С этого момента и “Хунта Касадо”, и правительство не думали уже о сопротивлении националистам, а лишь стремились заключить с ними более или менее почетный мир. Но Франко лишь до поры поддерживал иллюзию своей готовности вести переговоры. Каудильо жалел войска и не хотел обескровить их в изнурительных уличных боях, хотя изменивший правительству генерал Матальяна уже успел передать ему план обороны всех участков фронта Центра.
А в самом городе развернулись ожесточенные боевые действия между его защитниками. На сторону Касадо, то есть косвенным образом и националистов, перешли сгруппировавшиеся вокруг штурмовой гвардии силы безопасности, XVII армейский корпус и контролировавшийся анархо-синдикалистами IV корпус. Им противостояли части, оставшиеся верными коммунистам, социалистам и левым республиканцам. Негрин и некоторые министры уже улетели во Францию, бросив страну на произвол судьбы, а в городе развернулись уличные бои, население пряталось в подвалах или бежало в поле. 6 марта республиканцы заняли центр столицы, однако на следующий день авиация разбомбила штаб-квартиру КПП, разрушив при этом множество окружавших ее зданий и погубив немало мирных жителей. В ночь с 9 на 10 марта верный правительству I армейский корпус атаковал XVII армейский корпус мятежников, и бои вспыхнули с новой силой. Без ограничений использовались артиллерия и авиация. Взбунтовался XVII резервный корпус, и это стало концом обороны Мадрида. Наступил печальный финал испанской драмы. Националисты так и не сумели взять столицу прямым штурмом, но 28 марта она пала от удара изнутри. Спокойно вошедшие в нее части мятежников развернули в городе террор и настоящую охоту на коммунистов. Франко обманул ожидания Национального комитета обороны. Он никогда не собирался уступать ему какие-либо позиции, поэтому отклонил все предложения о переговорах и требовал только безоговорочной капитуляции, отказываясь признавать мятежников Касадо воюющей стороной. Обманутый в своих ожиданиях бывший полковник, спасаясь от смертной казни, бежал из страны на английском эсминце “Галатея”.
Гражданская война официально окончилась 1 апреля 1939 года. Франко получил звание генералиссимуса, дожил до 1975 года и в возрасте 83 лет мирно скончался в своей постели после 36-летнего управления страной.
Для СССР, Германии и Италии испанская война стала полигоном, на котором оттачивались тактические принципы применения оружия и его характеристики. Одновременно она послужила и пробным камнем для спецслужб этих стран, впервые действовавших в условиях настоящих широкомасштабных боевых действий и сплошной линии фронта. Специальные войсковые операции достигли небывалого доселе размаха. Нелегальная разведка получила в свое распоряжение огромный массив легенд, и многих нелегалов, как советских, так и стран “оси”, вывели на оседание под видом беженцев. Однако главный итог этой кровопролитной войны был иным. Она впервые показала миру подлинное лицо фашизма и предупредила о нависшей над Европой страшной опасности, но было уже поздно. До официального начала Второй мировой войны оставалось менее полугода.
СОВЕТСКИЙ СОЮЗ
1. РЕОРГАНИЗАЦИИ И РЕПРЕССИИ
В середине 1930-х годов система государственной безопасности Советского Союза подверглась кардинальному реформированию. Вернувшись к опыту вхождения ГПУ в НКВД РСФСР, ЦИК СССР своим постановлением от 10 июля 1934 года “Об образовании общесоюзного Народного Комиссариата внутренних дел” вновь объединил органы госбезопасности и правоохранительное ведомство в одной структуре. В обновленный наркомат входили:
— Секретариат НКВД СССР;
— Особоуполномоченный НКВД СССР;
— Главное управление государственной безопасности (ГУГБ);
— Главное управление рабоче-крестьянской милиции (ГУРКМ);
— Главное управление пограничной и внутренней охраны (ГУПВО);
— Главное управление исправительно-трудовых лагерей и трудовых поселений (ГУЛАГ);
— Главное управление пожарной охраны (ГУПО);
— Отдел актов гражданского состояния (ОАГС);
— Административно-хозяйственное управление (АХУ);
— Финансовый отдел (ФИНО);
— Отдел кадров (ОК), а также ряд других служб и отделов.
При НКВД функционировал внесудебный орган вынесения приговоров — Особое совещание (ОСО), наделенное правом в административном порядке своими постановлениями применять высылку, ссылку и заключение в исправительно-трудовые лагеря на срок до пяти лет, а также высылку за пределы СССР. Во всех союзных республиках, за исключением РСФСР, создавались территориальные органы внутренних дел в виде республиканских НКВД, в России же вводился институт уполномоченных НКВД СССР по конкретным регионам. Народным комиссаром внутренних дел СССР был назначен Г. Г. Ягода, его первым заместителем стал Я. С. Агранов, а вторым — Г. Е. Прокофьев.
Г. Г. Ягода
Местными органами являлись управления НКВД (УНКВД) краев и областей, имевшие в своем составе Управление государственной безопасности, Инспекцию войск внутренней охраны, Управление милиции, Инспекцию резервов, Инспекцию противопожарной охраны, Отдел актов гражданского состояния, Отдел связи, Финансовое отделение, Секретариат, Хозяйственный отдел и Отдел или отделение трудовых поселений (в соответствующих регионах).
Ведение разведывательной и контрразведывательной работы возлагалось на Главное управление государственной безопасности со штатом 1410 человек, а в погранполосе — на разведывательные органы Главного управления пограничной и внутренней охраны. Главк госбезопасности первоначально не имел начальника и подчинялся напрямую наркому, но практически им руководил Агранов. 29 декабря 1936 года он официально возглавил его. Организационно-штатная структура ГУГБ выглядела следующим образом:
— Секретно-политический отдел (СПО) — борьба с враждебными политическими партиями и подавления антисоветских элементов, начальник Г. А. Молчанов, штатная численность 196 человек;
— Экономический отдел (ЭКО) — борьба с диверсиями и вредительством в народном хозяйстве, начальник Л. Г. Миронов, штатная численность 225 человек;
— Транспортный отдел (ТО) — борьба с диверсиями и вредительством на объектах транспорта, начальник В. А. Кишкин, штатная численность 153 человека;
— Особый отдел (00) — орган военной контрразведки и борьбы с вражескими проявлениями в Красной Армии и на флоте, начальник М. И. Гай (Штоклянд), штатная численность 196 человек;
— Иностранный отдел (ИНО) — внешняя разведка, начальник А. X. Артузов, штатная численность 81 человек;
— Учетно-статистический отдел (УСО) — ведение оперативного учета, статистики и содержание архивов, начальник Я. М. Генкин, штатная численность 107 человек;
— Оперативный отдел (Оперод) — охрана руководителей партии и правительства, наружное наблюдение, производство обысков и арестов, начальник К. В. Паукер, штатная численность 293 человека;
— Специальный отдел (Спецотдел) — занимавшегося шифровальной и дешифровальной работой и обеспечением режимов секретности в различных ведомствах страны, начальник Г. И. Бокий, штатная численность 100 человек. Отдел числился за ГУГБ условно и фактически ему не подчинялся.
Как видно из приведенного списка, в Главное управление государственной безопасности вошли почти все подразделения бывшего ОГПУ, за исключением ГУААГ (а). Личный состав главка носил специальные звания от сержанта до комиссара госбезопасности 1-го ранга, которые были значительно выше соответствующих им общевойсковых. Так, сержант госбезопасности был равнозначен лейтенанту РККА, капитан госбезопасности — полковнику (с 1939 года — подполковнику), а старший майор госбезопасности — комдиву (с 7 мая 1940 года — генерал-лейтенанту). Комиссар госбезопасности 1-го ранга носил петлицы с четырьмя ромбами и звездой, соответствовавшие знакам различия командарма 1-го ранга, а несколько позже было введено и персонально присвоено наркому НКВД СССР высшее звание Генерального комиссара госбезопасности. Большая золотая звезда в петлицах приравнивала его к Маршалу Советского Союза и окончательно продемонстрировала военным, что чекисты не уступают им по статусу даже внешне. Равенство касалось лишь номинального соответствия званий, в денежном же содержании и разного рода льготах сотрудники НКВД, по сравнению с военнослужащими, находились в значительно более привилегированном положении.
Бывший Иностранный отдел ОГПУ стал Иностранным отделом ГУГБ, возглавлял его по-прежнему Артузов. Одновременно со структурной реорганизацией несколько изменились и приоритеты внешней разведки. Отныне во главу угла ставилось создание надежной агентуры внедрения на жизненно важных объектах буржуазных государств, способной добывать информацию политического, экономического и научно-технического характера, вскрытие шпионско-подрывной деятельности и планов в отношении СССР со стороны иностранных спецслужб и эмигрантских организаций, контроль за пребыванием в стране иностранцев и усиление контрразведывательного обеспечения советских загранпредставительств. Структурно внешняя разведка включала теперь два отдела и два самостоятельных отделения. 1-й отдел руководил закордонной разведкой и состоял из девяти региональных секторов, 2-й отдел ведал внешней контрразведкой. Его шесть секторов отвечали за противодействие диверсиям, террористическим актам, иностранному и эмигрантскому шпионажу на территории СССР. По-прежнему важной была роль разведки в надзоре за лояльностью советских граждан за рубежом, понимаемая весьма широко. Внимательное изучение материалов крупных политических процессов середины 1930-х годов показывает, что большинство компрометирующего подсудимых материала, неважно, подлинного или сфальсифицированного, поступало к руководству ОГПУ/НКВД по каналам внешней разведки. Приказ ОГПУ от 17 февраля 1933 года № 0070 наделял Иностранный отдел правом следствия по возникающим в нем делам. В этом отношении ИНО зачастую несет не меньшую ответственность за развертывание репрессий в стране, чем внутренние подразделения госбезопасности.
Задачи внешней разведки в этот период определялись следующим образом: выявление направленных против СССР заговоров и деятельности иностранных государств, их разведок и генеральных штабов, а также антисоветских политических организаций;
— вскрытие диверсионной, террористической и шпионской деятельности на территории СССР иностранных разведывательных органов, белоэмигрантских центров и других организаций;
— руководство деятельностью закордонных резидентур;
— контроль за работой бюро виз, въездом за границу иностранцев, руководство работой по регистрации и учету иностранцев в СССР”[265].
Как видно, официальные задачи имели явный уклон в область контрразведки, а разведывательные задачи упоминались лишь вскользь, и отсутствие четких указаний об их направлениях значительно снижало важность документа. Тем не менее, в условиях полного отсутствия правовой базы внешней разведки с момента ее создания его появление стало значительным шагом вперед по сравнению с предыдущими пятнадцатью годами.
За два месяца до образования НКВД, в мае 1934 года Совнарком рассмотрел вопрос о повышении эффективности разведывательной работы ИНО ОГПУ и РУ РККА и принял постановление, в котором обращалось особое внимание на необходимость улучшения координации их деятельности. В рамках этой задачи в мае 1935 года Артузов получил звание корпусного комиссара и был направлен на усиление военной разведки на должность заместителя ее начальника вначале по совместительству, а со следующего года на постоянной основе. В связи с этим в 1936 году он передал функции по руководству отделом своему бывшему заместителю Абраму Ароновичу Слуцкому, работавшему в ВЧК с 1919 года. Его деятельность в разведке почти не рассекречена, достоверно известно лишь то, что он специализировался по линии НТР, осуществил удачную операцию в Швеции, там же провел вербовку чрезвычайно важного источника, а затем находился в спецкомандировке в Соединенных Штатах Америки. С 1929 года на должности заместителя начальника ИНО Слуцкий курировал научно-техническую разведку и непосредственно руководил приобретением источников при вербовках на перспективу в британских университетах, что, скорее всего, и послужило причиной закрытости его биографии. Жизнь Слуцкого неожиданно оборвалась 17 февраля 1938 года, когда в кабинете начальника ГУГБ Фриновского он внезапно почувствовал себя плохо и на месте скончался. Выпитый им стакан чая с печеньем дал повод выдвинуть версию о тайном отравлении, которая, однако, не подтверждается медицинским заключением. Безусловно, его содержание ничего не доказывает, поскольку если Слуцкого и в самом деле отравили, то наивно полагать, что высокопоставленные убийцы разрешили бы произвести беспристрастное обследование тела и оставили в архивах уличающие документы. Тем не менее, упорные слухи об отравлении, скорее всего, все же ложны, поскольку опровергаются рядом веских аргументов. В 1937 и 1938 годах репрессии настигли множество руководителей значительно более высокого уровня, чем начальник разведывательного отдела, при этом их прямо и недвусмысленно объявляли врагами народа и уничтожали без малейшего колебания и без какого-либо рода камуфляжа под несчастный случай или болезнь. Если планировалось начать чистку кадров разведки, то логичнее было бы не тихо устранить ее руководителя, а взвалить на него груз тяжких обвинений и затем вывести на судебный процесс.
А. А. Слуцкий
Позднее была выдвинута версия о том, что негласный характер уничтожения Слуцкого преследовал цель успокоить закордонную агентуру, чтобы затем успешнее заманивать в СССР на расправу оперативных сотрудников загранточек, однако она представляется надуманной. Совершенно не было никакой нужды инсценировать естественную смерть Слуцкого а уж тем более убивать его прямо в кабинете непосредственного начальника, дав этим благодатную пищу для размышлений и всевозможных домыслов. Думается, эти косвенные соображения достаточно аргументированно свидетельствуют в пользу правдивости официального заключения о смерти вследствие приступа острой сердечной недостаточности. Его косвенно подтверждает и аналогичная смерть младшего брата А. А. Слуцкого, настигшая его в 1946 году столь же внезапно, но на этот раз на глазах у множества сослуживцев. В 1938 году арестованные Ежов и Фриновский подписали протоколы с признательными показаниями о смертельной инъекции, сделанной начальнику разведки Фриновским, Заковским и Алехиным в кабинете 1-го заместителя наркома. Впрочем, цена таких показаний и методы их получения у подследственных слишком хорошо известны, чтобы принимать их на веру в случае отсутствия других подтверждающих фактов.
М. П. Фриновский
Первым преемником Слуцкого стал Сергей Михайлович Шпигельглас (часто его фамилию неверно указывают как “Шпигельглаз” или “Шпигельгласс”), с февраля по ноябрь 1938 года исполнявший обязанности начальника отдела. До этого он работал в Монголии, затем с 1926 по 1936 год был помощником, а с сентября 1936 года — заместителем начальника разведки. Шпигельглас занимался эмигрантскими организациями, в частности, разложением и расколом Организации украинских националистов, руководил в Париже похищением генерала Миллера, курировал германское направление разведки, выезжал в Испанию во главе “летучих бригад”. Его арестовали и впоследствии, в декабре 1941 года, расстреляли по весьма тривиальной причине: новый нарком Берия освобождал должность для своего протеже Деканозова. В промежутке между назначением штатных начальников разведкой некоторое время руководил начальник контрразведывательного отдела Зельман Исаевич Пассов, также вскоре расстрелянный, а после него эти обязанности временно исполнял Павел Анатольевич Судоплатов.
Внешняя разведка отнюдь не относилась к главным задачам органов госбезопасности в предвоенные годы, их основной функцией являлось подавление реальной и вымышленной внутренней оппозиции, плавно перешедшее в тотальный политический контроль над обществом. Непосредственно отвечало за эту работу Секретно-политическое управление (СПО), которое и служило основным личным инструментом борьбы Сталина за власть. Контроль над вооруженными силами по-прежнему входил в задачи системы Особых отделов, реорганизация которых стала первым существенным структурным изменением после образования наркомата и ГУГБ. В связи с разукрупнением военных округов весной 1935 года формировались единые аппараты Особых отделов по округу и области, подчинявшиеся начальнику территориального управления НКВД. Все нижестоящие органы военной контрразведки замыкались на них. Вторая, вероятно, не менее значимая функция НКВД состояла в обеспечении рабочей силой системы принудительного труда, ключевую роль в которой играл ГУЛАГ. Однако рассмотрение обеих этих задач лежит в стороне от основной темы данной книги, поэтому вопрос репрессий интересует нас лишь применительно к системе госбезопасности как таковой, в особенности к ее оперативным разведывательным и контрразведывательным подразделениям. Следует иметь в виду, что заданная сверху установка на террор являлась далеко не единственным движущим механизмом многократных и жестоких чисток центрального аппарата НКВД и его территориальных органов. Не менее существенна в этом вопросе и внутренняя борьба за власть внутри наркомата, в ходе которой одна группировка вытесняла другую, чтобы затем быть побежденной следующей. И если на первой стадии этой борьбы, в период руководства Ягоды, не удержавшихся на должностях чекистов просто понижали в должности и лишь изредка изгоняли из кадров госбезопасности, то позднее побежденные неизменно платили за проигрыш своими жизнями. Естественно, все это должным образом оформлялось приговорами по политическим статьям, в основном, различными пунктами печально знаменитой 58-й статьи УК РСФСР и соответствующими статьями уголовных кодексов союзных республик. Для непосвященных НКВД представал чудовищным прибежищем троцкистов и иностранных шпионов, которых разоблачали и отстреливали, а затем и сами разоблачители оказывались хитро замаскированной бандой врагов народа, хотя парадоксальным образом это отнюдь не реабилитировало их жертвы. Но сила массированной и прямолинейной пропаганды была такова, что в своей массе люди не задавались вопросом о том, кому же, собственно, доверен надзор за безопасностью государства, если несколько поколений его стражей поголовно оказались предателями и вредителями, и какова гарантия того, что пришедшие им на смену будут лучше и честнее.
С. М. Шпигельглас
3. И. Пассов
В период с 1936 по 1938 годы в результате репрессий погибло 80 % руководящего состава НКВД. Если рассматривать только эквиваленты генеральских званий, то из 7 комиссаров ГБ 1-го ранга были расстреляны все, из 13 комиссаров 2-го ранга — 10 и один (А. А. Слуцкий) умер при сомнительных обстоятельствах, из 20 комиссаров 3-го ранга — 15, трое покончили с собой и один (начальник УНКВД по Дальневосточному краю Г. С. Люшков) перебежал к противнику, из 49 старших майоров — 39 и 1 покончил с собой. Впоследствии разжалованный нарком НКВД СССР Н. И. Ежов заявил на суде: “Я почистил 14 тысяч чекистов. Но моя огромная вина заключается в том, что я мало их почистил”[266]. А начиналось все несколько раньше и далеко не так кроваво, поскольку во времена Ягоды чекисты еще не истребляли друг друга, а предпочитали делать это по отношению к посторонним.
Как отмечалась ранее, междоусобная борьба за влияние сложившихся в 1920-е — 1930-е годы неформальных группировок началась еще в ОГПУ. Одним из наиболее влиятельных кланов стала так называемая “северокавказская группа”, начавшая складываться ранее других, в 1919–1920 годах. Ее неформальными лидерами являлись Е. Г. Евдокимов, в те времена начальник Особого отдела МЧК, и М. П. Фриновский. Туда же входили и другие видные чекисты, в основном руководящие работники Особых отделов Южного и Юго-Западного фронтов Л. М. Заковский, Э. Я. Грундман, Ф. Т. Фомин. Позднее, когда Евдокимов занял должность полпреда ГПУ по Правобережной Украине, к группировке примкнули местные сотрудники А. М. Минаев-Цикановский, А. Б. Абулян, Н. Г. Николаев-Журид, В. М. Курский, Я. М. Вейншток и М. С. Алехин, окончательно же клан сформировался и значительно пополнился в 1922–1923 годах, в период пребывания его лидера Евдокимова на посту полпреда ОГПУ по Северокавказскому округу. После сфабрикованного его усилиями “шахтинского дела” перспективного чекиста заметил и оценил сам Сталин, и с 1929 года Евдокимов занял руководящую должность в центральном аппарате ОГПУ. Там он пришелся не ко двору, и, как уже указывалось, в 1931 году усилиями Ягоды при молчаливом попустительстве Менжинского был изгнан из Секретно-оперативного управления вначале в Среднюю Азию, а затем вновь на Северный Кавказ. После этого Евдокимов через три года перешел из системы госбезопасности на должность секретаря Северокавказского крайкома ВКП(б) и стал членом ЦК. Нахождение на периферии не позволяло ему эффективно выполнять функции неформального лидера группировки, и эту роль взял на себя начальник ГУПВО НКВД СССР Фриновский.
