодовой книги ВМС, к которой он имел свободный доступ. Традиции французского флота предусматривали возложение обязанностей по секретному делопроизводству на самого младшего на корабле офицера, и Обер использовал это в полной мере.
История падения мичмана, на первый взгляд, достаточно банальна. В Ренне он влюбился в известную проститутку Мари Морель и загорелся идеей вернуть ее к добропорядочной жизни. Как и следовало ожидать, это повлекло лишь непомерные расходы на женщину, которые она с удовольствием использовала, однако менять занятие не спешила. Вскоре скромного мичманского жалования оказалось недостаточно, иных источников доходов офицер не имел и потому с легкостью решил воспользоваться доступным ему способом обогащения, предложив германскому военно-морскому атташе в Париже копии секретных документов, к которым имел доступ по службе. Опасавшийся подставы контрразведки ВМАТ отказался беседовать с Обером в Париже и распорядился, чтобы он в начале октября 1937 года прибыл в один из отелей в Антверпене. Тот последовал указанию и привез с собой полный чемодан секретных и ДСП документов, за что получил 5 тысяч франков и обещание выплат за дальнейшие передачи материалов. Немцы снабдили инициативника конспиративными почтовыми адресами в Дублине и Роттердаме, причем последний, как оказалось впоследствии, германская разведка использовала еще с 1916 года. Все это стало известным после ареста Обера, который произвели тайно для сохранения возможности повести с абвером оперативную игру. Офицер СЦР Андре Боннефу сумел имитировать почерк арестованного, однако ввиду значительной сложности его подделки в первом же сообщении предупредил, что в дальнейшем из соображений конспирации, будет печатать свои отчеты на машинке. Абвер не только не возражал, но даже компенсировал агенту расходы на ее покупку. Вознаграждение Оберу поступало регулярно, банкноты прятались между страницами отправляемых на адрес Мари Морель и перехватываемых контрразведкой французских книг.
Марк Обер
Операция длилась довольно долго. В декабре 1938 года от имени Обера СЦР потребовала выплаты удвоенного жалования в качестве традиционного рождественского бонуса. Немцы не возражали. Судя по всему, они были весьма довольны содержанием поступающих от агента материалов. Тем временем машина правосудия закончила цикл своей работы, и 10 января 1939 года в закрытом судебном заседании военно-морской трибунал в Тулоне приговорил Обера к смертной казни. СЦР решила сохранять данный факт в секрете до момента захвата на эту “приманку” курьера абвера. 2 февраля конверт “для мсье Поля”, в очередной раз оставленный в одном из парижских кафе в районе Северного вокзала, забрал регулярно пивший там пиво получатель, немец по фамилии Фрам. Впоследствии его приговорили к пяти годам лишения свободы, которые он, естественно, отбыл не полностью. Явившаяся первопричиной измены молодого офицера Морель отделалась тремя годам тюремного заключения. Следует подчеркнуть, что в данном шпионском деле контрразведка флота оказалась далеко не на высоте. Привязанность мичмана к проститутке отнюдь не составляла для его сослуживцев секрета, и если бы СЦР вовремя отследила бы эту связь, то обнаружила бы, что Морель регулярно совершала необъяснимые вояжи по маршруту Ренн — Париж и за границу. Никого это своевременно не встревожило, а между тем в данном случае профилактика могла бы предупредить измену Обера, сохранить ему жизнь и сорвать вербовочную операцию абвера.
В отличие от военных коллег, гражданская контрразведка работала значительно менее эффективно и нуждалась в принципиальном реформировании. В январе 1934 года был законодательно введен пост генерального контролера по наблюдению за территориями (СТ), то есть главного гражданского контрразведчика в стране и колониях, а в апреле Главная сыскная полиция получила статус национальной. С декабря следующего года структура СТ включала Центр служебной документации и связи, отделы иностранной полиции, полиции радиобезопасности и центральный отдел, руководивший страсбургским, северо-восточным, северо-западным, юго-восточным, юго-западным и центральным парижским региональными подразделениями. Генеральному контролеру подчинялись 10 комиссаров полиции и 11 дивизионных комиссаров полевой жандармерии. В марте 1937 года в департаментах Франции добавились еще 10 комиссаров и 20 инспекторов, координировавших действия гражданской и военной контрразведывательных служб. Для удобства взаимодействия границы ответственности комиссаров СТ совпадали с границами военных округов, при этом система гражданской контрразведки доминировала над военной. В 1937 году была создана специальная служба для негласного перехвата информации по телефонным каналам. Помимо Управления по наблюдению за территориями, борьбой с иностранным шпионажем ведала 5-я секция Службы общей разведки (РЖ) столичной префектуры полиции, которую возглавляли суперинтендант Жианвитти и его заместитель М. Марц. Кроме того, собственными Бюро безопасности располагали жандармерия и Иностранный легион (БСЛЕ). К сожалению, отсутствие единой системы оперативного учета для всех французских контрразведывательных органов заметно снижало эффективность их деятельности. Возможно, это являлось следствием распределения сфер ответственности в мирное время, когда СЦР отвечала лишь за ведение наступательной контрразведки за пределами территории страны и обеспечение безопасности военных объектов, а все остальное относилось к задачам СТ. РЖ ведала узким кругом вопросов в Париже, а Бюро безопасности жандармерии и БСЛЕ вообще не выходили за рамки соответствующих подразделений. 10 февраля 1939 года на СЦР была возложена ответственность за контрразведку по всей территории Франции в военное время, и в этих условиях разобщенность справочно-информационной базы чувствовалась еще острее.