В. А. Балицкий
Другим влиятельным чекистским кланом являлась “украинская группа”, бесспорным лидером которой был председатель ГПУ УССР, затем полпред ОГПУ СССР по Украине, позднее нарком НКВД УССР В. А. Балицкий. В нее входили К. М. Карлсон, С. С. Мазо, М. К. Александровский, Б. В. Козельский, Г. С. Люшков, И. М. Блат, Я. В. Письменный, А. Б. Розанов, В. М. Горожанин. Балицкого, как и Евдокимова, также заметили в Москве и взяли на работу в центральный аппарат ОГПУ после фабрикации заговора фиктивной организации “Союз освобождения Украины”. Это дело принесло Балицкому специально созданный для него пост 3-го заместителя председателя ОГПУ и позволило ему перетянуть за собой в аппарат некоторых своих приверженцев. Небезосновательно усмотревший в “украинцах” очередную угрозу своему положению Ягода сумел избавиться и от них. В результате Балицкий вернулся на Украину, где его никак не ожидали увидеть вновь столь быстро. Разочарованный, рассчитывавший со временем занять его должность Леплевский не сумел совладать с эмоциями и через своих сторонников начал распространять слухи о том, что не его начальник, а именно он является подлинным организатором всех достижений чекистов в республике.
И. М. Леплевский
Как только это дошло до Балицкого, тот немедленно выгнал своего заместителя из Киева и откомандировал в распоряжение ОГПУ СССР. На вокзале Леплевский угрожающе пообещал единственному провожавшему его коллеге, заместителю начальника оперативного отдела ГПУ УССР М. Е. Амирову-Пиевско-му, непременно вновь вернуться на Украину и рассчитаться со всеми обидчиками. Балицкий не воспринял эти угрозы всерьез и не ведал, чем в 1937 году обернется для него устранение бывшего “своего человека”. На XVII съезде ВКП(б) нарком НКВД УССР стал членом ЦК и окончательно уверился в своей неуязвимое.™, продлившейся всего четыре года.
“Сибирско-белорусскую группу” (она же “ленинградская”) возглавлял бывший участник “северокавказской группы”, с 1923 года председатель ГПУ Белоруссии, с 1926 года полпред ОГПУ по Сибирскому краю, с декабря 1934 года начальник УНКВД по Ленинградской области Л. М. Заковский (Г. Э. Штубис).
Позднее других, в 1933–1936 годах сформировалась “московская группа”, руководимая полпредом ОГПУ, позднее начальником УНКВД по Московской области С. Ф. Реденсом. Ее лидер понял, что время старых чекистов постепенно проходит, и сделал ставку на молодежь, в особенности на выходцев из крымской госбезопасности. Позиции Реденса внешне укреплялись его женитьбой на сестре жены Сталина, однако позднее оказалось, что это родство не имело ни малейшего значения и от репрессий его не спасло.
Некоторые исследователи идут далее по пути детализации и выделяют также “туркестанскую группу”, “кавказскую группу” и другие подобные кланы в руководстве НКВД. Соглашаться с приведенной классификацией или возражать против нее можно сколь угодно долго, но это ничего не меняет, поскольку любое подобное деление является в достаточной степени условным. Все перечисленные группировки находились в состоянии постоянной борьбы между собой и с руководством наркомата, периодически образуя для этой цели временные коалиции. По накалу страстей аппаратной борьбы ОГПУ/НКВД превосходил все другие советские ведомства, и вели ее опытные и жестокие люди с хорошим знанием человеческой психологии и навыками агентурной работы. Характерно, что ни в одном из кланов никогда не играл серьезную роль никто из внешней разведки. Вероятно, это объясняется не озабоченностью разведчиков лишь служебными вопросами и не какой-то их особенной моральной чистотой. Просто роль и место разведки в системе НКВД, по сравнению с внутренними оперативными подразделениями были столь ничтожны, что ее руководители не могли даже помыслить себе тягаться с авторитетными коллегами из секретно-политических, контрразведывательных или следственных подразделений.
Старт политическим репрессиям на высшем уровне был дан после загадочного и до сих пор не раскрытого убийства в Смольном в 16 часов 37 минут 1 декабря 1934 года члена Политбюро ЦК ВКП(б) и первого секретаря Ленинградского обкома С. М. Кирова (Кос-триков). Действительная подоплека этой истории была известна, возможно, одному лишь убийце Леониду Николаеву, но он унес свою тайну в могилу. Все предположения и гипотезы на эту тему представляют собой не более, чем интеллектуальные упражнения исследователей и не подкрепляются никакими документами. Да и наивно было бы ожидать, что где-то в тщательно оберегаемых архивах госбезопасности могут храниться материалы, свидетельствующие о том, что Сталин приказал НКВД физически устранить своего соперника, если тот действительно таковым являлся. Подобные директивы, в случаях, когда они в самом деле существуют, всегда отдаются устно и без свидетелей. Весьма вероятна версия, согласно которой Киров просто пал жертвой психически неуравновешенного ревнивца, отомстившего таким образом первому секретарю за соблазнение своей жены Мильды Драуле. Странные упущения в системе охраны легко объяснимы общей безалаберностью, не обошедшей стороной и НКВД, поскольку в середине 1930-х годов опасность террористических актов существенно снизилась по сравнению с предшествовавшим периодом. Обращает на себя внимание крайне низкий уровень квалификации отвечавших за безопасность Кирова работников УНКВД по Ленинградской области. Начальник Оперативного отдела УГБ УНКВД А. А. Губин имел 15-летний стаж в органах госбезопасности, но провел эти годы на хозяйственных должностях. Неудивительно, что все причастные к обеспечению безопасности партийного руководителя Ленинграда и области оказались абсолютно несостоятельны в профессиональном отношении. Личный охранник 1-го секретаря М. В. Борисов (по современной терминологии, прикрепленный офицер) одновременно возглавлял непосредственно руководившее охраной Кирова 4-е отделение Оперативного отдела УГБ УНКВД. На предыдущей должности он заведовал автомастерской и из-за отсутствия оперативного опыта, а также в силу своего 50-летнего возраста был просто не в состоянии оперативно реагировать на происходящее. При весьма сомнительных обстоятельствах Борисов погиб в автомобильной катастрофе при переезде из Смольного в “Большой дом” сразу после покушения.
Сталин использовал сложившуюся ситуацию на все сто процентов. Покушение на Кирова послужило для него прекрасным поводом развернуть серию репрессий против действительной и вымышленной оппозиции, в результате которых все возможные соперники в борьбе за власть, все неугодные деятели высшего звена, все мешавшие или слишком много возомнившие о себе функционеры были беспощадно уничтожены. Судя по всему, Ягода прекрасно понимал, что никакие “зиновьевцы”, на которых прямо указал Сталин, не виновны в покушении на Кирова, и приступил к их уничтожению лишь под его давлением. Первоначальный этап “чистки” Ленинграда и области завершился высылкой 467 семей оппозиционеров общей численностью 1117 человек, но эти показатели совершенно не удовлетворили Политбюро. После получения соответствующего внушения нарком приступил к репрессиям уже принципиально иного масштаба. Только за один месяц в городе были расстреляны 4393 человека и отправлены в тюрьмы и лагеря 299, а на этапе чистки области и Карельской АССР репрессиям подверглись 22,5 тысячи человек.
Этим уничтожением ведал НКВД. Реальные проблемы безопасности государства и охраны общественного порядка отошли на второй план, самым престижным поприщем у чекистов стало разоблачение врагов народа, вредителей и контрреволюционеров, к которым стандартно подверстывалось обвинение в шпионаже в пользу иностранных государств, обычно Польши, Германии, Франции, Румынии, на Дальнем Востоке Японии, другие варианты встречались реже. Нескончаемой чередой пошли громкие дела “союза марксистов-ленинцев”, “московского центра”, “московской контрреволюционной организации — группы “рабочей оппозиции”, “ленинградской контрреволюционной зиновьевской группы Сафарова, Залуцкого и других”, “антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского центра”, “московского параллельного антисоветского троцкистского центра”, “антисоветского правотроцкистского блока”, “антипартийной контрреволюционной группы правых”, “антисоветской троцкистской военной организации” в Красной Армии (“военно-фашистский заговор в РККА”), “террористической группы в правительственной библиотеке и контрреволюционной троцкистской группы военных работников Комендатуры Кремля”, “контрреволюционной фашистской террористической организации финских политэмигрантов” и множества других.
Характерно, что междоусобная борьба внутри самого НКВД до конца 1936 года велась абсолютно бескровно. Соперничество кланов, своего рода мафиозных группировок, носило совершенно аполитичный характер и преследовало исключительно цели продвижения по службе, приобретения большей власти, влияния, званий и льгот. Чекисты тщательно избегали обвинять друг друга в политических преступлениях и шпионаже, поскольку прекрасно понимали, что это обоюдоострое оружие, подобно бумерангу, имеет тенденцию оборачиваться против применивших его. Выполняя распоряжения партии, НКВД мог репрессировать кого угодно, но сам всегда оставался над схваткой. Все твердо знали, что в ОГПУ/НКВД врагов народа нет и быть не может, таковых надлежало обезвреживать исключительно за рамками госбезопасности. До февральско-мартовского (1937 года) пленума ЦК ВКП(б) никто из побежденных соперниками чекистов не обвинялся ни в измене родине, ни в контрреволюции или троцкизме, при Ягоде об этом даже подумать было невозможно. Многие поверили, что так будет вечно.
Тем временем Сталин и приближенные к нему члены правительства с беспокойством отмечали слишком большую информированность руководства Наркомата внутренних дел, его погрязание в интригах и постепенную деградацию в обеспечении действительной безопасности страны. Чего стоил один только провал агентурной сети НКВД Украины в 1935 году, когда из-за непростительной и грубейшей халатности курирующих офицеров были провалены ценнейшие источники в румынском генеральном штабе и подразделениях разведки в Кишиневе и Черновицах! При разбирательстве выяснились не только их безответственность и некомпетентность в оперативных вопросах, но и вопиющие факты коррупции. Оказалось, что руководящий состав ИНО УГБ УНКВД УССР по Одесской области занимался контрабандой, обложил агентуру системой поборов и взяток, вымогал разного рода подарки, причем в этом непосредственно участвовал и сам бывший руководитель отдела В. М. Пескер-Пискарев. К осени 1936 года увлекшийся выполнением пожеланий вождя Ягода забыл об осторожности и не заметил, что Сталин уже принял решение о смене команды. Он всегда поступал подобным образом, избавляясь от слишком информированных и чересчур много возомнивших о себе соратников, причем это повторялось с вполне предсказуемой регулярностью. Кроме того, в свое время Ягода имел неосторожность несколько раз продемонстрировать симпатии к Рыкову и Бухарину, и это, скорее всего, послужило последним толчком к его падению.
25 сентября 1936 года находившиеся на отдыхе в Крыму Сталин и Жданов отправили в Политбюро телеграмму: “Считаем абсолютно необходимым и срочным делом назначение т. Ежова на пост наркомвнудела. Ягода явным образом оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения троцкистско-зиновьевского блока. ОГПУ опоздал в этом деле на 4 года. Об этом говорят все партработники и большинство областных представителей НКВД”[267]. Уже на следующий день Ягода сдал дела своему преемнику Н. 14. Ежову и для начала был назначен наркомом связи СССР вместо арестованного Рыкова. Этих двух людей объединяет ряд совпадений. Рыков являлся первым наркомом НКВД РСФСР, а Ягода — СССР, последняя должность обоих — нарком связи, оба были арестованы и одновременно расстреляны по одному делу. К отставному руководителю карательных органов подбирались постепенно. 29 января 1937 года ЦИК перевел генерального комиссара госбезопасности Ягоду в запас, и лишь в ночь с 3 на 4 апреля последовал его арест по делу “антисоветского правотроцкистского блока. Представляет интерес динамика изменения формулировок обвинения в адрес бывшего наркома. 31 марта 1937 года Политбюро ЦК ВКП(б) постановило: “Поставить на голосование членов ЦК ВКП(б) и кандидатов в члены ЦК ВКП(б) следующее предложение: “Ввиду обнаруженных антигосударственных и уголовных преступлений наркома связи Ягода, совершенных им в бытность его наркомом внутренних дел, а также после его перехода в Наркомат связи, Политбюро ЦК ВКП(б) считает необходимым исключение его из партии и ЦК и немедленный арест[268]”. Пленум ЦК ВКП(б) согласился с этим предложением. Однако власть, судя по всему, не была еще уверена в возможности обнародования подобных формулировок по отношению к главе НКВД, хотя и бывшему, и постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 3 апреля 1937 года о снятии Ягода с должности оказалось существенно более мягким: “Ввиду обнаруженных должностных преступлений уголовного характера Народного Комиссара связи Г. Г. Ягода…[269]”. Лишь позднее, когда Сталин окончательно уверился в невозможности негативной реакции НКВД, бывшему наркому внутренних дел СССР вновь вменили в вину преступления политического характера.
Ягода принял предложенные правила игры и на суде послушно соглашался со всеми обвинениями в заговоре, вредительстве, отравлениях и других преступлениях, отказавшись признать лишь шпионаж. Он заявил прокурору А. Я. Вышинскому, что если бы он был шпионом, то десятки государств могли бы распустить свои разведки за ненадобностью держать в Советском Союзе сеть агентов. Суд не стал настаивать и 13 марта 1938 года приговорил бывшего наркома к расстрелу по остальным статьям, что и было исполнено через два дня.
Следующим наркомом НКВД СССР стал 42-летний Николай Иванович Ежов. Он примкнул к большевикам после Февральской революции и во время Гражданской войны был комиссаром в Красной Армии, затем перешел на партийную работу в Туркестане, в 1922 году стал секретарем вначале Семипалатинского губкома, а затем Казахского крайкома ВКП(б). С 1927 года Сталин заметил и оценил своего активного и верного сторонника и перевел его в Москву, где тот с 1929 по 1930 годы работал заместителем наркома земледелия, после чего заведовал Распределительным отделом и Отделом кадров ЦК. В дальнейшем Ежов избирался членом ЦК ВКП(б) и членом Комиссии партийного контроля (КПК), а с 1936 года занял пост секретаря ЦК и в этом качестве курировал правоохранительные органы. Уже тогда Ягода почувствовал страшную опасность, исходившую от “злобного карлика”, как называли Ежова некоторые современники, но рассчитывал все же справиться с ним, не поняв, что решением Сталина уже обречен на гибель, и никакие интриги помочь ему уже не смогут. Многие работники НКВД осознали угрозу, исходившую от этого незлобивого и мягкого в обыденной жизни человека, и попытались помочь наркому отвратить ее. К их числу прежде всего относились начальник Особого отдела Гай, начальник Секретно-политического отдела Молчанов и заместитель наркома Прокофьев. Однако другие, в том числе первый заместитель наркома Агранов, начальники УНКВД по Московской и Ленинградской областям Редене и Заковский, рассчитывали с приходом нового руководителя упрочить свое положение и поддержали ставленника партии. 26 сентября 1936 года Ежов, сохранив статус секретаря ЦК ВКП(б), официально возглавил НКВД, а в январе следующего года стал вторым человеком в истории СССР, получившим звание Генерального комиссара госбезопасности. Его патологическая страсть к уничтожению высокопоставленных деятелей и чекистов-ставленников Ягоды была удовлетворена, поскольку Сталин дал ему практически неограниченные полномочия по проведению чисток врагов народа. При этом Ежов всячески пропагандировался в обществе, писатели, журналисты и редакторы именовали его “любимым сталинским наркомом” и радостно обыгрывали тему “ежовых рукавиц”, еще не зная, что отвращение малограмотного руководителя НКВД к интеллигентам очень скоро приведет к гибели многих из них в этих самых рукавицах.
После ухода Ягоды безопасный период жизни чекистов закончился почти сразу же. Однако они не сразу осознали, что Сталин руками Ежова начал замену всех руководящих работников центрального аппарата и периферийных подразделений НКВД, а некоторые из них так и расстались с жизнью в неведении относительно общей обстановки. Естественно, что подобная задача никогда не объявлялась официально, и репрессии в органах госбезопасности начались исподволь. Это являлось весьма дальновидным шагом, поскольку сразу же внесло раскол в ряды ее сотрудников и исключило любую возможность организованного сопротивления со стороны осознавших свою обреченность чекистов.
Прежде всего Ежов решил покончить с привилегированным положением работников ГУГБ, а затем, в дополнение к Я. С. Агранову, ввел новые штатные единицы заместителей наркома и назначил на них людей не из главка госбезопасности: М. Д. Бермана, М. П. Фриновского и Л. Н. Бельского. Одновременно он начал продвигать в неоперативные подразделения НКВД своих людей из КПК и ЦК. Очень скоро ключевая должность особоуполномоченного при наркоме, штаты Административно-хозяйственного управления, отдела кадров и секретариата оказались укомплектованными партийными выдвиженцами, в самом же ГУГБ руководящие позиции заняли члены “северокавказской группы”. Особый отдел возглавил изгнанный ранее с Украины И. М. Леплевский, Секретно-политический отдел — бывший начальник УНКВД по Западно-Сибирскому краю В. М. Курский. С 25 декабря 1936 года в целях повышения режима секретности все отделы Главного управления государственной безопасности стали номерными. Ежов существенно изменил существовавшую структуру главка госбезопасности. Из Особого (5-го) отдела вновь была выделена гражданская контрразведка, а его функции опять ограничены оператавной работой в армии, ВМФ, пограничных и внутренних войсках. В аппаратах УГБ УНКВД также создавались 5-е отделы, но подразделения военной контрразведки в звеньях от бригады до округа по-прежнему именовались Особыми отделами. Контрразведывательный отдел был возрожден на основе частей аппаратов бывшего Особого и расформированного Экономического отделов. Таким образом, военная контрразведка вновь стала отдельной линией оперативно-чекистской деятельности. Печальный опыт покушения на Кирова заставил обратить более пристальное внимание на безопасность, и из состава Оператавного отдела был выделен Отдел по охране членов правительства и дипломатического корпуса. В составе ГУГБ появился новый Тюремный отдел.
Отныне структура главного управления государственной безопасности выглядела следующим образом:
— 1-й отдел (Охраны), начальник К. В. Паукер;
— 2-й отдел (Оператавный), начальник Н. Г. Николаев-Журид;
— 3-й отдел (Контрразведывательный), начальник Л. Г. Миронов;
— 4-й отдел (Секретно-политический), начальник Г. А. Молчанов;
— 5-й отдел (Особый), начальник И. М. Леплевский;
— 6-й отдел (Транспорта и связи), начальник А. М. Шанин;
— 7-й отдел (Иностранный), начальник А. А. Слуцкий;
— 8-й отдел (Учетно-регистрационный), начальник В. Е. Цесарский;
— 9-й отдел (Специальный), начальник Г. И. Бокий;
— 10-й отдел (Тюремный), начальник Я. М. Вейншток.
Структурные изменения сопровождались изучением ситуации в подразделениях. Ежов собирал информацию и готовился нанести удар, о чем в ноябре 1938 года вспоминал: “Наиболее запущенным участком в НКВД оказались кадры. Вместо того, чтобы учитывать, что заговорщикам из НКВД и связанными с ними иностранными разведками за десяток лет минимум удалось завербовать не только верхушку ЧК, но и среднее звено, а часто и низовых работников, я успокоился на том, что разгромил верхушку и часть наиболее скомпрометированных работников среднего звена. Многие из вновь выдвинутых, как теперь выясняется, также являются шпионами и заговорщиками”[270].
Первая кровь “изменников-чекистов” пролилась в возглавлявшемся Г. С. Люшковым УНКВД по Азово-Черноморскому краю, где были арестованы и вскоре расстреляны начальники Таганрогского городского отдела Е. Н. Баланюк и Новочеркасского районного отдела Д. И. Шаповалов. Согласно приговору суда, они “систематически информировали участников троцкистской организации об имевшихся в НКВД материалах антисоветской деятельности последних”[271]. На февральско-мартовском пленуме ЦК Ежов объявил о разоблачении бывшего начальника СПО троцкиста Молчанова и группы польских шпионов в ГУГБ. В рамках этого же дела весной и летом 1937 года нарком нанес удар по работникам польского направления Контрразведывательного отдела и чекистам польской национальности. Примерно в это же время было объявлено о разоблачении “латышской фашистской организации” в НКВД, а несколько позже очередь дошла до чистки региональных подразделений. Особенно пострадала в этом отношении Украина. Воз, врата вшийся в Киев комиссар госбезопасности 2-го ранга Леплевский немедленно вскрыл “заговор в НКВД УССР” и за краткий период, с июля по август практически истребил своих недавних союзников, сохранивших верность его бывшему покровителю, а затем главному обидчику Балицкому. Как и обещал в 1934 году, он действительно вернулся на Украину и столь активно взялся за проведение чисток, что вскоре вызвал возмущение даже у собственного руководства. Ни один из руководителей территориальных органов НКВД не был так привержен репрессиям по спискам и общему количеству арестованных, не утруждая аппарат отысканием хоть малейших формальных обоснований своих действий в отношении конкретных людей. За этот абсолютно неконтролируемый террор Ежов в январе 1938 года снял Леплевского с поста республиканского наркома и перевел начальником 6-го (транспортного) отдела ГУГБ НКВД СССР, а уже в апреле палач Украины был арестован и расстрелян.
А. И. Успенский
В Киеве Леплевский сдал дела А. И. Успенскому, ранее работавшему начальником УНКВД по Москве и Московской области. Очередной республиканский нарком закончил свою карьеру нестандартно. Горький опыт предшественников научил его многому, поэтому, получив завуалированное предупреждение от Ежова, он не стал дожидаться неизбежного ареста и расстрела после мучительных пыток, а просто скрылся. Успенский имитировал самоубийство, оставил предсмертное письмо и попытался исчезнуть по заранее заготовленным поддельным паспортам. Однако привыкшие подвергать все сомнению оперативники НКВД установили наблюдение за его женой и из некоторых нюансов ее поведения, заключили, что она знает о судьбе мужа больше, чем говорит. Дело дошло до самых высших инстанций. Сталин в записке на имя Берия 22 ноября 1938 года потребовал: “Нужно поставить чекистам задачу: Поймать Успенского во что бы то ни стало. Задета и опозорена честь чекистов, не могут поймать одного мерзавца — Успенского, который на глазах у всех ушел в подполье и издевается. Нельзя этого терпеть”[272]. В итоге беглеца в апреле 1939 года все же арестовали в Миасе Челябинской области и репрессировали, так что его отчаянная попытка лишь ненадолго отдалила неизбежный конец. По настоятельной личной просьбе партийного руководителя Украины Н. С. Хрущева вскоре расстреляли и жену бывшего наркома.
Чистка главка госбезопасности набрала размах, причем Ежов проделал всю эту работу отнюдь не сам. У наркома оказались активные помощники из числа озлобленных противников недавних фаворитов Ягоды. Когда в апреле 1937 года начальником ГУГБ и 1-м заместителем наркома стал Фриновский, аресты значительно участились. В течение месяца были репрессированы все люди Ягоды в центральном аппарате НКВД, включая практически не находившихся в подчинении наркома начальников Оперативного отдела Паукера и Спецотдела Бокия. Первый из них ведал охраной Сталина и других высших должностных лиц страны, а второй относился к НКВД в немалой степени условно, поэтому тронуть их без санкции первого лица в государстве не осмелился бы никто. Возможно, Бокий и избежал бы ареста и последующей казни, однако в последнем разговоре с Ежовым он, как всегда, повел себя дерзко и вызывающе, а на угрозу отстранения от должности надменно заявил, что не Сталин его на нее ставил, не ему и выгонять. Такая утрата связи с реальностью дорого обошлась излишне самоуверенному руководителю криптографической службы, и уже на следующий день он оказался во внутренней тюрьме НКВД.
На ведущие позиции постепенно выдвигались сумевшие найти общий язык с новым наркомом члены “северокавказской группы”, и к декабрю 1937 года из двенадцати отделов ГУГБ четыре неоперативных подразделения уже возглавляли партийные выдвиженцы Ежова, два отдела и комендатуру Московского Кремля — члены “ленинградской группы”, четыре — члены “северокавказской группы”. Вместо Молчанова с начала 1937 года руководителем Секретно-политического отдела стал бывший начальник УНКВД по Западно-Сибирскому краю Курский. В апреле он сменил расстрелянного Паукера и возглавил 1-й (Оперативный) отдел ГУГБ, а в июне 1937 года сдал дела Дагину и был назначен на должность начальника 3-го отдела главка госбезопасности, но 8 августа по неизвестным причинам покончил жизнь самоубийством. Несколько ранее абсолютно все руководство этого отдела также было репрессировано, поэтому в 1937 году контрразведкой в масштабах государства фактически не руководил никто.
В. М. Курский
Аналогичные события происходили и на востоке страны. В апреле 1937 года делегация во главе с начальником 3-го отдела ГУГБ Мироновым прибыла в Хабаровск для проверки состояния дел в УНКВД СССР по Дальневосточному краю (ДВК), ведавшему обеспечением государственной безопасности на необозримых территориях Хабаровской, Приамурской, Амурской, Ново-Амурской, Уссурийской, Камчатской, Сахалинской, Зейской областей и Еврейского автономного округа. Через месяц в результате проверки начальника УНКВД Т. Д. Дерибаса “за пассивность в проведении следствия” отстранили от должности, однако арестовали и расстреляли несколько позднее.
Л. Г. Миронов
Снятый с поста наркома внутренних дел Украины Балицкий сменил в Хабаровске Дерибаса, но проработал на Дальнем Востоке лишь до июня, после чего был отозван в Москву и тоже расстрелян.
Г. С. Люшков
В июле 1937 года УНКВД по ДВК возглавил недавно получивший орден Ленина Г. С. Люшков. Он поставил своеобразный рекорд по репрессиям, за короткое время истребив 70 тысяч “врагов народа”, однако уже в следующем году настала и его очередь. Во время инспекционной поездки на границу в Приморской области 12–13 июня 1938 года осторожный Люшков сумел выяснить, что на смену ему едет новый начальник управления Г. Ф. Горбач. Не исключено, что начальник УНКВД по ДВК почувствовал смертельную опасность еще в середине апреля, когда Фриновский отозвал в Москву его первого заместителя майора госбезопасности М. А. Кагана для получения нового назначения. В 1937 году подобные вызовы зачастую становились провозвестниками предстоящих арестов, поэтому Каган пообещал, в случае благоприятного развития событий, прислать в Хабаровск соответствующую телеграмму. В столице его арестовали, и отсутствие известий от бывшего первого заместителя послужило для Люшкова сигналом об опасности. Возможно, эта история и не соответствует действительности, но сам приезд нового начальника управления был достаточно симптоматичен. В годы репрессий искушенному чекисту незачем было долго гадать, что это означает, и он решил спастись нестандартным для того времени образом. В сопровождении заместителя начальника разведывательного отдела краевого УНКВД лейтенанта ГБ К. Н. Стрелкова Люшков отправился к границе в полосе 59-го Посьетского погранотряда. Под предлогом проводимой по личному указанию Ежова встречи с агентом, имеющим доступ в высшие круги маньчжурских властей и японских войск, он приказал Стрелкову на некоторое время отойти от автомашины на 300 метров в тайгу, а сам пешком пересек кордон и сдался обходившему свой участок пограничному наряду Ханчунского полицейского отряда. Это предательство стало одним из самых крупных в истории советских органов госбезопасности. Кроме информации обо всей системе разведки и контрразведки по Дальневосточному краю и режиме охраны границы, Люшков также передал японцам данные об организации системы секретной связи в приграничных районах СССР, значительно облегчившие работу их криптографов.
К этому времени чекистов истребили уже столько, что замещать вакантные посты начальников подразделений стало затруднительно, и тогда начался ощутимый процесс перемещения кадровых пограничников на должности руководителей территориальных органов НКВД, за что особенно ратовал бывший начальник Главного управления погранвойск Фриновский.
Существенной реформой правоохранительной системы стало создание в 1937 году в НКВД Следственной части. Это позволило изъять все следственные действия из ведения других отделов и сосредоточить их в специализированном подразделении, тогда как ранее дознанием и предварительным следствием занимались оперативные сотрудники. Ожидалось, что реорганизация резко повысит уровень работы, однако на деле все вышло как раз наоборот. Основная причина провала заключалась в укомплектовании нового подразделения в основном неквалифицированной молодежью, не знавшей других путей отыскания доказательств совершенных преступлений, кроме получения собственного признания подследственного. Добивались его в основном с помощью психологического террора и пыток. В прошлое ушли изощренные, зачастую коварные методы следователей прежних времен, в 1937 же году признание уже просто и без особых ухищрений выбивали, а в тех крайне редких случаях, когда судьи и прокуроры действительно серьезно относились к процессу, дела, как правило, разваливались. О применении пыток в ходе следствия долгое время предпочитали умалчивать, и лишь 10 января 1939 года Сталин направил по этому поводу недвусмысленную телеграмму: “ЦК ВКП(б) разъясняет, что применение методов физического воздействия в практике НКВД было допущено с 1937 года с разрешения ЦК ВКП(б)… Известно, что все буржуазные разведки применяют методы физического воздействия против представителей социалистического пролетариата и притом применяют его в самых безобразных формах. Спрашивается, почему социалистическая разведка должна быть более гуманна в отношении заядлых агентов буржуазии, заклятых врагов рабочего класса и колхозников. ЦК ВКП(б) считает, что метод физического воздействия должен обязательно применяться и впредь в виде исключения, в отношении явных и неразоружающихся врагов народа, как совершенно правильный и целесообразный метод”[273]. Следует отметить, что в предвоенное десятилетие в открытых пропагандистских материалах для обозначения любых органов госбезопасности, как правило, употреблялся термин “разведка”. В газетах постоянно использовалось словосочетание “руководитель советской разведки товарищ Ежов”, а среди праздничных призывов ЦК ВКП(б) регулярно, хотя и с незначительными вариациями, печаталась одна и та же фраза: “Трудящиеся Советского Союза! Поддерживайте нашу социалистическую разведку! Помогайте ей корчевать врагов народа!”
Чистка аппарата НКВД затронула в 1937 году все подразделения, за исключением почти не пострадавшей внешней разведки, хотя некоторые ее закордонные резидентуры все же понесли ощутимый урон. Сейчас сложно установить подлинные причины такой отсрочки, и исследователи расходятся во мнениях по этому поводу. Одни полагают, что Ежов и Сталин просто опасались чересчур ослабить государственную безопасность одновременными репрессиями в отношении ее внутренних и внешних подразделений, другие же придерживаются мнения, что роль разведки в борьбе за влияние внутри НКВД была столь ничтожна, что самый легкий участок выявления врагов народа оставили на потом. Безусловно, планы нанести удар по резидентурам существовали и были весьма конкретными. В ноябре 1938 года Ежов утверждал: “Иностранную разведку, по существу, придется создавать заново, так как ИНО было засорено шпионами, многие из которых были резидентами за границей и работали с подставленной иностранными разведками агентурой”[274]. Существует и иное мнение, согласно которому внешнюю разведку вначале не собирались основательно чистить, однако вследствие нескольких побегов ее высокопоставленных сотрудников ситуация принципиально изменилась. НКВД начал сплошную проверку резидентов и оперативных работников загранточек, а далее все пошло по уже проверенной и испытанной схеме. Достаточным основанием для репрессий являлась не только дружба, но даже совместная работа с кем-либо из перебежчиков, а поскольку кадры разведки постоянно перемещались, в список подозреваемых попало большинство ее офицеров.
Как бы то ни было, очередь внешней разведки подвергнуться массовой чистке настала лишь в следующем, 1938 году. Ее результатом стала ликвидация подавляющего большинства нелегальных и некоторых “легальных” резидентур, причем в последних, как правило, осталось не более одного-двух оперативных работников. Множество источников были потеряны навсегда, связи с другими оборвались и требовали длительного восстановления. Как следствие, по линии внешней разведки в течение 127 дней 1938 года руководство страны не получало вообще никакой информации. Не менее плачевная судьба постигла и спецрезидентуры, созданные в середине 1930-х годов в развитие концепции “группы Яши”. Основным предназначением этих нелегальных загранточек являлась организация диверсионных операций, как традиционных, так и с использованием реально существовавшего на иностранных предприятиях технологического процесса. Его подробно изучали на предмет отыскания слабых мест и внесения изменений, приводящих к взрывам, пожарам или выбросам опасных химических компонентов. Особое внимание уделялось изучению систем энергоснабжения и методам создания аварий на них. Деятельность спецрезидентур в мирное время сводилась к укреплению своего положения, обучению персонала и выработке методики диверсий, к боевым операциям планировалось приступать лишь в случае начала войны или объявления “особого периода”. Однако применить полученные навыки не пришлось, поскольку к концу 1938 года сеть диверсионных загранточек внешней разведки оказалась практически полностью ликвидированной.
Продолжались структурные реорганизации наркомата. На совещании руководящего состава НКВД 24–25 марта 1937 года Ежов сообщил, что контрразведывательные отделы на местах несут непомерную нагрузку в связи с “массовыми операциями”, поэтому оперативное обслуживание промышленности исключалось из числа задач КРО и поручалось вновь создаваемым отделам промышленности и оборонной промышленности. С 3 марта 1937 года в ведении 6-го отдела ГУГБ осталось обслуживание объектов исключительно железнодорожного транспорта, а водный транспорт, шоссейные дороги и система Наркомата связи были отнесены к компетенции вновь образованного 11-го отдела. 7 августа того же года в состав главка госбезопасности возник крайне важный 12-й отдел (оперативной техники).
К этому времени чистки в центральном аппарате НКВД и его территориальных органах уже пошли на убыль. Ставленников Ягоды в основном репрессировали, за исключением сумевших не только удержаться, но и укрепить свои позиции членов “северокавказской”, “московской” и “ленинградской” группировок. Заметно ограниченный соответствующим постановлением январского (1938 года) пленума ЦК ВКП(б) внутренний террор стал понемногу затихать. Репрессии пробили множество брешей в высшем и среднем управленческом эшелоне, их размах встревожил руководство государства, осложнил ведение внешней пропаганды и вызвал нежелательный международный резонанс. Пришло время продемонстрировать мудрое вмешательство партии и свалить ответственность на излишне ретивых исполнителей, для которых изобрели термин “перегибщики”. Совершенно очевидно, что в этой ситуации сохранение прежнего руководства НКВД являлось бы грубой политической ошибкой, поэтому очередь неизбежного уничтожения наступила уже для очередного поколения чекистов. Именно так следует рассматривать фактическую ссылку Реденса из Москвы в Казахстан, арест ставленников Ежова в Орджоникидзевском крае П. Ф. Булаха и Я. А. Дейча (не путать с Арнольдом Дейчем и М. А. Дейчем!) и удаление с Украины бывшего наркома Леплевского, арестованного в апреле вместе с группой приверженцев в Киеве и Москве по обвинению в руководстве “вторым заговором в НКВД УССР”. Вскоре последовало увольнение заместителя Ежова, начальника УНКВД по Москве и Московской области Л. М. Заковского, которого вначале перевели на работу в систему ГУЛАГа, а затем взяли под стражу вместе с группой сторонников. Позднее были уничтожены и другие руководители госбезопасности из числа сторонников Ежова, виднейшими среди которых были наркомы НКВД Бурят-Монгольской АССР П. П. Бабкевич, Казахской ССР П. В. Володько, Чечено-Ингушской АССР Н. И. Иванов, Дагестанской АССР В. Г. Ломоносов, Северо-Осетинской АССР С. 3. Миркин, Азербайджанской ССР М. Г. Раев-Каминский, начальники УНКВД по Красноярскому краю А. П. Алексеенко, по Хабаровскому краю Г. Ф. Горбач, по Краснодарскому краю И. П. Малкин, по Адыгейской автономной области П. С. Долгопятов, по Полтавской области А. А. Волков, по Архангельской области В. Ф. Дементьев, по Ярославской области А. М. Ершов-Лурье, по Вологодской области С. Г. Жупахин, по Горьковской области И. Я. Лаврушин, по Тамбовской области М. Н. Малыгин и множество других. Судя по всему, последним ударом по наркому стал побег его прямого выдвиженца, бывшего начальника УНКВД по ДВК Люшкова.
Время Ежова заканчивалось, хотя нарком еще сопротивлялся. К этому времени его уже начали постепенно отводить от руководства системой госбезопасности и для начала 8 апреля 1938 года назначили по совместительству наркомом водного транспорта СССР. Наркоматом внутренних дел фактически руководил первый заместитель Ежова Фриновский, в свою очередь, перепоручивший дела в ГУГБ своему первому заместителю В. Н. Меркулову. Зато опытный в аппаратных вопросах нарком сделал встречный ход и попытался воспрепятствовать процессу утраты контроля над кадровой политикой наркомата, для чего инициировал совместное постановление СНК и ЦК ВКП(б) от 28 марта 1938 года “Об изменении структуры ГУГБ НКВД СССР”. Главное управление государственной безопасности ликвидировалось и заменялось тремя номерными управлениями, хотя до июня его прежние структуры существовали параллельно с новыми. Замысел наркома заключался в попытке вывести процесс назначений лиц высшего руководящего состава НКВД из совместной компетенции ЦК ВКП(б) и СНК, к номенклатуре которых относились первые заместители наркомов и начальники главных управлений всех наркоматов. Ликвидируя главки, Ежов теоретически получал полный контроль над комплектованием штатов высшего звена НКВД и попытался воспрепятствовать назначению неприемлемых для него кандидатур. После реорганизации в структуре центрального аппарата Наркомата внутренних дел СССР вместо ГУГБ оказались три управления и нескольких самостоятельных отделов:
— Управление госбезопасности (1-е управление) во главе с 1-м заместителем наркома М. П. Фриновским:
— 1-й отдел (охрана правительства), начальник И. М. Дагин;
— 2-й отдел (оперативный), начальник И. П. Попашенко;
— 3-й отдел (контрразведывательный), начальник Н. Г. Николаев-Журид;
— 4-й отдел (секретно-политический), начальник А. С. Журбенко;
— 5-й отдел (иностранный), начальник 3. И. Пассов;
— 6-й отдел (наблюдение за милицией, пожарной охраной и военкоматами), начальник И. Д. Морозов;
— 7-й отдел (оборонной промышленности), начальник И. Д. Рейхман;
— 8-й отдел (промышленности), начальник А. М. Минаев-Цикановский;
— 9-й отдел (сельскохозяйственный), должность начальника была вакантной.