Наряду с определенными положительными сдвигами в организации работы гражданской контрразведки, в ней все же преобладали негативные тенденции. Органы СТ на местах были подчинены префектам полиции и вследствие этого в основном концентрировались на разработке политических противников, в первую очередь коммунистов и фашистов. Вопросы противодействия иностранным спецслужбам оказались отодвинутыми даже не на второй, а на третий план. Практически гражданская контрразведка оказалась децентрализованной и почти не взаимодействовала с военными коллегами. Против этого резко возражали все руководители СР, но ввиду отсутствия каких-либо серьезных изменений в столь важной области им оставалось лишь укреплять собственные контрразведывательные подразделения. Однако в 1936 году министр внутренних дел все же распорядился вывести комиссаров СТ из подчинения префектов, что значительно усилило их самостоятельность, хотя и не разгрузило от выполнения задач политической полиции. Заметно улучшилась также и координация деятельности военных и гражданских контрразведчиков. Все это привело к существенному росту числа арестованных за шпионаж в пользу Германии, хотя, несомненно, что второй, и, возможно, более существенной причиной роста такого показателя явилась активизация агентурных операций абвера. Как бы то ни было, динамика арестов иностранной агентуры во Франции, по сравнению с 1935 годом, когда за работу на рейх были арестованы 20 человек, достаточно впечатляюща. Все гражданские и военные контрразведывательные органы в 1936 году пресекли деятельность 40 человек, в 1937 году — 153, в 1938 — 274, в 1939 — 494 (из них 19 были казнены)[252].
Своевременные и полезные организационные мероприятия французской контрразведки оказались раскрытыми немцами и в конечном итоге малоэффективными. В 1937 году в результате вербовки известным контрразведчиком Оскаром Райле комиссара “Сюртэ насьональ” Рене Флобера абвер получил доступ к материалам по СТ, создание и существование которого являлось одной из наиболее тщательно охраняемых секретов Франции. Для решения этой задачи в Люксембурге предварительно был завербован коммерсант Шнайдер, находившийся в затруднительном материальном положении и с готовностью пошедший на сотрудничество с немцами. Он и стал непосредственным вербовщиком комиссара полиции и связником с ним. От Флобера абвер почерпнул много сведений по организации и деятельности французских органов безопасности. Райле вспоминал: “Однажды Шнайдер перевез фотокопии документов, которые содержали полное изложение структуры и задач “Surveillance du territoire” помимо данных о руководителях этой секретной службы. Речь шла о новой отрасли французской контрразведки, созданной всего один-два года назад. Хотя служба абвера в Берлине о ней уже слышала, но пока еще не добыла никаких более детальных данных. Центру казалось невероятным, чтобы какой-нибудь комиссар Сюртэ в Лонгви имел доступ к столь важным секретным документам. Поэтому эта поставка Флобера сначала считалась материалом для игры западного противника, французской контрразведки. Однако повторная проверка всего поставленного противником секретного материала окончательно убедила отдел абвера в Берлине в том, что в его лице мы обрели подлинный, чрезвычайно важный источник”[253]. В 1938 году предатель был арестован и приговорен за шпионаж к 20-летнему тюремному заключению. Опасавшиеся контрудара со стороны французов германские разведчики в целях безопасности перебрались в хорошо охраняемое здание пограничной комендатуры в Трире.
Не смогли французы снизить и активность советской разведки, по-прежнему более всего интересовавшейся в стране отнюдь не секретами Третьей республики. В 1933 году правительство переориентировало ОГПУ и в качестве главного объекта вместо РОВС определило ему Троцкого и его сподвижников. Буквально обложенный советскими агентами, лидер оппозиции находился в стране с лета 1933 по лето 1935 года, и все это время, благодаря внедренным в его окружение братьям Соболевичюс, Москва регулярно читала значительную часть его переписки, в том числе и зашифрованной. Затем главный враг Сталина полтора года провел в Норвегии, после чего перебрался в Мексику, однако главный центр троцкизма по-прежнему оставался в Париже. Организацию движения, руководство Центром исследований и пропаганды и издание “Бюллетеня оппозиции” принял на себя сын Троцкого Лев Седов, ближайшим помощником которого являлся агент ОГПУ/НКВД Марк Зборовский (“Этьен”, “Тюльпан”). В марте 1936 года при парижской резидентуре внешней разведки была создана специализировавшаяся исключительно по этому направлению специальная группа под руководством Б. М. Афанасьева. В ноябре “Этьен” помог выкрасть архив Троцкого из Центра исследований и пропаганды парижского Института социальной истории документации. Уложенные в несколько больших ящиков документы передали “легальному” резиденту внешней разведки Г. Н. Косенко, переправившему их дипломатической почтой в Москву. Это явилось одной из последних акций, осуществленных группой Сере брянского. 11 ноября 1937 года он вместе с женой, тоже нелегальной разведчицей, был отозван в Москву и арестован.
В 1938 году Седов лег на долго откладывавшуюся операцию по удалению аппендикса, после которой его неплохое вначале состояние неожиданно весьма странным образом ухудшилось. 16 февраля 1938 года сын Троцкого скончался, а его место в “Бюллетене оппозиции” и движении в целом занял Зборовский. Это значительно ослабило оппозицию и усугубило раскол в ней. 13 июля 1938 года внезапно исчез руководивший подготовкой к конференции IV (троцкистского) Интернационала его секретарь Рудольф Клемент, обезображенное и обезглавленное тело которого позднее выловили из Сены. По информации Судоплатова, данную акцию совершил Коротков вместе с тем же турком (как уже указывалось, в действительности им был П. И. Тахчианов), с которым он в 1937 году устранил Агабекова. НКВД отсекал одного активиста оппозиции за другим, постепенно подбираясь к ее лидеру, которому суждено было пережить гибель своих близких, а собственную мученическую смерть принять позже, в 1940 году.