— Управление особых отделов (2-е управление, УОО) во главе с комбригом Н. Н. Федоровым;
— Управление транспорта и связи во главе с комиссаром госбезопасности 3-го ранга Б. Д. Берманом;
— 1-й спецотдел (учетно-регистрационный);
— 2-й спецотдел (оперативной техники);
— Тюремный отдел;
— Спецотдел (шифровальный).
Однако никакие аппаратные ухищрения Ежова не могли перевесить влияния ЦК ВКП(б), и его положение стремительно ухудшалось. Этот процесс усугублялся постепенной деградацией наркома, который, после назначения по совместительству на должность наркома водного транспорта СССР, постепенно погружался в алкоголизм и набиравший силу процесс помрачения сознания. Под конец жизни он уже вряд ли мог адекватно воспринимать окружающую действительность. Тем не менее, несмотря на проблемы личностного характера, угрожавшую ему опасность Ежов видел достаточно отчетливо, но поделать с этим уже ничего не мог. Его сторонников уничтожали систематически и последовательно, например, в 1938 году сменилось шесть начальников УНКВД по Москве и Московской области. Ежов попытался провести чистку грузинской госбезопасности, где до сих пор монополией на проведение репрессий располагало исключительно местное руководство, однако эта попытка не удалась, и вместо разрешения арестовать бывшего председателя ГПУ Грузии, а позднее первого секретаря ЦК республики Л. П. Берия Сталин распорядился перевести его на работу в центральный аппарат наркомата. С 22 августа он в звании комиссара госбезопасности 1-го ранга стал 1-м заместителем наркома НКВД СССР, а с 29 сентября по совместительству принял руководство реанимированным ГУГБ. Предшественника Берия командарма 1-го ранга Фриновского в сентябре назначили наркомом Военно-морского флота СССР, арестовали и впоследствии расстреляли, причем произошло это настолько стремительно, что он даже не успел получить морское звание.
Далее Сталин воспользовался оправдавшим себя при замене Ягоды испытанным методом и назначил комиссию по проверке работы НКВД. Как и ожидалось, она вскрыла массу пагубных упущений в работе, ни одно из которых не являлось выдуманным, поскольку этого просто не требовалось. Положение дел в госбезопасности было и в самом деле критическим и послужило основанием для издания постановление СНК и ЦК ВКП(б) от 13 сентября 1938 года “Об изменении структуры НКВД СССР”, от 23 сентября 1938 года “О структуре НКВД СССР” и некоторые другие. Однако самым весомым из них стало совершенно секретное постановление от 17 ноября 1938 года “Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия”, дававшее профессиональному уровню чекистской работы весьма резкую, но абсолютно заслуженную оценку:
“Работники НКВД совершенно забросили агентурно-осведомительную работу, предпочитая действовать более упрощенным способом, путем практики массовых арестов, не заботясь при этом о полноте и высоком качестве расследования.
Работники НКВД настолько отвыкли от систематической, кропотливой агентурно-осведомительной работы и так вошли во вкус упрощенного порядка производства дел, что до самого последнего времени возбуждают вопрос о предоставлении им так называемых “лимитов” для производства массовых арестов.
Это привело к тому, что и без того слабая агентурная работа еще более отстала и, что хуже всего, многие наркомвнудельцы потеряли вкус к агентурным мероприятиям, играющим в чекистской работе исключительно важную роль.
Это, наконец, привело к тому, что при отсутствии надлежаще поставленной агентурной работы следствию, как правило, не удавалось полностью разоблачить арестованных шпионов и диверсантов иностранных разведок и полностью вскрыть их преступные связи”[275].
Безусловно, все постановления молчаливо игнорировали тот непреложный факт, что стратегическую линию деятельности НКВД определял не кто иной, как ЦК ВКП(б), но все же нельзя не отметить справедливость и своевременность этих документов. Следует признать, что причиной репрессий в отношении Ежова и его приближенных было отнюдь не одно стремление Сталина в очередной раз сменить руководство карательного ведомства. Если устранение Ягоды преследовало цель убрать слишком информированного наркома, то с его преемником все обстояло совершенно иначе. Полный развал всей системы государственной безопасности, вошедшая в постоянную практику фальсификация следственных дел, катастрофическое положение в разведке и вышедшее из-под контроля истребление руководящих кадров вплоть до среднего звена ставило под угрозу слишком многое. Ежов не сумел удержать в узде группировки чекистов, которые накинулись друг на друга и занялись взаимным истреблением, а нарком, вместо того, чтобы как-то урегулировать эту проблему, пошел у них на поводу и оказался на своей должности абсолютно несостоятельным. Кроме того, ни для кого не составляли секрета его явный алкоголизм, прогрессирующее душевное заболевание и не слишком тщательно скрываемые гомосексуальные наклонности, поэтому отстранение Ежова от должности было полностью логичным и оправданным, в отличие от назначения на нее двумя годами ранее. ЦК и Совнарком вынужденно занимались проблемами, строго говоря, относившимися к компетенции наркомата. Безусловно, конкретизация главных направлений деятельности внешней разведки, в качестве которых были установлены линии политической (ПР), научно-технической (НТР) разведки и внешней контрразведки (КР), являлась задачей правительственного уровня, однако то, что столь высокой инстанции пришлось мелочно заниматься штатами и структурой Иностранного отдела, никак нельзя признать нормальным. 24 ноября 1938 года Ежов направил в Политбюро на имя Сталина письмо с просьбой об отставке с поста наркома НКВД, принятой на следующий же день.
Его преемник Лаврентий Павлович Берия получил назначение в НКВД не только для налаживания работы, но и для избавления от ставших уже ненужными и опасными “перегибщиков террора” и обновления кадрового состава госбезопасности. Для этого в период с апреля по сентябрь 1938 года, то есть при формально действовавшем в качестве наркома Ежове, он продолжил начатые в январе репрессии в отношении “ежовцев”, вначале в территориальных органах, а затем, после успешной пробы сил на периферии, и в центральном аппарате. Вслед за Берией в наркомат пришла новая, весьма влиятельная “закавказская” группировка его сторонников, наиболее известными представителями которой были В. Г. Деканозов, Б. 3. Кобулов и В. Н. Меркулов. После этого новый нарком до конца года закончил уничтожение еще сохранившихся сторонников своего предшественника и с разрешения Сталина добрался до него самого, организовав дело о “новом заговоре в системе НКВД” под руководством Ежова, Фриновского и Евдокимова. Бывшего народного комиссара внутренних дел взяли под стражу 10 апреля 1939 года, когда о нем уже стали понемногу забывать. Арест Ежова прошел в прежних традициях госбезопасности. Вначале два начальника областных УНКВД обратились к Сталину с письмами, в которых сообщили, что Ежов якобы намекал им на предстоящий арест всего руководства государства накануне октябрьских торжеств. Эти инспирированные Берия с явного согласия Сталина ложные доносы и послужили поводом для взятия под стражу и опального бывшего наркома. Вслед за этим последовали аресты остатков “северокавказской” и “московской” группировок во главе с Реденсом и многих партийных выдвиженцев Ежова, расстрелянного 4 февраля 1940 года.
Несколько ранее система госбезопасности подверглась очередной реформе. Структура подстраивалась под нового 1-го заместителя наркома Берия, за месяц до этого переведенного в Москву из Грузии и фактически подмявшего под себя власть в наркомате. Только что распущенное ГУГБ с 29 сентября 1938 года вновь формировалось и подчинялось непосредственно Берия, но теперь основные отделы возглавили его ставленники, вытеснившие отработавших свое предшественников. В новом главке госбезопасности имелось восемь подразделений:
— 1-й отдел (охрана правительства), начальник Н. С. Власик;
— 2-й отдел (секретно-политический), начальник Б. 3. Кобулов (по совместительству);
— 3-й отдел (контрразведывательный), начальник В. Г. Деканозов;
— 4-й отдел (особый), начальник В. М. Бочков, позднее А. Н. Михеев;
— 5-й отдел (иностранный), начальник В. Г. Деканозов (по совместительству);
— 6-й отдел (военизированных организаций);
— 7-й отдел (Спецотдел), начальник А. Д. Баламутов;
— Следственная часть, начальник В. Т. Сергиенко.
Л. П. Берия
Берия возглавлял ГУГБ до назначения наркомом НКВД СССР.
25 ноября 1938 года и 16 декабря передал свои прежние должности начальника главка госбезопасности и одновременно 1-го заместителя наркома внутренних дел В. Н. Меркулову, ранее являвшемуся заместителем начальника ГУГБ. После ухода Деканозова на дипломатическую работу Меркулов в течение некоторого времени руководил также и 3-м отделом главка госбезопасности.
Б. 3. Кобулов
Главное экономическое управление (ГЭУ) возглавлял Б. 3. Кобулов. Его организационная структура включала пять подразделений:
— 1-й отдел (оборонной промышленности);
— 2-й отдел (тяжелой промышленности и машиностроения);
— 3-й отдел (легкой, лесной и местной промышленности);
— 4-й отдел (сельского хозяйства и заготовок);
— 5-й отдел (торговли, кооперации, финансов).
Главное транспортное управление (ГТУ) возглавлял С. Р. Мильштейн, в его состав входили:
— 1-й отдел (железнодорожный транспорт),
— 2-й отдел (водный транспорт);
— 3-й отдел (связь, гражданский воздушный флот, шоссейно-дорожное строительство).
Структура Наркомата внутренних дел в очередной раз усложнилась, степень бюрократизма увеличилась многократно. Количество главных управлений в нем выросло до 12, и, помимо уже упоминавшихся, в НКВД СССР имелись теперь Главное управление шоссейных дорог (ГуШосдор), Главное архивное управление (ГАУ), Главное тюремное управление, Главное управление по строительству на Дальнем Востоке (ГУДС — Дальстрой), Главное управление госсъемки и картографии (ГУГСК). ГУПВО было переименовано в Главное управление пограничных и внутренних войск (ГУПВВ), а 8 марта 1939 года разделено сразу на шесть главков:
— Главное управление погранвойск (ГУПВ);
— Главное управление войск НКВД по охране железнодорожных сооружений;
— Главное управление войск НКВД по охране особо важных предприятий;
— Главное управление конвойных войск (ГУКВ);
— Главное управление военного снабжения (ГУВС);
— Главное военно-строительное управление войск НКВД СССР (ГВСУ).
В Наркомате внутренних дел СССР имелись также:
— Управление коменданта Московского Кремля (УКМК);
— Управление особого строительства (УОС);
— Административно-Хозяйственное управление (АХУ).
К числу самостоятельных отделов НКВД СССР относились три спецотдела, Центральный отдел актов гражданского состояния (ЦОАГС), переселенческий отдел, отдел трудколо-ний, бюро по планированию перевозок и некоторые другие второстепенные подразделения. Возглавлявшуюся Кобуловым следственную часть НКВД СССР разделили между ГУГБ и ГЭУ, в ГТУ же аналогичная структура была создана несколько ранее. С началом Второй мировой войны появилась необходимость образовать Управление по военнопленным и интернированным (УПВИ), а 7 июля 1940 года постановление Политбюро ЦК ВКП(б) “О противо-воздушной обороне” возложило на НКВД СССР ответственность за организацию местной обороны, включая мероприятия по подготовке защиты пунктов и населения при нападении воздушного противника. Для этой цели в его составе было создано новое Главное управление местной противовоздушной обороны (МПВО). Список задач НКВД расширялся, соответственно увеличивалось количество его структурных подразделений.
Разведка также изменила свою организационно-штатную структуру. Еще ранее, в октябре 1938 года, было упразднено небольшое Особое бюро при наркоме НКВД СССР, в функции которого входила подготовка информационно-справочных материалов, в том числе по формам и методам работы иностранных разведок, и составление характеристик на руководителей, государственных и общественных деятелей зарубежных стран. Как видим, с современным пониманием информационно-аналитической работы эти функции имели мало общего. Теперь руководство разведкой в лице начальника и двух заместителей управляло работой ведавшего секретным делопроизводством секретариата численностью в 30 человек, функциональными подразделениями (хозяйственным, финансовым и кадровым) и двенадцатью оперативными подразделениями общей численностью 210 человек:
— 1-е отделение (Германия, Италия, Чехословакия и Венгрия);
— 2-е отделение (Япония и Китай);
— 3-е отделение (Польша, Румыния, Югославия и Болгария);
— 4-е отделение (Великобритания, Швейцария, Франция, Испания и страны Бенилюкса);
— 5-е отделение (Греция, Турция, Иран и Афганистан);
— 6-е отделение (Финляндия, страны Скандинавии и Прибалтики);
— 7-е отделение (США и Канада);
— 8-е отделение (зарубежная оппозиция, включая троцкистов и правых);
— 9-е отделение (эмиграция);
— 10-е отделение (научно-техническая разведка);
— 11-е отделение (оперативно-техническое обеспечение);
— 12-е отделение (визы и учет иностранцев в СССР).
Обращает на себя внимание отсутствие в составе разведки специализированного подразделения, ответственного за внешнюю контрразведку. Кроме того, приведенное разделение обязанностей наглядно демонстрирует отсутствие в тот период у Советского Союза стратегических интересов в Африке, Латинской Америке и Индокитае. Периферийные разведывательные структуры создавались также и в некоторых территориальных органах. 1-е отделы получили УНКВД по Хабаровскому краю, Архангельской, Брестской, Ленинградской, Львовской и Читинской областям. Незадолго до начала войны, в апреле 1941 года, разведаппарат за рубежом был переведен на линейные принципы работы, и теперь линии политической, научно-технической, экономической разведки и контрразведки закреплялись за конкретными сотрудниками резидентур.
П. М. Фитин
В. Г. Деканозов
Владимир Григорьевич Деканозов возглавлял разведку недолго и параллельно руководил 3-м (контрразведывательным) отделом ГУГБ. Его назначение явилось большой неудачей, поскольку в разведывательных проблемах он не разбирался совершенно, зато обладал большим апломбом и под покровительством Берии чувствовал себя достаточно уверенно. Позже Деканозова перевели в Наркоминдел, а на смену ему пришел Павел Михайлович Фитин, назначение которого можно объяснить исключительно острейшей нехваткой профессиональных кадров разведки. Этот 32-летний производственник, а затем работник ЦК ВКП(б) был направлен на учебу в Высшую школу НКВД по партнабору в марте 1938 года, но успел окончить лишь специальные ускоренные курсы. С октября по ноябрь он являлся стажером 5-го отдела ГУГБ и практически сразу же попал на должность заместителя начальника, а с 1939 года — начальника отдела. Однако, вопреки всему, Фитин оказался одним из лучших руководителей внешней разведки, возглавлял ее на протяжении всей войны вплоть до 1946 года и был уволен исключительно из-за внутренних интриг в ведомстве госбезопасности.
Следует отметить, что основной удар по кадрам разведки нанес все же не Ежов, а Берия. Трудно сказать, чем он руководствовался, но есть основание предположить, что в ходе борьбы с приверженцами своего предшественника новый нарком решил, что почти не пострадавшая внешняя разведка была укомплектована именно ими и потому подлежала тщательной чистке. В декабре 1938 года он сформировал причинившую немало бед комиссию под руководством Деканозова по сплошной проверке оперативных работников разведки. После отставки Ежова почти всех резидентов отозвали в Москву и там арестовали, такая же участь постигла и многих руководителей направлений в центральном аппарате. В последние годы различные исследователи часто отмечают здравый смысл Берия, его понимание проблем разведки и квалифицированное руководство ее деятельностью, однако все это пришло много позднее, а в предвоенный период окончательный разгром внешней разведки осуществил именно он. В совершенно секретном отчете 1-го (разведывательного) управления Наркомата госбезопасности за период с 1939 года по апрель 1941 года констатировалось: “К началу 1939 года, в результате разоблачения вражеского руководства в то время Иностранного отдела, почти все резиденты за кордоном были отозваны и отстранены от работы. Большинство из них затем было арестовано, а остальная часть подлежала проверке. Ни о какой разведывательной работе за кордоном при этом положении не могло быть и речи. Задача состояла в том, чтобы, наряду с созданием аппарата самого Отдела, создать и аппарат резидентур за кордоном”[276]. Чудом избежали ареста некоторые отозванные из-за рубежа резиденты. Зарубина, Короткова, Ахмерова, Журавлева и других опытнейших работников в январе 1940 года отправили стажерами в различные отделения центрального аппарата к совершенно неопытным молодым разведчикам нового набора, и в данной ситуации это являлось для них еще лучшим исходом. Очевидно, что оперативная работа при этом не могла не упасть до небывало низкого уровня.
Такова была обстановка во внешней разведке в преддверии новой мировой войны. Лишь нападение Германии на Советский Союз заставило пересмотреть дела тех из разведчиков, которых, к счастью, не расстреляли, а содержали в тюрьмах и лагерях. К концу 1941 года многие из них вышли на свободу и вернулись к оперативной работе, хотя некоторые остались инвалидами и плодотворно трудиться уже не могли. Остальных же возвратить к жизни было уже невозможно.
Последним предвоенным штатным расписанием подразделений государственной безопасности в системе НКВД на 1 января 1941 года устанавливалась численность центрального аппарата ГУГБ в количестве 1484 человек, в том числе во 2-м отделе (новый начальник П. В. Федотов) 233 человека, в 3-м (новый начальник Т. Н. Корниенко) — 247, в 4-м — 394, в 5-м (новый начальник П. М. Фитин) — 225, в 7-м (новый начальник А. И. Копытцев) — 230, в Следственной части — 15 5[277]. Центральный аппарат ГЭУ насчитывал 629 человек и имел следующую структуру:
— 1-й отдел (промышленности);
— 2-й отдел (оборонной промышленности);
— 3-й отдел (сельского хозяйства);
— 4-й отдел (Гознака и аффинажных заводов);
— 5-й отдел (авиационной промышленности);
— 6-й отдел (топливной промышленности);
— Следственная часть.
Штатная численность центрального аппарата ГТУ составляла 496 человек. Самостоятельными спецотделами НКВД теперь считались 1-й (учетно-статистический, 358 человек), 2-й (оперативной техники, 621 человек), 3-й (обыски, аресты, наружное наблюдение, 147 человек) и лаборатория (61 человек). Указанная структура просуществовала совсем недолго. Согласно постановлению Политбюро ЦК ВКП(б) от 3 февраля 1941 года, “в связи с необходимостью максимального улучшения агентурно-оперативной работы органов государственной безопасности и возросшим объемом работы, проводимой Народным комиссариатом внутренних дел”[278], подразделения госбезопасности были выделены из НКВД СССР и сведены в Наркомат государственной безопасности СССР. К его обязанностям отнесли:
“а) ведение разведывательной работы за границей;
б) борьбу с подрывной, шпионской, диверсионной деятельностью иностранных разведок внутри СССР;
в) оперативную разработку и ликвидацию остатков всяких антисоветских партий и контрреволюционных формирований среди различных слоев населения СССР, в системе промышленности, транспорта, связи, сельского хозяйства и пр.;
г) охрану руководителей партии и правительства”[279].
Во главе наркомата был поставлен Всеволод Николаевич Меркулов, 1-м заместителем которого являлся И. А. Серов, заместителем — Б. 3. Кобулов, а заместителем по кадрам — М. В. Грибов. Организационная структура НКГБ СССР включала пять управлений и семь самостоятельных отделов:
— 1-е управление (разведывательное, РУ), начальник П. М. Фитин;
— 2-е управление (контрразведывательное, КРУ), начальник П. В. Федотов;
— 3-е управление (секретно-политическое, СПУ), начальник С. Р. Мильштейн;
— Управление коменданта Московского Кремля (УКМК);
— Следственная часть (СЧ) на правах управления;
— 1-й отдел (охрана правительства)
— 2-й отдел (учетно-справочный, УСО);
— 3-й отдел (оперативный);
— 4-й отдел (оперативной техники);
— 5-й отдел (шифры, охрана государственных тайн);
— Отдел кадров;
— Административно-хозяйственный и финансовый отдел (АХФО).
В. Н. Меркулов
П. В. Федотов
Несколько позднее Федотов стал по совместительству возглавлять 2-е и 3-е управления.
Реорганизация сопровождалась и серьезной реформой системы военной контрразведки. Несколько ранее, в апреле 1939 года, под давлением военных была отменена система обязательного согласования с Особым отделом назначений на руководящие посты в РККА. Тогда же была введена практика назначения руководителя 00 совместным приказом наркомов внутренних дел и обороны. Все это усилило позиции военного руководства по отношению к органам НКВД и позволило ему поднять вопрос о перестройке всей системы органов военной контрразведки. Следует отметить, что в предвоенные годы их подлинной и самой важной задачей являлся контроль за боеготовностью обслуживаемых частей и соединений и выявление слабых мест в их подготовке. На практике это встречало ряд существенных трудностей, поскольку относившиеся к системе госбезопасности Особые отделы в основном концентрировались на поиске компрометирующих материалов на военнослужащих всех рангов и направляли их по инстанции в НКВД и в соответствующие партийные органы. Там они обрабатывались и либо реализовывались, либо накапливались. Фактически система контроля за боеготовностью войск как таковой свелась к фиксированию промахов отдельных командиров, вследствие чего Наркомат обороны не имел полной картины действительного состояния дел в вооруженных силах. Это упущение планировалось преодолеть путем переподчинения НКО органов военной контрразведки. Вышедшее 8 февраля 1941 года совместное постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР предписало:
”1. Ликвидировать Особый отдел ГУГБ НКВД СССР.
2. Организовать при Наркомате обороны и Наркомате Военно-Морского Флота особые отделы НКО и НКВМФ, подчинив их непосредственно народным комиссарам обороны и Военно-Морского Флота. Именовать особые отделы НКО и НКВМФ соответственно Третьими управлениями НКО и НКВМФ.
3. Возложить на Третьи управления Наркомата обороны и Наркомата Военно-Морского Флота следующие задачи:
а) борьба с контрреволюцией, шпионажем, диверсией, вредительством и всякого рода антисоветскими проявлениями в Красной Армии и Военно-Морском Флоте;
А. Н. Михеев
б) выявление и информирование соответственно народного комиссара обороны и народного комиссара Военно-Морского Флота о всех недочетах в состоянии частей армии и флота и о всех имеющихся компрометирующих материалах и сведениях на военнослужащих армии и флота.
А. И. Петров
4. Организовать при НКВД СССР 3-й отдел с функциями чекистского обслуживания пограничных и внутренних войск НКВД СССР”[280].
В соответствии с этим же постановлением создавался Центральный совет из наркомов НКГБ и НКВД СССР и начальников Третьих управлений НКО и НКВМФ для координации контрразведывательных задач и исключения параллелизма в работе. Начальником контрразведки в наркомате обороны стал А. Н. Михеев, в наркомате ВМФ — А. И. Петров, в наркомате внутренних дел — А. М. Белянов.
Органы госбезопасности не устраивало сложившееся положение, и постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 19 апреля 1940 года предписало ввести в штаты органов Третьих управлений наркоматов обороны и военно-морского флота заместителей начальника, непосредственно подчиненных НКГБ или соответствующим УНКГБ. Официально их главной обязанностью являлось информирование начальников о делах, находящихся в производстве органов государственной безопасности и имеющих отношение к вооруженным силам. В действительности же эти люди явились эффективным средством для сохранения контроля НКГБ над военной контрразведкой, тем более, что в том же постановлении предусматривалась обязанность органов Третьих управлений сообщать коллегам из госбезопасности обо всех произведенных ими арестах. Те имели право забрать в собственное производство любое следственное или агентурное дело вместе с арестованными и даже с агентурой.
Однако реорганизация привела к иному перекосу в контрразведывательном обслуживании вооруженных сил. Вывод военной контрразведки из состава НКВД создал массу серьезных проблем в ограждении вооруженных сил от проникновения вражеской агентуры и в обеспечении безопасности ближних тылов пограничных военных округов в противодиверсионном отношении. Ранее Особые отделы, не располагавшие собственными подразделениями наружного наблюдения, слухового контроля и прочими обеспечивающими любой контрразведывательный процесс вспомогательными службами, использовали для этой цели силы и средства НКВД. Теперь же они оказались в различных наркоматах, практические вопросы взаимодействия между которыми не были должным образом отработаны. После 22 июня 1941 года эти упущения в полной мере скажутся на обеспечении безопасности ближних тылов округов и фронтов и послужат одной из основных причин срочного возвращения военной контрразведки в состав органов госбезопасности.
Внешняя разведка избежала столь принципиальной реорганизации. Штатная численность ее аппарата устанавливалась в количестве 695 человек, в которое входил персонал 45 “легальных” и 14 нелегальных резидентур, иногда довольно крупных. Так, например, загранточка в США насчитывала 18 сотрудников, в Финляндии — 17, в Германии — 13. Уже в основном восстановленный к этому времени агентурный аппарат в целом насчитывал приблизительно 600 источников. Предвоенная смета на содержание разведки достигла заметных величин, и вызывает серьезное сомнение информация о прямых бюджетных ассигнованиях на ОГПУ в 1923–1924 финансовом году в размере всего 58 тысяч рублей[281]. Эта сумма не покрыла бы даже расходы на заработную плату сотрудников любого из отделов центрального аппарата управления. Конечно, наивно полагать, что себестоимость разведки ограничивалась мизерной официальной суммой. Многое было скрыто в бюджетах других ведомств, еще большие средства поступали из внебюджетных источников, включая собственные коммерческие предприятия как разведки, так и системы госбезопасности в целом. Для сравнения можно привести более реальные величины финансирования военной разведки, сравнимой с внешней по численности персонала и размаху операций. Только в валюте в 1926 году она получила 1 миллион 763 тысячи золотых рублей, а с 1929 по 1931 годы бюджетные ассигнования на нее достигли почти 3 миллионов долларов США и свыше 1,5 золотых миллионов рублей. Этого было совершенно недостаточно, и уже в 1936 году военные разведчики получили 2 миллиона золотых рублей, а в 1940 — 9 миллионов[282]. Принимая приведенные цифры в качестве опорных, следует учесть, что внешняя разведка тратила, вероятно, несколько меньше за счет отсутствия в ней института военных атташе и военных советников.
С финансами было непросто, но значительно сложнее обстояло дело с людьми. Репрессии до крайности обескровили разведку, вследствие чего требовалось срочно заняться подготовкой ее пополнения. Если обучение кадров для контрразведывательных подразделений было более-менее налажено в Высшей школе НКВД СССР, основанной еще в 1921 году в статусе Высших курсов ВЧК, то разведка своего специализированного учебного заведения не имела. Для исправления создавшегося положения 3 октября 1938 года была организована Школа особого назначения (ШОН), первым руководителем которой стал В. X. Шармазанашвили. Школа размещалась под Москвой во внешне непривлекательных, но хорошо оборудованных домиках, и уже в первый год ее существования там обучались до 30 будущих разведчиков. Установленный годовой бюджет в 1,5 миллиона рублей позволял обеспечить весьма высокий уровень преподавания общеобразовательных, специальных и языковых дисциплин. В ШОН на кафедре “Восток” преподавались японский, китайский, персидский и турецкий языки, а на кафедре “Запад” — английский, немецкий, испанский, французский и итальянский. Так в Советском Союзе была начата систематическая подготовка профессиональных разведчиков, которым предстояло закрыть бреши, пробитые репрессиями в агентурной работе.
Наркомат внутренних дел продолжал заниматься вопросами разведки даже после выделения из него органов государственной безопасности. В его составе по-прежнему находилась пограничная разведка, а 16 июня 1941 года начала формироваться Особая группа при наркоме НКВД, которую планировалось привести в состояние готовности с 1 июля. Фактически это строго засекреченное подразделение являлось преемником распущенной в 1938 году “группы Яши”, но в преддверии надвигающейся войны с Германией его задачи были значительно расширены. По словам руководителя Особой группы Судоплатова, к ее функциям относились “ведение разведопераций против Германии и ее. сателлитов, организация партизанской войны, создание агентурной сети на территории, находящейся под немецкой оккупацией, руководство специальными радиоиграми с немецкой разведкой для дезинформации противника”[283]. Практическая деятельность группы началась лишь после 22 июня, поэтому она рассматривается в соответствующей главе. Кроме того, в НКВД сохранялось небольшое собственное криптографическое подразделение, именовавшееся 6-м отделением наркомата.
Реформа органов государственной безопасности сопровождалась некоторыми изменениями в подходе к основным видам и методам их деятельности. Прежде всего это относилось к агентурно-оперативной работе, что и было указано в постановлении Политбюро ЦК ВКП(б) от 3 февраля 1941 года в качестве основной задачи создания НКГБ СССР. Ее цели, задачи, объекты и направления оставались в основном неизменными, сохранялась и концепция разделения агентурного аппарата на осведомителей, сообщавших первичную информацию, и агентов (спецосведомителей), участвовавших в конкретных разработках, однако их практическое использование подверглось серьезной корректировке. Прежде всего, было установлено, что агентом может быть не любой секретный сотрудник, а лишь задействованный в конкретной оперативной разработке и имеющий доверительные отношения с объектами разработки. При этом выдвигалось требование воспитать у него высокие личные качества, позволяющие внедряться в закордонные антисоветские центры и органы иностранных разведывательных служб. Осведомители же не пользовались доверием разрабатываемых, а лишь занимали позиции, позволявшие получать ту или иную информацию об объектах заинтересованности. Соответственно различался и уровень руководителей этих категорий секретных сотрудников. Если агенты находились на связи с оперативным работником, то осведомители — как правило, с резидентом. В первой половине 1941 года была проведена чистка агентурно-осведомительного аппарата, причем в данном случае под этим термином не подразумевались репрессии. Пассивные и утратившие связь с руководителями негласные сотрудники, а также дезинформаторы и неспособные агенты просто исключались из списков агентуры, что на практике обычно означало не более, чем прекращение контактов с ними.
Почти не претерпела изменений система наружного наблюдения, за исключением улучшения технического оснащения его сотрудников. К 1941 году почти все они прошли курс обучения работе с аппаратурой для секретного фотографирования.
Политконтроль (ПК) продолжал оставаться одним из важнейших методов контрразведки и осуществлялся в соответствии с постановлением СНК СССР от 19 декабря 1939 года № 001414. Согласно этому руководящему документу, в его функции входил контроль всей международной корреспонденции, отборка писем по оперативным заданиям органов госбезопасности, проведение особых мероприятий, выборочный контроль за внутренней корреспонденцией, выявление по почеркам авторов антисоветских писем и учет всех лиц, поддерживающих письменную связь с заграницей и дипломатическими представительствами иностранных государств в СССР. В остальном задачи ПК оставались неизменными.
Весьма важным направлением деятельности органов госбезопасности являлась радиоконтрразведка. Зародилась она в мае 1921 года, когда в каждом штабе фронта и военного округа появилось по одной радиоприемной станции особого назначения (ОСНАЗ), передававшей все перехваченные материалы в Спецотдел. Они подчинялись РККА, однако уже в следующем году в Спецотделе появилась собственная радиостанция с четырьмя приемниками, которые обслуживали 20 сотрудников. В этом звене контрразведка соприкасалась с разведкой. Советская дешифровальная служба к середине 1930-х годов оформилась в организационном отношении и стала работать в более спокойном режиме, фактически войдя в систему госбезопасности, хотя ее руководитель Бокий по-прежнему чувствовал себя совершенно автономным от НКВД. Он игнорировал указания наркома, с 1920-х годов не посещал партийные собрания, во всеуслышание называя их пустой болтовней, и вообще всячески демонстрировал свою независимость. Как известно, закончилось это для него весьма плачевно. Многие историки полагают отстранение начальника Спецотдела от должности и его последующий расстрел страшным ударом, нанесенным по шифровальному и дешифровальному делу в СССР. Однако и в случае с Бокием все тоже обстояло далеко не однозначно. Действительно, к середине 1930-х годов советская криптография достигла впечатляющих результатов во вскрытии иностранных шифров и кодов, хотя в значительной степени не за счет дешифровальных работ, а благодаря ключам, добытым оперативным путем. Но приблизительно после 1935 года она стала все более отрываться от современности. Почти полностью игнорировались новейшие научные достижения, ввиду чего отечественная криптографическая наука значительно отстала от зарубежной, и их разрыв с каждым годом увеличивался. При этом ручные шифры просто вскрывались с трудом, а о существовании машинных советские дешифровальщики имели лишь самое общее представление. По этой причине прочтение закрытой с помощью “Энигмы” германской шифрованной переписки исключалось в принципе, то же относилось и к японским системам. Кроме того, существовавшая структура единой криптографической службы страны значительно ущемляла потребности армии. После 1934–1935 годов почивавший на лаврах предыдущих достижений и монополизировавший отрасль начальник спецотдела Бокий фактически стал тормозить развитие криптографического дела в Советском Союзе. Вероятно, это и стало основной причиной решения Сталина снять проблему испытанным способом — арестом руководителя службы. Безусловно, немалую роль сыграл и субъективный фактор, строптивость Бокия, его очевидное нежелание подчиняться вообще кому бы то ни было, а также его принадлежность к сподвижникам Ленина, ибо, вероятно, не существовало другой категории людей, столь же сильно раздражавшей Сталина.
После ареста Бокия система криптографии некоторое время не реформировалась, поскольку эта область разведки, как никакая другая, требует фундаментальных и, следовательно, длительных научных исследований. Положение начало изменяться лишь через несколько лет, когда на работу стали приходить выпускники специализированных факультетов, однако стратегическая линия на дешифровку машинных текстов так и не была определена, и начавшаяся война застала советских дешифровальщиков совершенно неподготовленными к ней.
Военные активно требовали у правительства разрешить им создать собственную криптографическую службу, но НКВД долгое время стоял насмерть, сохраняя монополию в столь влиятельной отрасли. Наконец, здравый смысл перевесил аргументы чекистов, и 4 июля 1939 года Комитет обороны при СНК принял постановление, на основании которого нарком обороны издал приказ от 16 июля об образовании Дешифровально-разведывательной службы (ДРС). Первоначально ДРС являлась 11-м отделом при 5-м отделе генштаба, а в августе следующего года она была реорганизована и подчинена Разведывательному управлению. НКВД передал туда все шифры, коды, дешифровальные документы и другие материалы, относящиеся к военной тематике. Криптография немыслима без радиоразведки, и с этой целью в Красной Армии были созданы тяжелые радиопеленгаторные роты, в середине 1930-х годов переформированные в отдельные радиодивизионы особого назначения (ОСНАЗ) в составе войск связи. К началу войны в составе действующей армии их насчитывалось уже 16 и 2 запасных, а в резерве Главного командования имелась радиобригада ОСНАЗ, состоявшая из 6 радиодивизионов и радиополка. Кроме того, каждый флот имел отдельный радиоотряд, внутренние военные округа располагали своими радиодивизионами. Эти подразделения осуществляли перехват сообщений противника в интересах армии и затем передавали добытые материалы в дешифровальную службу.
К этому времени Спецотдел был реорганизован и стал 7-м отделом ГУГБ (не путать с разведывательным отделом, также некоторое время носившим 7-й номер), его задачи были значительно сужены и включали теперь прочтение иностранной дипломатической, разведывательной (кроме войсковой разведки) и полицейской шифрпереписки. Однако разрыв между количеством перехваченных и прочтенных документов по-прежнему увеличивался, поскольку принципиальных прорывов в научной базе советской криптографии в предвоенный период так и не произошло. Руководство НКВД попыталось преодолеть эту негативную тенденцию и в августе 1940 года создало при 7-м отделе ГУГБ криптографическую Школу особого назначения (ШОН) с годичным сроком обучения, тогда как ранее дешифровальщики готовились на краткосрочных курсах. Впрочем, эта мера являлась совершенно недостаточной и результатов почти не принесла.
Пограничная разведка была отделена от ГУГБ и входила в систему Главного управления пограничной охраны и войск (ГУПОВ), ставшего затем Главным управлением пограничной и внутренней охраны (ГУПВО). Это значительно ухудшило оперативное обеспечение охраны границы, в первую очередь по причине того, что громоздкое и трудно управляемое ГУПВО отвечало за охрану не только границы, но также и железных дорог, важнейших промышленных предприятий и учреждений военного снабжения и военного строительства, и вдобавок руководило конвойными войсками. Совершенно естественно, что в подобной ситуации отделенные от общей системы госбезопасности оперативные органы погранвойск оказались забытыми, а их деятельность практически приостановилась. Пограничники фактически не располагали собственной агентурно-осведомительной сетью, а территориальные органы ГУГБ регулярно проводили на их территории свои операции без согласования с пограничным командованием, что порождало массу недоразумений и острых конфликтных ситуаций. Перечисленные факторы немедленно и крайне негативно сказались на охране границы и координации работы пограничников и госбезопасности и в 1935 году вынудили ГУПВО выйти с инициативой очередной реорганизации. Ранее оперработой в пограничной полосе руководил помощник начальника погранотряда по секретно-оперативной работе. Он имел в подчинении оперчасть, состоявшую из разведки по закордону (ИНО), по при-кордону (СПО) и службы по борьбе с контрабандой. В 1936 году разведку реформировали и перевели на систему разведывательных отделов в подчинении начальников штабов погранотрядов, однако два года спустя она была вновь возвращена в подчинение командиров погранотрядов в форме 2-х отделений.
После серии репрессий 1937–1938 годов пограничные разведчики были почти полностью истреблены, на смену им пришли неопытные сотрудники. В отличие от внешней разведки, их связь с источниками не терялась, но это преимущество являлось лишь кажущимся, поскольку привело к фатальным для большинства агентов последствиям. Неквалифицированное руководство закордонными операциями почти повсеместно повлекло серию тяжелых провалов на западной, восточной и южной границах СССР. Пограничная разведка лишилась практически всего внутреннего и закордонного агентурного аппарата, что вынудило перестроить всю систему охраны границы и причинило огромные убытки.
Очередная реформа пограничной разведки была проведена в октябре 1938 года и преследовала цель не столько улучшить ее работу, сколько хоть как-нибудь залатать пробитые в системе бреши. Статус оперативных служб значительно повысился, в округах появились отдельные разведотделы, в отрядах — отдельные разведотделения, а их руководители соответственно стали заместителями начальников войск округа и отряда. Отделы состояли из трех отделений: 1-го (закордонного), 2-го (разведки погранполосы) и 3-го (по борьбе с контрабандой). Теперь задачи пограничной разведки ограничивались исключительно ведением разведывательной работы в пределах установленной закордонной полосы и приграничной полосы на советской территории, а также проведением следствия по делам контрабандистов, бандитов и работников таможенных органов. С марта 1939 года оперативная работа осуществлялась на основании Положения о Главном управлении пограничных войск НКВД Союза ССР, согласно которому на них возлагались “организация, руководство и контроль разведывательной работы в пограничной полосе СССР и пограничной полосе сопредельных государств”[284]. Вскоре столь общие задачи были конкретизированы. Положение о разведывательном отделе пограничных войск округа от 21 марта 1939 года вменяло в его обязанности разведку за кордоном, оперативную работу в своей полосе, войсковую разведку и наблюдение, разведку при помощи технических средств, разведку опросом и допросом, изучение различных документов. Вскоре разведывательные отделы и отделения были переименованы в 5-е отделы и отделения с сохранением всех прав и обязанностей.