Параллельно с борьбой против троцкизма, советская разведка во Франции решала неотложные организационные задачи, связанные с усложнением работы традиционно мощных германских резиденту)') ОГПУ вследствие прихода к власти Гитлера. Многие, известные своими антифашистскими взглядами, агенты были вынуждены бежать из рейха, поэтому летом 1934 года Москва разработала план реорганизации агентурного аппарата парижской резидентуры и активизации разведывательной работы по Германии с французской территории. Первоочередными задачами на этом направлении становились освещение деятельности во Франции немецкой эмиграции, национал-социалистических организаций, их агентуры, сотрудников германского посольства и разведки, однако полномасштабная работа по Германии с привлечением всех сил резидентуры и работников всех ее линий развернулась только с февраля 1937 года, после заключения Антикоминтерновского пакта.
Интересна история первой нелегальной точки советской внешней разведки в Париже, руководитель которой Юрий Праслов прибыл в страну с паспортом латвийского предпринимателя. По линии прикрытия он оказался совершенно несостоятелен, его фирма не смогла заключить ни одной сделки, и тогда резидент не нашел ничего лучшего, как откровенно объяснить сложившуюся печальную ситуацию торгпреду СССР Ломовскому. Этот искренний патриот совершенно не разбирался в разведке и из-за своей оперативной неграмотности, оказал Праслову поистине медвежью услугу. Он стал пропускать через его фирму-прикрытие множество контрактов, на ее счетах появились деньги, но необоснованно тесные связи официального советского представителя с гражданином достаточно враждебной тогда к СССР Латвии привлекли внимание местной контрразведки. Кроме того, резидент не устоял перед извечным соблазном больших денег и присвоил два миллиона франков, а когда через некоторое время спохватился, то попытался поправить дела способом, никогда и никому не приносившим успеха: начал играть в казино и влез в финансовую яму еще глубже, растратив в общем итоге девять миллионов франков. Это не осталось незамеченным, и помощник резидента Богвуд сообщил в Москву о неприглядной деятельности своего начальника. По правилам того времени, подобные прегрешения карались расстрелом без долгих проволочек, но Праслову спасло жизнь заступничество начальника ИНО Трилиссера. Он провел в лагере всего лишь пять лет, а затем вышел на свободу, однако, конечно, никогда более не был допущен к тайным операциям. По окончании срока наказания Праслов остался работать в Соловецком лагере особого назначения на одной из низших офицерских должностей, поскольку не мог даже смотреть в глаза своим прежним коллегам.
В 1933–1934 годах должность нелегального резидента во Франции занимал знаменитый А. М. Орлов. Из Парижа ему пришлось бежать из-за неожиданного опознания бывшим работником торгпредства невозвращенцем Верником. Фактически повторилась лондонская история, в связи с чем казалось, что злой рок постоянно преследует разведчика и вынуждает его срочно покидать одну страну за другой.
В 1936 году парижская точка внешней разведки получила задание оказывать помощь только что созданной “легальной” резидентуре в Мадриде, главным образом, в части организации закупок и поставок в Испанию военной техники и снаряжения. После поражения республиканцев мадридский аппарат был ликвидирован, а его сотрудников вывели во Францию и сформировали из них две нелегальные резидентуры, основной задачей которых по-прежнему оставалась работа по Испании, но теперь уже с французской территории. Парижская “легальная” резидентура активно занималась экономической, научно-технической и военно-технической разведкой, в 1938 году по двум последним линиям она имела на связи 20 источников. Однако ее работа по Германии приносила мало успехов, в первую очередь из-за отсутствия в штате работников со страноведческой подготовкой и знанием немецкого языка. С 1937 года в резидентуре не было ни одного сотрудника, владеющего им хотя бы поверхностно, поэтому всю немецкую агентуру из-за невозможности ее использования вывели на консервацию. Не лучшим образом сказывалась и чехарда с “легальными” резидентами, с 1933 по 1941 год их сменилось пятеро. Все это снижало потенциально высокую эффективность загранточки.
РУ РККА также располагало в Париже нелегальной резидентурой, которую с 1936 по 1938 год возглавлял известный разведчик, полковник советской и генерал послевоенной болгарской армий И. Ц. Винаров. Эта точка занималась практически исключительно Испанией и через три радиопередатчика поддерживала связь с агентурой за Пиренеями и с московским Центром. Одна из ее агентурных групп дислоцировалась в Гибралтаре и отслеживала перемещение кораблей и судов, перевозивших грузы для националистов, остальные располагались в основных портах западного побережья Италии. После поражения республиканцев резидентура Винарова свернула деятельность, но агентура осталась на месте и впоследствии сыграла определенную роль во Второй мировой войне.
С 1935 года одной из нелегальных резидентур советской военной разведки руководил специализировавшийся по научно-технической разведке Анри (Генри) Робинсон (“Гарри”, известен также под рядом других имен, настоящая фамилия Арнольд Шнее). Этот натурализовавшийся во Франции бельгиец 1897 года рождения давно сотрудничал с СССР. С 1921 (по другим, менее достоверным данным — с 1919) года он вел подпольную работу в рамках германской компартии, с 1923 года руководил нелегальной работой в Рейнской области, безуспешно пытался противодействовать оккупации Рура и тогда же специализировался на ведении экономической и научно-технической разведки. Заочно приговорен французским судом к 10-летнему тюремному заключению. В 1924 году Робинсон по линии Коминтерна осуществлял “спецработу” по организации военного аппарата компартии, а в дальнейшем его деятельность протекала в Москве, Париже, Лондоне и некоторых других нелегальных резидентурах Разведупра в Европе. Несмотря на столь богатый послужной список, официально он был завербован О. А. Стигга лишь в 1933 году. Вскоре агент настолько хорошо зарекомендовал себя, что был назначен вначале помощником нелегального резидента в Париже, а позднее возглавил загранточку. С 1937 по 1939 годы Робинсон работал под журналистским прикрытием и обзавелся многочисленной первоклассной агентурой во Франции, Италии, Германии и Великобритании, делая особый упор на вербовку ученых для получения пря-мого доступа к научным и технологическим секретам, которые полагал значительно более важными, чем обычные военные. Получаемая информация в основном относилась к области авиации и радиоэлектроники. “Гарри” имел на связи целую группу агентов во французском министерстве авиации, в том числе крупнейшего агента влияния Пьера Ко, в дальнейшем министра торговли в нескольких послевоенных кабинетах. В 1939 году вся сеть Робинсона была полностью сориентирована на работу против Германии.
Во Франции результативно работал и военный разведчик Мустафа Голубич (“Феликс”, Николич, Брегович), серб по национальности и член югославской компартии, в свое время состоявший в рядах террористического общества “Черная рука”. Знаменитое покушение в Сараево на австрийского эрцгерцога Франца-Фердинанда лишь по чистой случайности осуществил не он, а Гаврила Принцип. Голубич с 1923 года работал резидентом ОГПУ в Вене, с 1928 года в берлинской резидентуре военной разведки, а с 1934 года являлся нелегалом РУ РККА во Франции и США. В годы войны его случайно арестовали немцы и, считая обычным партизаном, после пыток казнили. О том, что в их руках был советский резидент в Югославии, они узнали слишком поздно, к этому моменту Голубич был уже мертв.
Во Франции также активно работали и разведки других государств. Периодически там происходили крупные шпионские скандалы, наподобие раскрытия в июне 1939 года агентурной сети абвера, а в марте того же года контрразведка задержала завербованную экзотической для того периода японской разведкой француженку, пытавшуюся добыть секреты отечественных авиационных двигателей. В стране довольно беззастенчиво оперировала итальянская разведка, и в июне 1937 года агенты СИМ совместно с членами фашистской организации “Кагуль” подстерегли и убили в Нормандии лидеров итальянской эмигрантской антифашистской организации “Справедливость и свобода” братьев Карло и Нелло Росселли.
9 октября 1934 года в Марселе произошло покушение, заставившее содрогнуться не только страну, но и весь мир. В этом городе хорватские усташи убили активных сторонников системы коллективной безопасности в Европе французского министра иностранных дел Луи Барту и югославского короля Александра I Карагеоргиевича. Террориста Владо Черноземского тут же растерзала толпа, оборвав тем самым нить к выявлению организаторов теракта. До сих пор подоплека этого трагического события не вполне ясна, однако установлено, что за спинами хорватов стояла итальянская разведка СИМ, а определенное участие в организации покушения приняли украинские националисты. Некоторые данные позволяют предположить причастность к этому террористическому акту Научно-исследовательского управления люфтваффе и лично его шефа Геринга, хотя официально острые операции никоим образом не входили в сферу деятельности ФА. Гибель Барту и Александра нанесла сильный удар по позициям сторонников мирного урегулирования в Европе. Представляет интерес побочное следствие покушения. В процессе проведения его расследования выяснилось, что хорватские террористы использовали чехословацкие паспорта, в результате чего полицейские и иммиграционные службы стали проявлять особый интерес к обладателям всех таких документов. Ранее в 1932 году одна из коммунистических подпольных групп совершила налет на полицейское управление Праги в поисках якобы имевшихся там агентурных материалов о деятельности компартии в стране. Их не обнаружили, зато сумели захватить 1500 паспортных бланков, переданных затем для легализации нелегалов. В октябре 1934 года оставшиеся неиспользованными 200 бланков пришлось уничтожить, а многие участники подпольных групп с такими паспортами сменили документы.
Во Франции активно работали итальянцы, причем весьма энергичной на юге страны, как ни странно, оказалась не столько СИМ, сколько ОВРА. Ее представитель в Ницце Росарио Барранко занимал пост генерального консула и выполнял задания и тайной полиции, и военной разведки. СИМ же в основном работала по югу Франции с позиций своей точки в Турине, которую возглавлял весьма известный впоследствии майор Роберто Навале. Вообще же действия итальянских спецслужб в основном были направлены на преследование соотечественников, по политическим причинам покинувших родину. Разведывательная информация по Франции поступала в Рим в основном по каналам сотрудничества СИМ и абвера, установленного после подписания в 1939 году итало-германского “Стального пакта”.
Большие проблемы для безопасности Франции создала гражданская война в Испании, имевшей всего две сухопутные границы, одна из которых — с Португалией — была наглухо закрыта для республиканского правительства. С 1936 по 1939 годы франко-испанская граница фактически являлась транзитной зоной для поставок оружия в “горячую точку” Европы в обход решений Комитета по невмешательству. Во Франции формировались многие интернациональные бригады, в ее портах отстаивались некоторые интернированные корабли испанского флота, и все это проходило под знаком ожесточенной схватки разведывательных служб националистов, республиканцев и иностранных государств, так или иначе вовлеченных в пробу сил на Пиренейском полуострове.