Ввиду угрозы возникновения военного конфликта с Германией и в целях повышения уровня закордонной разведывательной работы, система оперативных органов погранвойск пополнилась новым элементом — дополнительными разведывательными пунктами на границе. Последним предвоенным изменением структуры стала организация в октябре 1940 года пограничных разведывательных постов. Они создавались в расположенных в 10-километровой погранзоне крупных населенных пунктах, состояли из трех офицеров и проводили оперативную работу, направленную не на закордон, а на выявление действительных и потенциальных нарушителей границы. К 1941 году оперативные органы пограничных войск представляли собой достаточно современную и разветвленную секретную службу, буквально героическими усилиями в значительной мере восстановленную после разгрома 1937–1938 годов и накануне войны действовавшую вполне эффективно.
2. ВОЕННАЯ РАЗВЕДКА
Вторая половина 1930-х годов стала сложным временем и для второй основной секретной службы СССР — разведывательного управления РККА. После откомандирования, а фактически отстранения Берзина от должности в кадрах разведки достойная замена ему не усматривалась. Несмотря на все провалы и упущения в работе, фигу}') подобного масштаба в управлении, за исключением первого заместителя начальника разведки Артузова, не было. Однако он являлся чекистом, которого военные никогда не приняли бы в качестве руководителя, поэтому кандидатуру на пост главы Разведупра пришлось искать в других структурах Наркомата обороны. Выбор пал на заместителя начальника Автобронетехнического управления РККА Семена Петровича Урицкого. Он не был новичком в тайных операциях, поскольку еще в 1920 году возглавлял оперативный отдел Разведупра Полевого штаба РВСР, а затем, после окончания Военной академии РККА, с 1922 по 1924 годы находился на нелегальной работе за рубежом. Тем не менее, очень скоро выяснилась явная недостаточность его квалификации для руководства управлением. Несмотря на это, самоуверенный новый начальник разведки решил избавиться от своего первого заместителя и пришедших вместе с ним чекистов, многие из которых занимали ключевые посты. Вскоре после назначения на должность, в апреле 1935 года, Урицкий начал оттеснять их от рычагов управления вначале незаметно, а затем явно, довольно быстро перейдя к весьма грубой и резкой форме. Артузов пытался протестовать, однако Урицкий, судя по всему, заручился поддержкой Ворошилова, поскольку иначе никак невозможно объяснить то, что он сумел избавиться от прямого сталинского ставленника в своем ведомстве. Аппарат военной разведки раздирали склоки и интриги, и это, естественно, никак не способствовало качеству ее работы. Под удар Урицкого попал не только его первый заместитель, но и пришедшие с ним из ИНО начальники западного и восточного агентурных отделов О. О. Штейнбрюк и Ф. Я. Карин, а также другие руководители отделов и отделений. В январе лишившихся поддержки Сталина Артузова и Штейнбрюка изгнали из Разведупра и откомандировали в распоряжение НКВД СССР. Несколько позже Урицкий сумел избавиться и от большинства остальных чекистов, что, впрочем, вряд ли пошло ему на пользу. На место Артузова прибыл другой первый заместитель, тоже чекист, старший майор ГБ М. К. Александровский (Юкельзон), который зарубежной разведки не знал и не мог знать, поскольку вся его деятельность прошла в различных контрразведывательных структурах.
К этому времени аппарат Разведывательного управления РККА претерпел очередную реорганизацию, в результате которой его штатная численность составила 203 военнослужащих и 169 вольнонаемных сотрудников. Число структурных подразделений также значительно увеличилось, в разведке имелись теперь 12 номерных отделов и некоторые другие подразделения:
— первый отдел (западный агентурный);
— второй отдел (восточный агентурный);
— третий отдел (военно-техническая разведка);
— четвертый отдел (военно-морская разведка);
— пятый отдел (руководство разведкой округов и флотов);
— шестой отдел (радиоразведка);
— седьмой отдел (дешифровальный);
— восьмой отдел (военная цензура);
— девятый отдел (специальных заданий);
— десятый отдел (специальной техники);
— одиннадцатый отдел (внешних сношений);
— двенадцатый отдел (административный);
— отделение связи;
— секретно-шифровальное отделение;
— регистрационное отделение;
— редакционно-издательское отделение;
— отделение кадров;
— финансовое отделение;
— спецотделение “А”.
В декабре 1937 года к перечисленным добавился тринадцатый отдел (спецрадиосвя-зи), сформированный на базе существовавшего ранее отделения связи. Существовал также отдел “И", отвечавший за военную помощь Испании, однако фактически он находился в непосредственном подчинении у заместителя наркома обороны.
Изгнание из Разведупра профессионалов разведки самым печальным образом отразилось на положении Урицкого, ибо отныне некому было профессионально руководить управлением, и руководству наркомата быстро стала ясна его неспособность возглавлять столь ответственный участок. Поэтому в июне 1937 года его откомандировали на строевую должность командующего войсками Московского военного округа, а на пост начальника РУ вновь вернулся прибывший из Испании Берзин. К этому времени Артузов уже был арестован 13 мая 1937 года по делу о военно-фашистском заговоре в РККА и 21 августа расстрелян как швейцарский шпион, аналогичная участь постигла и многих его коллег. Разведка лишилась опытных агентуристов, специалистов по созданию зарубежных сетей, а заменить их было уже некем. Таким плачевным оказался итог вполне разумной попытки 1935 года освежить деятельность Разведупра за счет прихода туда новых людей.
Любопытная оценка обстановки в советской военной разведке содержится в послевоенном свидетельстве Франтишека Моравца, руководителя делегации 2-го отдела чехословацкого генерального штаба, в 1936 году прибывшей в Москву. Он отметил неожиданную для него слабость Разведупра, которую было трудно предположить в спецслужбе “режима, который был рожден и вскормлен в подпольной обстановке”[285]. Чехословацкий разведчик, обсуждавший в СССР вопросы обмена информацией о военных приготовлениях Третьего рейха, объяснял упущения в работе Разведупра главным образом совершенно неудовлетворительным составом советского агентурного аппарата в Германии. Моравец считал, что основной его проблемой явилась чрезмерная ставка СССР на зарубежных коммунистов, практически бесполезных ввиду отсутствия у них разведывательных возможностей после прихода к власти нацистов. Кроме того, он отмечал весьма слабую языковую подготовку сотрудников разведки, а также более теоретическое, нежели практическое знакомство ее руководителей с зарубежной обстановкой (в этом Моравец отчасти ошибался). Однако вполне справедливым являлось его наблюдение о получении многими офицерами Разведупра сведений о загранице не просто из печатных источников, но из тенденциозных и излишне идеологизированных советских публикаций. Отсюда вытекала главная, по его мнению, слабость советской военной разведки, заключавшаяся в неудовлетворительной постановке информационно-аналитической работы. По мнению Моравца, ее выполняли не вполне компетентные специалисты на основании данных, полученных от не всегда достоверных источников, что зачастую приводило к выдаче желаемого за действительное. Безусловно, чехословацкий разведчик увидел в Разведупре далеко не все, однако в целом подобная оценка может считаться справедливой. Реальная обстановка в управлении была бесконечно далека от многие годы изображавшейся советскими историками идиллии. Даже часто описываемую в мемуарах картину трогательного братства разведчиков следует рассматривать критически. Действительно, она способствовала созданию благоприятной психологической атмосферы, зато бесконечные встречи оперативных работников, в том числе и временно прибывших из-за рубежа, и их долгие беседы на служебные темы подчас свидетельствовали лишь об отсутствии дисциплины и грубейшем нарушении установленных правил и требований конспирации. Например, описанный ранее знаменитый копенгагенский провал произошел в феврале 1935 года именно по этим причинам, и он был далеко не единичен. Разведка нуждалась в принципиальном реформировании, а осуществить его было трудно, практически невозможно.
Возвращение Берзина на должность начальника Разведупра явилось свидетельством абсолютного кадрового тупика. Можно представить, насколько Сталину и Ворошилову не хотелось вновь передавать разведку в руки однажды уже изгнанного из нее человека, однако другой подходящей кандидатуры для этой должности не нашлось во всей Красной Армии. Повторное назначение Берзина оказалось крайне недолгим и закончилось значительно трагичнее предыдущего. 20 июля 1937 года на партийном собрании Разведупра были оглашены фамилии двадцати ведущих военных разведчиков, арестованных как враги народа. Это стало лишь первым из серии страшных ударов, нанесенных госбезопасностью по военной разведке, впрочем, и его оказалось достаточно, чтобы решением Политбюро 1 августа снять Берзина с занимаемого поста, а руководство управлением временно поручить его заместителю комдиву Александру Матвеевичу Никонову. Аресту Берзина предшествовало взятие под стражу его первого заместителя Александровского, после чего Ежов приступил к фабрикации дела о латышской контрреволюционной организации, во главе которой якобы стоял нарком Рабоче-крестьянской инспекции и председатель Центральной контрольной комиссии ЦК ВКП(б) Я. И. Рудзутак. Безусловно, оно не соответствовало действительности, однако зерно истины здесь все же присутствовало. Военную разведку с середины 1920-х годов буквально узурпировали латыши, которые, хотя и отнюдь не являлись шпионами, вредителями или контрреволюционерами, тем не менее, представляли собой весьма сплоченный и достаточно закрытый клан. Латышами по национальности были начальники Региструпра/Разведупра Я. Д. Ленцман, А. Я. Зейбот, Я. К. Берзин, возглавлявшие управление с апреля 1921 по апрель 1935 года, а также многие начальники отделов и отделений разведки. Однако столь четко сориентированный национальный характер руководящих кадров совершенно не означал какой-либо нелояльности их к советской власти. Более того, с первых лет революции латыши всегда служили опорой для большевистского режима, теперь же их снимали со всех постов и уничтожали. Среди арестованных представителей руководящего звена — латышей оказались начальник второго отдела, до этого начальник разведки ОДВА комбриг А. Ю. Гай-лис, начальник третьего отдела комдив О. А. Стигга, исполняющий обязанности начальника восьмого отдела полковник К. К. Звонарев (Звайгзне), начальник шифровального отделения полковой комиссар Э. Я. Озолин, заместитель начальника второго отдела полковник Р. М. Кирхенштейн, помощник начальника первого отдела полковой комиссар К. М. Басов (Аболтынь), заместитель начальника отделения майор Ф. П. Граудынь (Калнынь), начальник отделения Центральной школы подготовки командиров штаба Разведупра полковник Э. О. Касванд, начальник отделения К. А. Михельсон-Арвис, начальник отдела А. Ф. Ман-шейт, начальник отделения военный инженер 2-го ранга Я. X. Поль, заместитель начальника восьмого отдела интендант 1-го ранга Е. И. Рей (Рея), заместитель начальника спецот-деления “А” бригадный комиссар X. И. Салнынь, начальник десятого отдела бригадный комиссар В. К. Янберг, заместитель начальника этого же отдела бригадный комиссар Э. К. Янберг, а также полковники, начальники разведотделов штаба Белорусского военного округа А. П. Аппен, Ленинградского военного округа Ю. И. Гродис, Московского военного округа X. А. Пунга, начальник иностранного отдела управления ВВС РККА бригадный комиссар К. Ю. Янкель, состоявшие в распоряжении РУ РККА полковники Я. К. Ашневиц, Г. И. Баар, бригадный комиссар А. М. Витолин, полковой комиссар В. X. Груздуп, многие военные атташе и их заместители. Трагедия латышей была аналогична печальной участи, постигшей и представителей других национальностей. Всего за период 1937–1938 годов по политическим обвинениям только в центральном аппарате управления арестам подверглись 182 человека. Неудивительно, что это полностью дезорганизовало работу военной разведки. Агентурные сети за рубежом в большинстве своем разрушились из-за отсутствия должного руководства со стороны резидентур и Центра. Несколько позднее начальник политотдела Разведупра И. И. Ильичев доносил начальнику Политического управления РККА Л. 3. Мех-лису: “Вам известно о том, что, по существу, разведки у нас нет… Нет военных атташе в Америке, Японии, Англии, Франции, Италии, Чехословакии, Германии, Финляндии, Ираке, Турции, то есть почти во всех главнейших странах”[286].
Однако это уже мало кого интересовало, поскольку реальная власть в Разведупре принадлежала теперь отнюдь не новому исполняющему обязанности его начальника. Решением Политбюро общее наблюдение за военной разведкой было возложено на наркома НКВД Ежова, которому в двухнедельный срок поручалось разобраться в ее деятельности, оперативно выявить недостатки в работе и по согласованию с наркомом обороны принять неотложные оперативные меры по их исправлению. Никонов был совершенно условным и бесправным руководителем управления. Вскоре он разделил судьбу десятков военных разведчиков, которых чекисты арестовывали и ликвидировали целыми группами. 10 ноября 1937 года репрессии докатились и до разведывательного аппарата войск. НКВД СССР направил начальникам особых отделов военных округов, флотов и флотилий директиву с требованием немедленно реализовать все имеющиеся у них оперативные материалы в отношении работников военной разведки, взять на учет и в активную разработку весь ее личный состав. Разведупр считался одним из самых засоренных врагами народа управлений Наркомата обороны, и жестокость террора была соответствующей. В центральном аппарате управления истребили почти всех руководителей отделов и основных направлений, в том числе 1 армейского комиссара 2-го ранга, 2 комкоров, 4 корпусных комиссаров, 3 комдивов, 2 дивизионных комиссаров, 12 комбригов и бригадных комиссаров, 15 полковников и полковых комиссаров, а также множество сотрудников в более низких званиях. Уволенного Никонова в сентябре 1937 года сменил очередной исполняющий обязанности начальника управления старший майор госбезопасности Семен Григорьевич Гендин, продержавшийся на этом посту до мая 1938 года. Его преемником стал комдив Александр Григорьевич Орлов, исполнявший обязанности начальника Разведупра по апрель 1939 года и тоже уничтоженный.
А. Г. Орлов
С. Г. Гендин
На короткий срок Ежову удалось добиться того, чего не смог достичь в 1920 году Дзержинский — сосредоточить все виды разведки под эгидой госбезопасности. Однако эйфория наркома НКВД, фактически возглавившего “полностью разваленный бандой Берзина” Разведупр, продлилась недолго и закончилась все в той же внутренней тюрьме его бывшего ведомства. Орлов был снят с должности и арестован уже при очередном наркоме внутренних дел, и это лишний раз доказывает иллюзорность мифа о том, что пришедший на смену Ежову Берия прекратил репрессии в разведке. В действительности они продолжались с прежним размахом.
Кампания чистки не отразилась на страсти руководства к реорганизации Разведупра, и в 1938 году задачи военно-морской разведки были переданы в наркомат ВМФ, где для этого создали собственный разведывательный отдел. В 1939 году его переформировали в управление, позднее включенное в состав Главного морского штаба. На структуре и функциях периферийного аппарата это почти не отразилось. Например, на Балтийском флоте 4-й (разведывательный) отдел штаба еще в 1935 году был подчинен непосредственно командующему БФ. Он состоял из центрального (информационное отделение, агентурное отделение и отделение специальной службы) и периферийного аппаратов. К последнему относились два морских погранично-разведывательных пункта (МПРП), береговой радиоотряд (БРО), радиоузел особого назначения (РУОН) и курсы военных переводчиков. Штатная численность 4-го отдела флота по состоянию на 1939 год составляла 391 человек, из них 95 человек старшего командного состава и 296 человек младшего командного и рядового состава, но фактически он был укомплектован несколько слабее — 77 и 282 человека соответственно[287]. Похожую структуру имели разведотделы остальных флотов. Все они имели в своем оперативном подчинении корабельную и воздушную разведку.
С апреля 1939 года разведку РККА возглавлял комдив, затем генерал-лейтенант авиации Иван Иосифович Проскуров, а со следующего месяца она стала 5-м (разведывательным) управлением Наркомата обороны со штатом из 341 военнослужащего и 189 вольнонаемных работников. Теперь управление подразделялось на оперативные и прочие подразделения, к которым относились:
— 1-й отдел (западный);
— 2-й отдел (восточный);
— 3-й отдел (военно-технический);
— 4-й отдел (паспортный);
— 5-й отдел (информационный);
— 6-й отдел (приграничной разведки);
— 7-й отдел (радиоразведки);
— 8-й отдел (радиосвязи);
— 9-й отдел (шифровальный);
— 10-й отдел (внешних сношений);
— 11-й отдел (дешифровальный);
— специальный отдел “А”;
— политотдел;
— отдел кадров;
— административно-хозяйственный отдел;
— отдел военной цензуры.
Бывший 9-й отдел перешел в подчинение генштаба в качестве его Отдела специальных заданий. Как явствует из списка, отстранение Артузова все же повлекло одно положительное последствие — восстановление информационно-аналитического подразделения.
Предполагалось, что назначение 31-летнего Проскурова, боевого летчика, заслужившего в Испании звание Героя Советского Союза, поднимет авторитет военной разведки и укрепит ее положение. Новый начальник Разведупра впервые получил ранг заместителя наркома обороны и некоторые важные, почти чрезвычайные права, в частности, полномочия затребовать в свой штат любого офицера и почти любого генерала Красной Армии. Однако желаемый результат так и не был достигнут. Неопытный в разведывательных делах и еще менее искушенный в аппаратных интригах, Проскуров не сумел стать профессионалом тайных операций, и в организации военной разведки проявил себя не самым лучшим образом. Ему не хватало и столь важных в разведке качеств, как общий уровень культуры и жизненный опыт, да им и неоткуда было взяться. Молодой генерал имел среднее авиационно-техническое образование, и от старшего лейтенанта поднялся до генеральских звезд всего за два года, не приобретя при этом соответствующего опыта на командных должностях. Кроме того, не лучшую службу Проскурову сослужили прямота и честность характера, с которыми он высказывал свои мнения коллегам, подчиненным и начальству. Это даже отметил Сталин 17 апреля 1940 года на проведенном при ЦК В КП (б) совещании начальствующего состава по сбору опыта боевых действий против Финляндии. Его весьма сомнительный и двусмысленный комплимент совершенно не выглядел похвалой начальнику разведки: “У вас душа не разведчика, а душа очень наивного человека в хорошем смысле слова. Разведчик должен весь быть пропитан ядом, желчью, никому не должен верить. Если бы вы были разведчиком… вам бы схватиться за эту сторону, выборки сделать и довести до сведения командования, но душа у вас слишком честная”[288]. Публичное оглашение подобной характеристики из уст Сталина было равносильно извещению о предстоящем увольнении.
Вероятно, прозвучавшая в 1940 году крайне негативная и не во всем справедливая оценка деятельности РУ в немалой степени явилась следствием одного из приказов, изданных начальником разведки в период, когда будущий нарком обороны Тимошенко командовал войсками Ленинградского военного округа. Злопамятный маршал, несомненно, припомнил уничтожающую критику, которой подверг его Проскуров за неудовлетворительную подготовку по разведке подчиненных частей и соединений. Кроме того, по свидетельству Судоплатова, начальник Разведывательного управления буквально подставился под увольнение. Военная разведка сумела вскрыть намерения Великобритании и Франции в 1940 году атаковать бакинские нефтепромыслы под предлогом оказания помощи подвергшейся советскому нападению Финляндии. Сталин использовал допущенную в информационных документах РУ ошибку в сроках, а также последующую отмену англо-французских планов в качестве достаточно весомого предлога для возложения на Проскурова ответственности на неоправданную массовую переброску войск в Закавказский военный округ.