Первыми начали действовать националисты, сторонники генерала Франсиско Франко. Следует отметить, что, кроме центральной секретной службы, оперативную работу вели разведывательные службы военных губернаторов городов Мапеба и Ирун, а также некоторых армейских формирований. Особенно отличался в этом отношении отдел разведки Ируна. Полуобщественная служба “Действие” занималась не столько агентурными операциями, сколько силовыми акциями, для которых переправляла через Пиренейские горы своих боевиков, оружие и взрывчатку. Готовились взрывы двух консульств и биржи труда в Марселе, где располагались пункты формирования интернациональных бригад добровольцев, воевавших на стороне республиканского правительства. Некоторые из франкистских спецслужб работали в плотном контакте с полуфашистской террористической подпольной организацией “Кагуль”.
Широкую огласку получил инцидент с попыткой угона интернированной в Бордо (а не в Бресте, как это иногда ошибочно утверждается) испанской подводной лодки С-2. Разведка Ируна спланировала операцию по ее силовому захвату и уводу в испанские воды, но о ней узнала секретная служба партии анархо-синдикалистов СИК. Во Францию направились семеро агентов для срыва акции, однако арест троих из них при переходе границы ослабил группу и свел вероятность успеха операции к нулю. Самым разумным в данном случае было бы просто предупредить французскую полицию о предстоящей акции франкистов, но для принципиальных противников любых контактов с официальными властями, каковыми являлись анархисты, возможность подобного шага заведомо исключалась. Четырем пребывавшим на свободе агентам оставалось лишь наблюдать за развитием событий, хотя они все же смогли тайно доставить на лодку оружие и предупредить о предстоящих событиях единственного своего единомышленника на борту механика Аугусто Диего. В ночь с 17 на 18 сентября 1937 года 12 боевиков Ируна высадились на борт С-2 и попытались захватить ее, однако ожидавший такого развития событий Диего сумел застрелить одного из нападавших. Шум встревожил охрану порта, и франкисты бежали, захватив с собой в качестве заложников двух офицеров из экипажа подводной лодки. Анархисты просчитали их дальнейший маршрут, но очутились перед сложной для них дилеммой. Следовало решить, что лучше: позволить уйти боевикам с заложниками или же, вопреки теории анархизма, обратиться за содействием к местной полиции. Здравый смысл одержал верх над идеологией, французы арестовали разведчиков Ируна, а заложники вернулись обратно на лодку.
Эта акция и ей подобные не могли оставить французское правительство безучастным к испанским событиям. Кроме того, элементарный здравый смысл диктовал необходимость тщательно отслеживать события в соседней стране, изучать применяемые в Испании вооружения и тактику Германии, Италии и СССР, контролировать действия левых и правых сил. Эти требования воплотились в создании в начале 1937 года в Тулузе специализированной секретной службы “Бюро исследования Пиренеев” (БЕП) под руководством Франсуа Аюлле-Дежардена. Она располагала радиостанциями в Байонне и Перпиньяне, а с 1939 года открыла резидентуру в Барселоне. Бюро имело в своем составе отделы сухопутных войск, авиации, ВМС и контрразведки, а также работало в контакте со своеобразной структурой, именовавшейся “Постом П/А”. Пост располагался в Париже и был чем-то средним между секретной службой и политической полицией, поскольку занимался как оперативной работой, так и подавлением крайне левых и крайне правых политических партий. В его активе числилась нейтрализация нелегальной коммунистической агентуры в судоходной компании “Франс-Навигасьон”, специально созданной Советским Союзом для перевозок оружия в Испанию.
Вообще же французская разведка работала в этот период достаточно активно, что относилось как ко 2-му бюро, так и к СР, организационная структура которой в 1939 году выглядела следующим образом:
— Секция А (административные, финансовые и кадровые вопросы);
— Секция СР (сбор военной разведывательной информации в интересах армии);
— Секция CP-АВ (сбор военной разведывательной информации в интересах ВВС);
— Секция Мг (военное снабжение, вопросы саботажа);
— Секция СЦР (контрразведка);
— Секция Д (коды, шифры, дешифрование);
— Секция 3 (перехват телефонных переговоров);
— Секция Т (радио, фото, химикалии).
Службу разведки с 1932 по 1936 годы возглавлял полковник Пьер Ру, а после повышения ее статуса и приобретения ей в 1936 году фактической самостоятельности — полковник Пьер-Луи Риве. На долю этого офицера выпала незавидная участь руководителя разведки, постоянно снабжавшей политическое и военное руководство страны достоверной информацией о предстоящей войне, к которой никто не прислушивался. 2-е бюро в 1935 году возглавил подполковник Морис-Анри Гоше, дослужившийся на этом посту до звания бригадного генерала и встретивший в этом качестве Вторую мировую войну.
Руководители обеих разведывательных структур совершенно четко осознавали, что их главным объектом должна являться Германия, поэтому прилагали к ее изучению максимум усилий. Разведка снабдила военное командование практически полной картиной вооружения рейха и отчасти была в курсе намерений его руководства. Весьма ценными явились материалы о производстве синтетического горючего для вермахта, о формировании немецких танковых дивизий, о методах подвижной противотанковой обороны. Судя по всему, французы заранее знали о предстоящей ремилитаризации Рейнской области в 1936 году, об аншлюсе и военных приготовлениях против Чехословакии в 1938 году, об оккупации остатка ее территории в 1939 году. Разведка вовремя предсказала вторжение Германии в Польшу и заключение “пакта Риббентропа — Молотова”. Немало информации по рейху было добыто германским направлением СЦР, которое возглавлял майор де Робен, а после его перевода на пост военного атташе в Софии — майор Пэйоль. Результативности работы способствовали установившиеся хорошие взаимоотношения СР с министерством иностранных дел и высокий профессионализм военных атташе в странах пребывания. К сожалению, это не относилось к атташе в таких жизненно важных точках как Варшава и Берлин, что отчасти исказило поступающую во 2-е бюро информацию. Безусловно, общая обстановка во французской разведке являлась далеко не безоблачной, и провалов в ее работе было немало. Французы не сумели вскрыть мобилизационные возможности германских резервов и повторили заблуждение почти всех военных разведывательных служб второй половины 1930-х годов, сильно переоценив стратегическую мощь люфтваффе и роковым образом недооценив их тактическое значение. Немалых успехов достигла радиоразведка, причем итальянские шифры в основном раскрывались математическими методами, а немецкие главным образом благодаря информации агента “Ашэ” (Шмидт). Заметно затрудняло работу дешифровальщиков прекращение с 1922 года координации усилий военных и дипломатических криптографов.
Реализация добытых материалов представляла собой самую слабую часть системы французской разведки. Историки расходятся во мнениях, насколько руководство вооруженных сил и страны в целом было информировано в отношении германской угрозы. Существует точка зрения, согласно которой правительство было крайне плохо осведомлено о ситуации, поскольку нужные сведения до него просто не доходили. Отчасти это могло быть верным, так как во Франции не существовало структуры или системы регулярного доведения до кабинета министров и президента страны информационных материалов разведки. Многие министры использовали неких собственных экспертов, источники информации и квалификации которых никому не были известны. Эта ситуация имела и оборотную сторону. Руководитель СР Луи Риве впоследствии утверждал, что его мнением никогда не интересовались политики и крайне редко — высшее военное руководство. Начальнику разведки не ставили стратегических задач и не ориентировали его службу на решение приоритетных проблем, что не могло не сказываться на качестве работы.
Морис Гоше
Луи Риве
Поль Пэйоль
Существует и противоположное мнение, судя по всему, более соответствующее действительности. Согласно ему, руководство страны все же получало разведывательную информацию и внимательно знакомилось с ней, но политическую предубежденность сторонников умиротворения агрессора преодолеть было крайне сложно. Нельзя сказать, что “мюнхенцы” полностью витали в облаках и строили иллюзии о возможности многолетнего мирного сосуществования с Гитлером. Подобную роскошь могли позволить себе британцы, но никак не французы, твердо знавшие о неизбежности грядущего вооруженного столкновения. Однако ожидаемая война отодвигалась в их оценках на значительно более поздний срок, и эту убежденность не смогла поколебать даже добытая СР в июне 1939 года информация о начале скрытой мобилизации вермахта. В очередной раз история доказала, что сами по себе спецслужбы не значат ровным счетом ничего, если правительственные и политические круги упорно не желают реализовывать их информацию.
Зато в Париже были очень озабочены ситуацией в колониях и некоторых отдаленных районах мира. Чтобы не перегружать 2-е бюро и СР задачами за пределами Европы, в министерстве колоний в 1937 году была создана Служба колониальной разведки, год спустя переименованная в Имперскую разведывательную службу. Ее региональные подразделения располагались по всему миру и отвечали за отнесенные к их компетенции участки, большинство из которых, кстати, французскими колониями не являлись:
— 1-й отдел (французская часть Шанхая) — северная часть Тихого океана, азиатская часть СССР и оккупированная японцами часть Китая;
— 2-й отдел (Ханой) — остальной Китай, Таиланд, Бирма, Малайзия, Филиппины и острова Зондского архипелага;
— 3-й отдел (Нумеа) — Полинезия, Меланезия, Австралия и южная часть Тихого океана;
— 4-й отдел (Джибути) — итальянская и часть британской Северной Африки, Аравия и страны Персидского залива;
— 5-й отдел (Тананариву) — оставшаяся часть британской Северной Африки, португальская Восточная Африка, Мозамбик, Южная Африка и южная часть Индийского океана;
— 6-й отдел (Дакар) — Ливия, юг Западной Сахары, Гвинея-Бисау, Канарские острова, острова Зеленого мыса, Либерия, Нигерия, Золотой Берег, Гамбия, Бразилия, Уругвай и Аргентина;
— 7-й отдел (Браззавиль) — Триполитания, Египет, Судан, Экваториальная Гвинея, Бельгийское Конго и Ангола;
— 8-й отдел (Форт де Франс на острове Мартиника) — Гайана, Пуэрто-Рико, Куба и Венесуэла, французские и британские Антильские острова.
Леопольд Треппер
Однако, пока Франция активно занималась периферией, ее спецслужбы пропускали многие важные события в центре Европы. В преддверии грядущей европейской войны военная разведка СССР срочно разворачивала нелегальные загранточки сразу в нескольких странах континента. Одной из них стала резидентура Леопольда Треппера (“Отто”), в дальнейшем получившего известность как “Большой шеф” и являвшегося одной из самых загадочных фигур мира разведки военного периода. Он работал на Коминтерн, затем эмигрировал в Палестину, но был выслан оттуда за коммунистическую деятельность, в 1936 году перешел на службу в РУ РККА и в этом качестве впервые выехал в зарубежную спецкомандировку в 1937 году. Будущий главный резидент советской военной разведки в Европе по складу характера как нельзя более подходил для этой работы.
О. А. Стигга
Умный и интеллектуальный, склонный к авантюризму и при этом обладавший математически расчетливым и трезвым умом, Треппер в дальнейшем создаст, по мнению многих исследователей, самую результативную в мире агентурную сеть, а потом будет играть сразу с несколькими полициями и спецслужбами, сумеет пережить войну и выйти живым из послевоенной тюрьмы в СССР.