Больно отозвалась на советской военной разведке злосчастная финская война 1939–1940 годов. До сих пор не утихают споры о том, насколько выполнила она свои задачи в этом конфликте. По причине малочисленности рассекреченных материалов, с одной стороны, и тенденциозности авторов мемуаров, с другой, однозначно ответить на этот вопрос невозможно. Высшие военачальники оценили работу разведки как крайне неудовлетворительную. Кроме Сталина, на упомянутом совещании при ЦК КПСС 14–17 апреля 1940 года Проскурова и подчиненное ему управление резко критиковали заместитель наркома обороны, командарм 1-го ранга Г. 14. Кулик, командующий 9-й армией комкор В. 14. Чуйков, командующий 13-й армией комкор В. Д. Грендаль, член Военного совета этой же армии армейский комиссар 1-го ранга А. 14. Запорожец и начальник артиллерии 19-го корпуса С. 14. Оборин. Несколько ранее, 28 марта 1940 года на пленуме ЦК ВКП(б) нарком обороны СССР К. Е. Ворошилов утверждал: “Плохо поставленное дело военной разведки вообще отрицательно отразилось на нашей подготовке к войне с Финляндией.
Наркомат обороны, и Генеральный Штаб в частности, к моменту начала войны с Финляндией не располагал сколько-нибудь точными данными о силах и средствах противника, качестве войск и их вооружении, особенно плохо был осведомлен о действительном состоянии Укрепленного района на Карельском Перешейке, а также об укреплениях, построенных финнами в районе озера Янисярви — Ладожское озеро…
Отдельно стоит вопрос о нашей военной разведке.
Разведки как органа, обслуживающего и снабжающего Генеральный Штаб всеми нужными данными о наших соседях и вероятных противниках, их армиях, вооружениях, планах, а во время войны исполняющего роль глаз и ушей нашей армии, у нас нет или почти нет.
Военную разведку, достойную нашей страны и Армии, мы обязаны создать во что бы то ни стало и в возможно короткий срок.
Необходимо ЦК выделить достаточно квалифицированную группу работников для этой цели”[289].
Опытный в аппаратных интригах маршал воспользовался фактическим подчинением военной разведки не только наркомату обороны, но и Политбюро ЦК ВКП(б), и попытался переложить на нее значительную часть ответственности за военные неудачи. Весьма характерна в этом отношении последняя фраза, процитированного отрывка, явно намекающая на то, что 5-е управление фактически представляет собой структуру ЦК. Эта линия поведения в отношении разведки продолжилась и в последующие месяцы. В мае 1940 года сменилось руководство НКО, и новый нарком зафиксировал в посвященном разведке разделе “Акта о приеме Наркомата обороны Союза ССР С. К. Тимошенко от К. Е. Ворошилова”, что “организация разведки является наиболее слабым участком в работе Наркомата обороны. Организованной разведки и систематического поступления данных об иностранных армиях не имеется.
Работа Разведывательного управления не связана с работой Генерального штаба. Наркомат обороны не имеет в лице Разведывательного управления органа, обеспечивающего Красную Армию данными об организации, состоянии, вооружении, подготовке и развертывании иностранных армий. К моменту приема Наркомат обороны такими разведывательными данными не располагает. Театры военных действий и их подготовка не изучены”[290].
Некоторые исследователи однозначно квалифицируют эту оценку как традиционную для высоких чинов попытку переложить ответственность за собственные неудачи на плечи разведчиков. Несмотря на это, в любом случае совершенно справедливо утверждение о пагубном влиянии вывода разведки из подчинения начальника генштаба. В отличие от политической, военная разведка в любом государстве прежде всего является одним из видов обеспечения боевой деятельности и в первую очередь должна быть сориентирована именно на это. Лишь генеральный штаб может и должен определять ее основные направления, что при отсутствии прямого подчинения осуществить весьма затруднительно. Выведение военной разведки из состава генштаба оправдано только в том случае, если высшее государственное руководство использует ее также и в качестве политической секретной службы. В этой единственной ситуации целесообразно оттеснить узкие военные интересы на второй план, но тогда в вооруженных силах, как правило, создаются отдельные ведающие оперативной и тактической разведкой структуры, освобождающие руководство стратегической службы от этих многообразных и важных задач. Однако в Советском Союзе существовала отдельная политическая разведка в составе НКВД, и дублирование работы двух параллельных спецслужб по политической линии являлось неоправданным расточительством. С современной точки зрения, стратегическая военная разведка должна заниматься установлением состава, состояния и дислокации вооруженных сил противника на различных театрах военных действий, выявлением взглядов противника на характер и способы ведения войны и его планов, состояния и перспектив развития вооружения и военной техники, мероприятий по непосредственной подготовке к войне, оборудования театров военных действий и так далее. Эти направления были не менее актуальны и в предвоенный период, но многие резидентуры РУ активно и, кстати, довольно успешно занимались чисто политическими задачами, которые было бы логичнее передать внешней разведке. Впоследствии ситуацию исправили путем детального разграничения сфер деятельности обоих разведывательных органов. Правительство определило конкретные объекты для каждого из них, хотя военные сразу же восприняли это как ущемление их интересов. Тем не менее, трудно не согласиться, что, к примеру, агентурная разработка иностранных миссий или наступательная контрразведка никоим образом не должны возлагаться на военную разведку. В этом вопросе Тимошенко был абсолютно прав, что косвенно подтверждает его правоту и в других отмеченных в акте приемки аспектах.
Нельзя не отметить, что, наряду с действительными упущениями военной разведки, на нее свалили причины множества других неудач. Вне всякого сомнения, обвинять разведку в том, что она не обеспечила войска информацией об укреплениях “линии Маннергейма”, было, по меньшей мере, несправедливо. В 1937 году РУ выпустило и разослало в войска сводный документ под неофициальным названием “черный альбом”, содержавший данные по каждому из финских долговременных оборонительных сооружений, включая его фотографию, координаты, состав вооружения и защитные характеристики. Другое дело, что добыть такие, казалось бы, совершенно секретные материалы было значительно проще, чем это казалось со стороны. Руководители Финляндии были убеждены в том, что информация о мощи расположенных на Карельском перешейке укреплений отобьет у СССР всякое желание совершать агрессию, и поэтому не только не препятствовали советской разведке в изучении укрепрайонов, но даже потворствовали ей в этом. Здравомыслящие финны и предположить не могли, что не подготовленную к боевым действиям в северных условиях Красную Армию можно бросить в лобовую атаку на прорыв “линии Маннергейма” при наличии в генштабе РККА ее характеристик. Существовало и субъективное объяснение заметных успехов советских спецслужб на финском направлении. Дело в том, что в предвоенных репрессиях не пострадали ни руководители резидентур НКВД, ни сотрудники военных атташатов в северном регионе, поэтому их агентуру не выводили на консервацию для перепроверки, и она продолжала активно работать. При этом следует отметить, что абсолютным сюрпризом для Красной Армии оказались тактика летучих отрядов финнов, широкое использование снайперов, лыжников и многие другие существенные факторы, требовавшие специального внимания.
Ф. И. Голиков
Судя по всему, начальник Разведывательного управления действительно вполне заслуживал отстранения от должности, однако доля его вины в неудачах была намного скромнее, чем у более высокопоставленных должностных лиц. Проскуров не просто отказался признать критику, но и выступил со встречными претензиями к организации войсковой разведки, к невниманию штабов всех уровней к рассылаемым им разведывательным материалам. Его главный оппонент Ворошилов был признан несостоятельным на посту наркома НКО и получил назначение на формально более высокую, но декоративную должность председателя Комитета обороны, а Проскуров поплатился значительно более жестоко. Его сняли с должности, на короткое время назначили заместителем начальника главного управления ВВС по дальнебомбардировочной авиации, а позднее репрессировали. Разведку временно возглавил начальник ее политотдела старший батальонный комиссар И. И. Ильичев. Сослуживцы вспоминали, что в оперативных вопросах он разбирался слабо, зато прекрасно умел дать любому сотруднику партийную оценку. Хотя в описываемый период кандидатура Ильичева для замещения вакантной должности начальника управления серьезно не рассматривалась, позже он добьется своего и на длительный срок возглавит разведку Красной Армии. Однако в этот раз старший батальонный комиссар руководил РУ недолго и вскоре сдал дела генерал-лейтенанту Голикову, до этого командовавшему 6-й армией. Филипп Иванович Голиков продолжил ряд начальников военной разведки, не понимавших ее и не разбиравшихся в оперативных и информационных делах. Не обладал он и прямотой и честностью Проскурова, не боявшегося отстаивать свою точку зрения в любых инстанциях. Вероятно, именно это и позволило Голикову стать единственным из предвоенных начальников военной разведки, далеко продвинувшимся затем по служебной лестнице. Во время войны он командовал армиями, фронтами, с 1943 года руководил кадровой работой в Наркомате обороны, с 1958 по 1962 год возглавлял Главное политическое управление Советской Армии и Военно-Морского Флота и закончил службу в высоком звании Маршала Советского Союза.
Выводы о неразумности отрыва разведки от генштаба все же были восприняты правильно, и с 26 июля 1940 года подчиненность Разведупра изменилась. Теперь он официально именовался Разведывательным управлением Генерального штаба Красной Армии (РУ ГШ КА) и имел следующую организационную структуру:
— 1-й отдел (западный);
— 2-й отдел (балканский);
— 3-й отдел (восточный);
— 4-й отдел (военно-технический);
— 5-й отдел (специальный);
— 6-й отдел (паспортный);
— 7-й отдел (приграничной разведки);
— 8-й отдел (радиоразведки и радиосвязи);
— 9-й отдел (шифровальный);
— 10-й отдел (дешифровальный);
— контрразведывательный отдел;
— отдел внешних сношений;
— отдел Центральной военной цензуры;
— отдел военно-технической и экономической информации;
— отдел специальных заданий,
— общий отдел;
— отдел кадров;
— политотдел;
— административно-хозяйственный отдел.
Военная разведка выгодно отличалась от коллег из НКВД углубленным вниманием к информационно-аналитической работе. Хотя в современном значении этого понятия в управлении она все еще отсутствовала, поскольку руководству страны постоянно докладывались поступавшие из резидентур “сырые” сведения, однако значительный шаг в нужном направлении уже был сделан. В составе РУ ГШ КА имелся информационный отдел, в котором на основании открытых и оперативных данных готовились ежемесячные разведывательные сводки, выпускались справочники по иностранным армиям, наставления и описания отдельных образцов техники, рассылавшиеся затем в военные округа и управления и отделы Наркомата обороны. Особым видом информационной продукции являлись направлявшиеся Сталину, Молотову, Маленкову, Берия, Ворошилову, Тимошенко, Мерецкову и Жукову спецсообщения, содержавшие особо важную и срочную информацию, в основном стратегического характера. Позднее в практику был введен еще один весьма важный документ — “Мобилизационные записки” о военно-экономическом и мобилизационном потенциале иностранных государств.
История предвоенной разведки неотделима от трагической истории подготовки РККА к так называемой “малой войне”. Этот термин, введенный в обиход еще председателем РВСР Фрунзе, означал действия партизан и диверсантов в тылах противника, организованные за счет регулярных войск и под руководством армейских штабов. Ответственность за них возлагалась на Разведупр, а подготовку к “малой войне” курировали видные руководители предвоенного периода: начальник вооружений РККА, впоследствии командующий войсками Белорусского военного округа И. П. Уборевич, командующий войсками Украинского военного округа И. Э. Якир, заместитель командующего войсками Ленинградского военного округа В. М. Примаков и другие. В приграничных округах еще в начале 1930-х годов были оборудованы десятки тайников с продовольствием, медикаментами, стрелковым оружием, боеприпасами к нему, минно-взрывным имуществом и прочими средствами ведения вооруженной борьбы. Масштаб приготовлений впечатлял. Например, один тайник в районе Олевска вмещал больше оружия, чем его получили за весь период войны все действовавшие в этом районе партизанские отряды.
Подготовку кадров для “малой войны” осуществляла военная разведка, только в Украинском военном округе открывшая три спецшколы в Киеве, одну в Харькове и одну в Купянске. Начавшееся в 1930 году регулярное обучение партизан проводилось в обстановке крайней секретности, а их сборы камуфлировались под мероприятия пожарников, охотников или рыболовов. В результате уже к 1932 году на учениях в районе Ленинграда Разведупр смог выставить 500 подготовленных диверсантов из трех военных округов. Особый упор делался на глубокую операцию по нарушению коммуникаций противника, дезорганизации управления его войсками и нарушению системы военных сообщений. К 1934 году Украинский и Белорусский военные округа имели по 3 тысячи подготовленных партизан с соответствующим количеством заложенного на хранение вооружения и оснащения, несколько меньшим числом специалистов располагал Ленинградский военный округ. Кроме того, в крупных городах и железнодорожных узлах специально готовились группы диверсантов-подпольщиков, дополнительно обученных также и ведению агентурно-оперативной работы. В январе того же года эта система получила добавочное развитие после выхода директивы начальника генерального штаба РККА о создании и развертывании диверсионных подразделений численностью по 40 бойцов, замаскированных под так называемые саперно-маскировочные взводы при саперных батальонах приграничных стрелковых и кавалерийских дивизий. Взводы подчинялись начальнику разведки дивизии и предназначались для вывода из строя объектов противника, нарушения его тыловых коммуникаций и системы управления войсками, а также организации партизанского движения. Диверсионные подразделения комплектовались проверенными военнослужащими с хорошими физическими данными, преимущественно со средним образованием и знанием немецкого языка. Они в течение года проходили специальную подготовку непосредственно во взводах, после чего увольнялись в запас и поселялись вблизи западной границы СССР под видом обычных жителей.
В отличие от предыдущих лет, в 1934–1936 годах прошедшие подготовку в саперно-маскировочных взводах бойцы специально готовились для ведения боевых операций на территории противника. Для обеспечения их действий в угрожаемый период и в военное время на сопредельной стороне разведка насаждала опорную агентуру и закладывала базы с вооружением, боеприпасами, средствами взрывания, продовольствием и медикаментами. Слабым местом такой системы являлась связь, в результате чего их разведывательные возможности были невелики, а оперативное перенацеливание групп на другие объекты после ухода на задание практически отсутствовало. Этот недостаток пытались восполнить с помощью авиации, которая наряду со снабжением диверсантов должна была доставлять им соответствующие приказы, а также связи со стационарной агентурой.
Вся эта не имевшая зарубежных аналогов система рухнула в 1937 году, когда курировавших ее военачальников настигли репрессии. НКВД ликвидировал все заложенные в приграничных районах партизанские базы, а прошедших подготовку бойцов и командиров постарался просто уничтожить как потенциально опасный элемент. В самом деле, тысячи обученных и оснащенных диверсантов действительно имели теоретическую возможность резко изменить баланс сил в государстве, однако в стране отсутствовала политическая сила, способной мобилизовать их на вооруженное сопротивление режиму. Расформирование саперно-маскировочных взводов, закрытие курсов по подготовке командиров для них и ликвидация закордонных баз и тайников имели под собой и другую причину. Советская военная доктрина в рассматриваемый период предусматривала проведение стремительных наступательных операций силами танковых и механизированных соединений, темпы которых не оставляли места и времени для действий пеших диверсантов или партизан. Оба этих фактора привели к развалу системы разведывательно-диверсионных подразделений РККА, крайне негативно сказавшемуся в период войны с Финляндией и в особенности в начальном периоде Великой Отечественной войны.
3. КОНТРРАЗВЕДКА
Ведение контрразведки на территории СССР возлагалось на соответствующие отделы ГУГБ НКВД, а после создания НКГБ — на его 2-е управление. Описывать контрразведывательные операции в стране в 1930-е годы весьма сложно, но не от недостатка материала, а, наоборот, по причине его избытка. Практически не существовало отрасли народного хозяйства или государственного управления, рода войск или региона страны, социальной группы или категории, в которой граждане Советского Союза массово не обвинялись бы в шпионаже в пользу всех мыслимых иностранных государств. Шпионаж стал модным обвинением и вытеснил с верхних строк в статистике политических преступлений лидировавшие ранее вредительство и контрреволюционную деятельность. За работу на иностранные разведки репрессировали наркомов, командующих округами и флотами, директоров заводов, кинорежиссеров, чекистов, парторгов, писателей, председателей колхозов, депутатов всех уровней, трактористов, рыбаков, дипломатов, крестьян, учителей, актеров, инженеров и художников. Если верить материалам сотен судебных процессов, то зарубежные разведывательные службы, как рентгеном, просветили все аспекты жизни в СССР, после чего никаких секретов в стране для них уже не осталось. Большинство этих обвинений были сфальсифицированы, однако это не означает, что Советский Союз оставался вне настоящих операций иностранных разведок. Некоторая часть процессов основывалась на реальных фактах, хотя вычленить их из общей массы дел весьма затруднительно. Ситуация усугубляется еще и тем, что в одном и том же деле порой невозможно провести грань между подлинным фактом шпионажа и приписанными к нему людьми и их действиями. Так обстояло дело, например, с “Польской военной организацией” (ПОВ). Не подлежит сомнению, что она действительно существовала и активно функционировала, агенты ПОВ, бесспорно, действовали в тесном контакте с II отделом генштаба Польши. Однако, как уже указывалось, в Варшаве использование такого иррегулярного формирования секретной службы считалось анахронизмом, и к началу 1919 года организация была распущена. Невзирая на это, обвинения в шпионаже по линии ПОВ предъявили практически всем полякам, занимавшим в СССР ответственные посты: высокопоставленным чекистам (Мессинг, Пиляр, Медведь, Ольский, Логановский, Баранский), военным разведчикам (Бронковский, Фирин, Иодловский, Узданский), военным руководителям (Уншлихт, Муклевич, Лонгва), дипломатам, государственным чиновникам и хозяйственникам. Сфальсифицированные следственные дела увязали этот вымышленный шпионаж со столь же вымышленной вредительской и диверсионной работой троцкистов и военных, и в результате получилось, что разветвленная и плотная сеть оплела все сферы деятельности государства и общественной жизни. Подписанный Ежовым совершенно секретный циркуляр о деятельности польской разведки в СССР впечатлял даже названиями своих глав: “Подготовка антисоветского переворота в первый период революции”, “Пораженческая работа в период советско-польской войны”, “Фашистская националистическая работа среди польского населения СССР”, “Использование польской разведкой троцкистских и иных антисоветских организаций”, “Шпионская работа польской разведки в СССР”, “Вредительская и диверсионная работа польской разведки в народном хозяйстве СССР”, “Террористическая работа польской разведки”, “Вредительство в советской разведывательной и контрразведывательной работе”, “Провокаторская работа польской разведки в компартии Польши”, “Антисоветская работа польской разведки в Белоруссии и других местностях СССР”. В этом документе нарком, в частности, утверждал: “Работа организации (ПОВ — И. Л.) в системе ВЧК-ОГПУ-НКВД и Разведупре РККА в течение всех лет направлялась, в основном, по следующим линиям:
1. Полная парализация нашей контрразведывательной работы против Польши, обеспечение безнаказанной успешной работы польской разведки в СССР, облегчение проникновения и легализации польской агентуры на территорию СССР и различных участках народно-хозяйственной жизни страны…
2. Захват и парализация всей разведывательной работы НКВД и Разведупра РККА против Польши, широкое и планомерное дезинформирование нас и использование нашего разведывательного аппарата за границей для снабжения польской разведки нужными ей сведениями о других странах и для антисоветских действий на международной арене…
3. Использование положения членов “ПОВ” в ВЧК-ОГПУ-НКВД для глубокой антисоветской работы и вербовки шпионов… ”[291]
Если бы хоть один процент из этого соответствовал действительности, то польская разведка на вечные времена должна быть признана самой эффективной секретной службой мира. В общей массе осужденных имелись и подлинные польские шпионы, точно так же, как в других случаях румынские, венгерские, финские, японские и немецкие. Однако подлинная картина состояния работы польской разведки достаточно красноречиво изложена в рапорте начальника ее реферата “Восток” поручика Й. Незбржицкого от 11 марта 1934 года: “На сегодняшний день по вербовочной базе для глубинной разведки создалась безнадежно тяжелая обстановка. В первую очередь я должен обратить внимание на то, что полная изоляция от советской территории привела к абсолютной невозможности вербовок на советской территории из-за отсутствия там вербовочной базы. Я никогда не предполагал, что исчерпание и изоляция российской эмиграции от советской территории может играть для нас столь значительную роль… Изменилось также и положение с возможностью ведения наблюдения. Все труднее становятся перемещения по территории (паспортизация, привязка населения к местам проживания). Постоянные депортации, колонизация и эмиграция опустошили районы, служившие нам источником информации. Проще говоря, в 1934 году мы пожинаем плоды деятельности целых рядов наших предшественников, работавших в несравнимо более легких условиях и приведших к полному исчерпанию источников вербовки”[292].