Во Францию его направил начальник отдела стран Западной Европы О. А. Стигга (“Оскар”) для выяснения обстоятельств и причин провала И. Бира и А. Штрема по делу “Фантомаса”. Разведку интересовало, не явился ли разгром этой сети результатом предательства, и если да, то чьего именно. Информация Треппе-ра о выдаче группы перевербованным в свое время американской контрразведкой двойным агентом Гордоном Свитцем легла в основу очередного решения руководства разведки никогда более не использовать в нелегальных операциях активистов местных коммунистических партий. Следует отметить, что, в отличие от предыдущих случаев, отныне оно неукоснительно выполнялось.
Во время следующей командировки в Бельгию Треппер восстановил контакт со своим давним знакомым, руководителем фирмы “Руа де Каучук” Аео Гроссфогелем. В Европе он проделал рутинную, но очень важную в разведке работу по добыванию паспортов и других документов для легализации нелегалов, а по возвращении предложил Центру создать в Брюсселе специализированную “паспортную” резидентуру. Прикрытием точки должна была служить основанная для этой цели Гроссфогелем экспортная фирма в рамках “Руа де Каучук” под вызывающим названием “Исключительный заграничный плащ”. Изначально планировалось открыть ее филиалы в Дании, Швеции и Норвегии, и хотя из-за специфики местных законодательств это встретило значительные затруднения, основная часть работы по организации прикрытия “паспортного дела” была успешно завершена. Треппер доложил об этом по возвращении в Москву в 1938 году, несколько скорректировав первоначальный замысел. Теперь в качестве “крыши” паспортной резидентуры предполагалось использовать саму “Руа де Каучук”, а легализационной базой сделать фирму по экспорту и импорту промышленных отходов “КОДИ”.
Однако руководство разведки смотрело на вещи намного шире. Дело в том, что с 1937 года из соображений безопасности нелегальные операции в Германии значительно ограничивались, а почти все европейские резидентуры не располагали автономными линиями связи и в случае начала войны оставались без контакта с Центром. В этих условиях финансирование работы агентуры, организация безопасных встреч с ней и поддержание связи превращались в весьма сложную задачу, поэтому будущая брюссельская загранточка теперь должна была создаваться как обеспечивающая резидентура связи. Резидентом был назначен Треппер, его помощником стал Гроссфогель, а для прикрытия подрезидентур в Стокгольме, Копенгагене и Хельсинки им предлагалось открыть в этих городах соответствующие филиалы фирмы. Главным требованием Центра являлось обеспечение устойчивости существования точки и поддержания связи в военное время, причем ввиду приближения войны ее необходимо было создавать быстро. В середине 1938 года в Брюссель с канадским паспортом прибыл Треппер, в помощь ему из Центра направились офицеры разведки А. М. Гуревич (Сукулов, “Кент”) и М. В. Макаров (Аламо, “Хемниц”).
Первоначально ожидалось, что открытие филиалов представит собой совершенно элементарную операцию, но оно проходило очень сложно, поэтому для обеспечения бельгийско-скандинавской линии связи пришлось создавать специализированное экспортное общество “ЭКС”. Благоприятная ситуация создалась только в Финляндии, а в Швеции в качестве бюро “ЭКС” потребовалось зарегистрировать местную акционерную компанию. Не учли и еврейское происхождение всех директоров фирм, что в дальнейшем, в период немецкой оккупации, до крайности осложнило положение с прикрытием. Но в конечном итоге все трудности были успешно преодолены, и в списке резидентур Разведупра появилась новая загранточка, хотя ее организационный период еще далеко не закончился, и к началу боевых действий она находилась в стадии становления. Одновременно в самой Бельгии на случай войны создавались многочисленные пункты связи (почтовые ящики, конспиративные и радиоквартиры, конспиративные адреса), однако вся эта инфраструктура имела поразительное слабое место: в резидентуре связи не было ни одного радиста.
Уязвимым звеном оказалась и паспортная линия. Непродолжительный арест полицией в 1938 году работавшего в контакте с резидентурой изготовителя фальшивых документов польского еврея Абрама Райхмана (“Фабрикант”) весьма встревожил Центр. Из самых лучших побуждений Москва отдала два абсолютно взаимоисключающих приказа, предписывавших, с одной стороны, немедленно прервать все контакты с ним, а с другой — одновременно договориться о передаче за вознаграждение всех его связей. Проигнорировав собственный первый приказ, в июле 1939 года Центр приказал вначале Трепперу лично провести переговоры с вышедшим из тюрьмы Райхманом, а затем “Кенту” принять его на связь. Поскольку тот уже знал Гроссфогеля (“Андрэ”) и его помощника Избуцкого (“Боб”), это привело к совершенно вопиющей расшифровке всех основных работников резидентуры. Позднее это обстоятельство послужило одной из причин провала параллельной брюссельской резидентуры “Паскаля” (К. Л. Ефремова), а также ряда аналогичных катастрофических последствий в Германии и Нидерландах.
1930-е годы ознаменовались чередой переходов на сторону противника и просто уходов высокопоставленных советских разведчиков, дипломатов, действующих или бывших резидентов. Невозвращенцами стали И. Рейсс во Франции, В. Кривицкий в Голландии, А. Орлов в Испании, А. Бармин в Греции, Л. Гельфанд в Италии, М. Штейнберг в Швейцарии и ряд других. Хотя почти все они мотивировали свои действия несогласием с установившимся в Советском Союзе сталинским режимом, подлинные причины их ухода были далеки от идеологии. Перебежчиков гнал страх за свою жизнь, они профессионально просчитали причины исчезновения своих коллег в СССР и не желали разделить их судьбу. Любой оперативный работник знает, что перешедший к противнику разведчик должен рассчитаться за предоставление убежища и защиты своим единственным достоянием — информацией. Правила этой игры недвусмысленны и изменению не подлежат.
Нанесенный перебежчиками ущерб был огромен, в некоторых странах агентурный аппарат попросту перестал существовать, в других же местах источников успели вывести на консервацию и сохранили им жизнь, однако далее использовать не могли. Поэтому при оценке потерь советской разведки от репрессий конца 1930-х годов следует учитывать не только казненных, арестованных и уволенных офицеров и утраченные по этой причине агентурные позиции, но и другой вред, нанесенный ей высокопоставленными перебежчиками. Некоторые из этих предателей стали известны более других, в основном из-за изданных ими за рубежом книг, журнальных и газетных публикаций, где они, естественно, попытались предстать перед публикой в наиболее привлекательном свете.
Людвиг Порецки
Самуил Гинзбург
Военный разведчик Людвиг Порецки (Игнатий Рейсс, “Раймонд”), помимо общей для практически всех невозвращенцев боязни репрессий, имел еще одну, весьма серьезную причину для ухода (которую некоторые исследователи отрицают): он запутался в финансовых делах и растратил оперативные средства резидентуры. Оказавшись на Западе без средств к существованию, Рейсс решился найти пристанище у троцкистской оппозиции, хотя не просто предполагал, а точно знал, насколько она была пронизана агентурой НКВД. Он опубликовал письмо в поддержку Троцкого, к которому ранее не питал абсолютно никаких теплых чувств, и тем самым ускорил свой конец, поскольку сторонников главного оппозиционера отстреливали в первую очередь. Постоянные декларации о приверженности попранным Сталиным коммунистическим идеалам не помешали Рейссу провалить всю известную ему нелегальную агентуру, что повлекло весьма тяжкие последствия, отчасти упомянутые в настоящей книге. Вскоре его обнаружила в Париже группа под руководством С. М. Шпигельгласа, и 4 сентября 1937 года пробитое семью пулями тело невозвращенца нашли в пригороде швейцарского города Лозанна. Достоверно известно лишь то, что перед самой гибелью он ужинал в ресторане и уехал оттуда, а далее версии расходятся. Вдова Порецки, Элизабет, утверждает, что его заманила в ловушку попросившая о помощи Гертруда Шильдбах, в прошлом личный агент “Раймонда”. Она была той самой работавшей с Аксельродом “Ли”, которой пришлось спешно бежать из Италии в результате предательства Рейсса, поэтому женщина охотно поучаствовала в ликвидации перебежчика. На обратном пути автомобиль перебежчика догнала машина с боевиками, они вытащили приговоренного на дорогу и расстреляли его на месте. Существует и другая версия, согласно которой в том же пригородном ресторане нелегалы НКВД болгарин Б. М. Афанасьев и Роллан Аббиа (Франсуа Росси), в дальнейшем получивший советский паспорт на имя В. С. Правдина, спровоцировали ссору и драку с Рейссом, втолкнули его в машину, увезли и опять-таки расстреляли на ночной дороге. В любом случае нет сомнений, что советская сторона успешно сумела привести в исполнение вынесенный предателю смертный приговор.
Не так очевиден результат охоты за другим крупным перебежчиком и давним другом Порецки, нелегальным резидентом ИНО в Гааге Вальтером Кривицким (Самуил Гинзбург). Он нанес особенно сильный ущерб советским агентурным сетям в Западной Европе, поскольку территория Голландии служила базой для проведения операций по множеству линий и направлений. И хотя он не являлся, как утверждал в своей книге “Я был агентом Сталина”, ни руководителем всей разведки в Западной Европе, ни генералом, поскольку генеральских званий в СССР тогда вообще не существовало, все же НКВД очень болезненно воспринял этот удар. 6 октября 1937 года Кривицкий с семьей бежал под защиту лично знавшего его французского премьера Леона Блюма, приказавшего полиции взять перебежчика под охрану. Позднее он перебрался в Соединенные Штаты, где ради денег занялся публикацией разоблачительных материалов и жил в постоянном страхе перед НКВД, способным достать его и за океаном. Точно неизвестно, что именно произошло ночью 10 февраля 1941 года в запертом номере вашингтонской гостиницы “Бельвью”, однако наутро обслуживающий персонал обнаружил перебежчика лежащим в кровати с простреленным виском. Рядом находились три невнятные и сумбурные предсмертные записки, подлинность которых подтвердила экспертиза. Скорее всего, Кривицкий совершил самоубийство под воздействием постоянного страха за свою жизнь, хотя многие считают это тонко подстроенным убийством. Адвокат погибшего, например, указывал на то, что никто из соседей не слышал звука выстрела, хотя пистолет Кривицкого не имел глушителя. Но было ли это делом рук боевиков НКВД или самоубийством отчаявшегося человека, не знает никто.
Перебежчики нанесли советской разведке огромный урон, и их громкие слова о несогласии с политической системой СССР разбиваются об элементарные понятия о профессиональной чести офицера разведки, который должен скорее умереть, чем расшифровать своих агентов, доверивших ему доброе имя, свободу и зачастую жизнь. Любые заявления о том, что иначе поступить было нельзя, опровергаются историей Орлова, ушедшего на Запад, но не провалившего ни одного источника.
Война приближалась, однако Гитлер совершенно не предполагал, что немецкое нападение на Польшу приведет к мировому или даже европейскому конфликту. По этой причине основные усилия его спецслужб были сконцентрированы на востоке Европы, и 1 сентября 1939 года не ознаменовалось каким-либо всплеском разведывательной активности абвера и СД на западе континента. Они стали наращивать темп и размах операций лишь несколько позднее, но это уже является темой другой главы.