В предвоенный период Советский Союз был, без сомнения, самой трудной страной для агентурного проникновения. Действия иностранных разведок на его территории затруднялись жестким иммиграционным режимом, тотальной закрытостью общества, отсутствием свободного перемещения по стране, институтом прописки по месту жительства, надзором за контактами иностранцев, огромной армией секретных сотрудников и добровольных помощников госбезопасности, практически неограниченным финансированием спецслужб и массированной, хорошо продуманной пропагандой среди населения. Ввиду того, что в СССР могло официально находиться лишь незначительное число иностранцев, заброска агентуры и ее последующая легализация были возможны, в основном, нелегальным путем через “зеленую” (сухопутную) и морскую границу. В предвоенный период это были, главным образом, агенты германской, польской, японской и в значительно меньшей степени, венгерской и румынской разведывательных служб. Немцы часто использовали для этой цели членов ОУН, и за восемь месяцев 1940 года только пограничные войска УССР ликвидировали 38 ее вооруженных группировок с общим числом участников 486 человек. В основном перебрасываемые через границу агенты проводили разведку приграничных районов, но зафиксированы и более серьезные миссии по внедрению в глубинные области страны или по установлению связи с заброшенными на длительное оседание нелегалами. Ориентировка Третьего управления НКО от 25 мая 1941 года № 29670 сообщала, что 52,4 % арестованных агентов являлись поляками, а около 30 % — украинскими националистами.
Если не учитывать явно сфальсифицированные судебные процессы, то следует констатировать, что достоверные рассекреченные материалы по разоблаченным в Советском Союзе иностранным разведчикам высокого уровня отсутствуют. Однако определенную объективную информацию о направленности действий контрразведки и основных кадрах, используемых спецслужбами противника, можно почерпнуть из внутренних документов органов госбезопасности. Поскольку эти материалы составлялись для информирования собственных сотрудников, они были свободны от пропагандистского налета и несли в большей степени объективную информацию, что делает их весьма ценными. Так, ориентировка особого отдела ГУГБ НКВД СССР о мероприятиях по пресечению деятельности германской разведки от 30 ноября 1940 года № 4/66389 гласила, что “основными кадрами немецкой разведки, засылаемыми на территорию СССР, являются:
квалифицированные агенты оуновской разведки (“Организация украинских националистов”), имеющие большой опыт работы против нас, хорошо знающие нашу территорию и располагающие большими связями;
поляки — участники нелегальных националистических формирований в Германии, имеющие связи среди польского контрреволюционного подполья на нашей территории. Зачастую такие лица используются руководителями организаций, состоящими на службе в германской разведке;
военнослужащие бывшей польской армии, возвращающиеся из германского плена, вербовка которых происходит как при освобождении из лагерей, так и в погранполосе;
возвращающиеся из Франции поляки и украинцы, выехавшие туда на заработки до германо-польской войны 1939 г.;
беглецы из западных областей УССР и БССР — участники различных контрреволюционных формирований, уголовно-бандитские элементы, а также лица, бежавшие из СССР с целью уклонения от призыва в Красную Армию;
принудительно работающие поляки и евреи в немецкой погранполосе на строительстве оборонительных сооружений;
дезертиры германской армии, пойманные и завербованные германскими пограничными разведпунктами (очень редко)”[293].
Документы, подобные цитированному, составляются исключительно на основе обобщенных фактов, установленных в течение определенного периода времени, поэтому указанный список можно считать вполне достоверным.
Для внедрения своей агентуры в Советский Союз абвер использовал и другие каналы. В течение некоторого времени после аншлюса Австрии в 1938 году немцы успешно забрасывали в СССР “австрийцев”, якобы бежавших от призыва в вермахт. Однако после разоблачения и ареста Иоганна Вечтнера и Франца Шварцеля эта категория иммигрантов была взята под особый контроль, что совершенно лишило остальных внедренных под аналогичным прикрытием агентов всяких разведывательных возможностей.
Характерен и другой документ, конкретизировавший направления разведывательных устремлений германской агентуры. В упоминавшейся ориентировке Третьего управления НКО от 25 мая 1941 года № 29670 сообщалось, что немцы более всего интересуются дислокацией советских моторизованных и бронетанковых частей, аэродромов, артиллерийских частей, образцами применяемых горюче-смазочных материалов; местами расположения военных складов, заводов и прочих подобных объектов, причем обязательно с привязкой их к видимым с воздуха ориентирам и непременным указанием цвета крыши; перемещением войск в погранполосе; численностью установленных частей; документами военного значения и установлением офицеров РККА — бывших офицеров царской армии. Такие устремления германской разведки являлись весьма надежным признаком начавшейся непосредственной подготовки к нападению на СССР. Однако это важнейшее обстоятельство не было принято во внимание. Руководство НКВД/НКГБ полагало, что другие направления интересуют противника не меньше чисто военных вопросов, но работающие по ним агенты просто пока не выявлены. Такая пагубная зацикленность привела к игнорированию важнейшего элемента обстановки, тогда как при ином подходе должна была способствовать вскрытию непосредственных приготовлений Третьего рейха к агрессии против СССР.
Польская разведка обладала на советской территории несколько большими возможностями, благодаря опоре на многочисленных советских граждан польского происхождения. И хотя случаи их участия в агентурных сетях разведорганов II отдела были скорее исключением, чем правилом, все же в период с 1927 по 1939 годы в СССР в разное время действовали 46 пляцувок (резидентур), из которых 14 находились в Москве, 12 — в Киеве, 8 — в Харькове, 4 — в Минске, 4 — в Ленинграде, 3 — в Тбилиси и 1 (“Гетман”) — в неустановленном городе Украины[294]. Средняя продолжительность их “жизни” составляла 1, 5–2 года, после чего либо точку раскрывало ОГПУ/НКВД, либо агенты отзывались ввиду опасности или исчерпания разведывательных возможностей.
Следует обратить внимание на один из каналов проникновения на территорию СССР иностранных агентов — советские переправочные пункты на границе. До 1936 года они организовывались органами госбезопасности, военной разведкой, оперативными органами погранвойск, Коминтерном, Профинтерном, партийными органами и некоторыми другими институтами. В различных ведомствах эти “окна” именовались по-разному: пунктами разведывательных переправ, особыми переправами, партийными дорогами и переправочными пунктами, однако суть их была одна. Через них уходили за кордон агенты, связники и курьеры, через них же они и возвращались. В обратном направлении в СССР в значительном количестве попадали и скрывавшиеся от преследования в своих государствах члены местных коммунистических и рабочих партий, что, собственно, и составляло основную проблему. По причине высокой степени засоренности их аппаратов агентурой полиции и контрразведки переправочные пункты зачастую становились удобным каналом для внедрения иностранных разведок в Советский Союз. Особенно это было характерно для компартий Польши, Западной Украины и Западной Белоруссии, что и вызвало в декабре 1935 года решение о полном закрытии “окон” для их членов. Безусловно, такая мера являлась излишне крутой, однако в значительной степени оправдывалась действительно неблагоприятной оперативной обстановкой на границе с Польшей. Позднее ситуация с политэмигрантами еще более обострилась, в первую очередь по причине неразумных действий Международного организации помощи борцам революции (МОПР), которая явочным порядком присвоила себе право решать, кто именно из преследуемых за рубежом членов коммунистических и рабочих партий может быть нелегально переправлен в СССР. Легитимационная комиссия МОПР фактически подменила собой иммиграционную службу и в течение некоторого периода незаконно предоставляла эмигрантам разрешения на въезд и право на жительство в Советском Союзе. Помимо общего нелегитимного характера, такие действия предпринимались без надлежащей контрразведывательной проверки кандидатов и создавали угрозу для безопасности государства. В результате 28 февраля 1936 годы Политбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление, в соответствии с которым все особые переправы на западных и ближневосточных границах СССР по линиям коммунистических партий, ИККИ и МОПР закрывались. Все переброски агентов за кордон и возвращения оттуда аккумулировались исключительно в Пунктах разведывательных переправ (ПРП)[295] разведотделов военных округов, через которые отныне проводились все свои внешние операции оперативные органы погранвойск и НКВД. В целях повышения уровня конспирации каждый ПРП обслуживался не более, чем двумя людьми, которых подбирал лично начальник разведки РККА. Дислокация этих пунктов регулярно изменялась. Все перечисленные меры позволили существенно снизить опасность инфильтрации иностранной агентуры в Советский Союз по этому каналу.
Контрразведка проводила активную работу по агентурному проникновению в действовавшие на территории СССР иностранные посольства и миссии, консульства и представительства зарубежных фирм. Кроме того, очень популярными стали операции по тайному физическому проникновению в их сейфы и вализы с дипломатической почтой, доведенные до весьма высокой степени совершенства. Подобные акции стали излюбленным методом деятельности советской контрразведки на целые десятилетия. Одной из наиболее эффективных операций подобного рода явился перехват документов МИД Японии, доставлявшихся в японское посольство в почтовом вагоне экспресса Владивосток — Москва. В описываемый период такая перевозка длилась от 6 до 8 суток, в течение которых предстояло вскрыть вализы, извлечь из них диппочту, перефотографировать ее и вновь водворить на место, исключив любые следы вскрытия. Последнее требование было совершенно непреложным, поскольку обнаружение проникновения было чревато не только неизбежным и вполне обоснованным дипломатическим скандалом, но и компрометацией всех ранее удавшихся перехватов. Для решения столь непростой задачи НКВД оборудовал мини-лабораторию непосредственно в почтовом вагоне, которую требовалось обеспечить расходными материалами: пакетами, сургучом, клеем, изготавливавшимися в Японии по особым рецептам специально для подобных целей и легко идентифицировавшимися. Оперативным путем была добыта использованная упаковка, при исследовании которой обнаружилось, что японские конверты для диппочты имеют особую подкладку из легко разрушающейся и абсолютно не подлежащей восстановлению рисовой бумаги. Токийская “легальная” резидентура сумела установить производителей всех перечисленных материалов и через подставные фирмы закупить вполне достаточный их запас, после чего изготовить точные печати и изучить рисунок специального плетения узла на шнуре обвязки вализ было уже значительно проще. Процедура вскрытия происходила в пути, а особо ответственные этапы — на 8 — 10 остановках. Для обнаружения контрольных отметок все упаковки до вскрытия исследовались с помощью лупы, а иногда и под микроскопом. Для экономии драгоценного времени в пути, счет которому шел буквально на минуты, новые пакеты готовились заранее. Чтобы уложиться в железнодорожное расписание и не насторожить японцев непредвиденной задержкой поезда, бригада по вскрытию диппочты постоянно работала в экстремальном режиме. За все годы проведения операции лишь однажды состав был остановлен недалеко от Москвы, во всех же остальных случаях ценой нечеловеческого напряжения сотрудники укладывались вовремя.
Не оставались без внимания и сейфы посольств, чему особенно помогал обслуживающий персонал из советских граждан. Начиналась эта работа еще в 1920-е годы, когда бывший моряк-дальневосточник П. Л. Попов подружился с послом Китая Ли Тьяньао. Дипломат привлекал его для выполнения многих вспомогательных работ по техническому обслуживанию здания, что оказалось для ОГПУ весьма кстати. Пользуясь ситуацией, Попов однажды незаметно испортил отопительную систему и по просьбе коменданта посольства произвел ее ревизию, в ходе которой сумел снять слепки с ключей от шифровальной комнаты. Дальнейшую работу выполняла уже специализированная бригада ОГПУ. Накопленный опыт позволил провести ряд акций подобного рода, из которых до сих пор рассекречены единицы. Известна, например, масштабная операция по проникновению в квартиру военного атташе германского посольства Эриха Кестринга в апреле 1941 года через специально выкопанный и замаскированный туннель. Контрразведчики вскрыли его сейф, перехватили значительную часть переписки и установили в помещениях подслушивающую аппаратуру.
Но еще большие масштабы приобрело не физическое, а агентурное проникновение в иностранные посольства. При этом, казалось бы, серьезные и информированные о методах деятельности спецслужб люди часто попадали в тривиальные до примитивности ловушки. Особенно преуспел НКВД в использовании балерин Большого театра для обольщения иностранных дипломатов, хотя в числе объектов подобных агентурных разработок были и установленные разведчики. Им почему-то и в голову не приходило сопоставить жесткий полицейский режим в СССР и тотальную слежку за иностранцами с поведением своих открыто и без опасений общавшихся с ними подруг. Самое интересное, что для иностранцев отнюдь не являлось секретом, что советские люди отправляются отбывать срок в лагерях за куда менее серьезные прегрешения. “Близорукость” сотрудников иностранных миссий выглядит особенно странно после событий конца 1937 года, когда по согласованию с Политбюро ЦК ВКП(б) 10 октября появился совершенно секретный приказ НКВД о немедленном аресте всех советских граждан, связанных с личным составом дипломатических представительств, и лиц, посещающих их служебные помещения и квартиры. После некоторой либерализации пункт 12 приказа НКВД СССР от 26 ноября 1938 года № 00762 частично изменил подход к этому вопросу: “В отношении советских граждан, посещающих иностранные посольства и консульства, практиковать задержание и выяснение личности задержанных. Задержание не должно длиться больше 48 часов, в течение которых при наличии компрометирующих материалов необходимо оформлять арест задержанных с точным соблюдением соответствующих статей У ПК или освобождать их, если нет необходимых оснований для ареста”[296]. Естественно, иностранцы не знали о существовании этих документов, однако массовые исчезновения знакомых советских людей не могли пройти для них незамеченными. Как и планировала контрразведка, дипломатические представительства оказались в фактической изоляции, в результате которой министерства иностранных дел Германии, Италии, Японии и Польши вынуждены были закрыть ряд своих консульств в СССР. Но даже столь явные меры контроля и репрессий не мешали некоторым советским гражданам как ни в чем ни бывало продолжать общение с иностранцами. Вероятно, трудно было найти более явные демаскирующие признаки агентуры госбезопасности, однако ее расшифровки не произошло. Судя по всему, дипломатам просто не хотелось терять отношения с привлекательными “ласточками НКВД”, а справиться с возможными проблемами они планировали сами и без труда. Но любому человеку, да еще в чужой и зачастую непонятной стране, всегда очень трудно противостоять систематической разработке спецслужбой и тщательно спланированным подталкиванием к вербовке. Многие операции контрразведки увенчались успехами, большинство из которых не рассекречено и по настоящее время.
Кроме завербованных на компромате и используемых “втемную” источников (военно-морской атташе германского посольства фон Баумбах и другие), советская разведка располагала в Москве и агентурой иного рода. Эти люди были завербованы на идейно-политической основе и видели свою жизненную задачу в социалистической или антифашистской борьбе. Одним из таких источников РУ РККА являлся работавший с осени 1939 года в составе торговой делегации Германии в СССР, а затем в ее посольстве Герхард Кегель (“ХВЦ”, “Курт”). Именно он в начале 1941 года сообщил о приезде в Москву под видом инженера-химика высокопоставленного сотрудника РСХА Вальтера Шелленберга, вскоре назначенного руководителем внешнеполитической разведки Третьего рейха. После начала советско-германской войны сотрудники посольства эвакуировались из Москвы, и в вагоне поезда руководитель Кегеля сумел передать ему записку с инструкциями по связи для ведущего агента советской военной разведки в Берлине Ильзе Штебе (“Альта”). Это позволило “Курту” продолжить работу на РУ в рейхе.
Серьезные изменения оперативной обстановки произошли в стране в 1939 и 1940 годах, после присоединения к Советскому Союзу обширных западных территорий с населением свыше 23 миллионов человек. В первую очередь это выводило границу в непосредственное соприкосновение с Германией и создавало новые возможности для организации разведывательной работы против нее. В 1940 году на бывших польских землях были развернуты в общей сложности 6 радиоцентров разведки и 82 разведывательных органа различного уровня, работавших на глубину 100–150 километров. Только в 1940 году германская контрразведка арестовала за шпионаж в пользу СССР 366 своих граждан, в том числе 268 немцев[297].
Однако значительно более острыми оказались проблемы внутренней безопасности Советского Союза. Далеко не все жители присоединенных стран и районов желали войти в число его граждан, что предопределило возникновение в их среде обширной вербовочной базы для иностранных разведывательных служб. Это явлением было особенно характерно для Эстонии, Латвии, Литвы, Карелии и в несколько меньшей степени — для западных районов Белоруссии, Украины и Молдавии. Прибалтийцы потеряли независимость своих государств и при этом отнюдь не питали иллюзий по поводу будущего счастливого существования в составе семьи советских народов. Их мнение укреплялось квалифицированной пропагандой и традиционно прозападной ориентацией всего образа жизни и политики. Вследствие воздействия этих факторов вместе с подавляющим большинством нейтрального или пассивно недовольного населения в новых республиках оказалось немало активных борцов с советской властью, либо входивших в состав подпольных националистических группировок, либо пополнивших собой вербовочный контингент германской разведки. Кроме того, проведенная на присоединенных территориях чистка антисоветских элементов, которой подверглись государственные служащие, предприниматели, землевладельцы, священники, офицеры, полицейские и интеллигенция, не могла не усугубить недовольство новым режимом. Это скажется немного позднее, после вступления СССР во Вторую мировую войну, которую ожидали по обе стороны границы. Перечисленные категории людей возлагали особые надежды на скорое начало советско-германской войны и первоначально активных действий не разворачивали. Поэтому до июня 1941 года НКВД редко сталкивался с диверсионно-террористическими действиями националистического подполья, а чаще занимался ликвидацией действовавших там иностранных агентурных сетей. Список разгромленных нелегальных организаций все же достаточно обширен, хотя в настоящее время, вероятно, уже невозможно выяснить, какие из них действительно существовали, а какие были созданы фантазией и служебным рвением следователей. Официальная история утверждает, что ликвидации подверглись “Шауляйский батальон смерти”, “Комитет свободной Аитвы”, “Фронт литовских активистов”, “Гвардия обороны Литвы”, “Комитет спасения Литвы”, “Стражи отечества”, “Военная организация освобождения Латвии”, “Латышский национальный легион”, “Латвийское народное объединение”, “Легионерское движение Востока”, “Комитет спасения” и другие.
Особую категорию противников режима на вошедших в состав СССР бывших польских территориях, ставших теперь составными частями БССР, УССР и ЛитССР, составляли участники польского Союза вооруженной борьбы (ЗВЗ) и некоторых других подпольных организаций. Этим лишившимся родины людям было абсолютно нечего терять, а зачастую и нечем больше заняться, и они представляли немалую опасность ввиду своей сплоченности, дисциплинированности, решительности и высокого боевого духа. НКГБ СССР успешно использовал против ЗВЗ внедренных агентов, число которых достигало 22 человек, что с сентября 1939 по июнь 1941 года позволило арестовать не менее 5,5 тысяч поляков, значительная часть которых, судя даже по польским источникам, действительно входила в подпольные группы. Обстоятельства, приведшие к вводу войск на бывшие польские территории, оказались для советского руководства несколько неожиданными, и приготовления к нему проходили в большой спешке. 8 сентября 1939 года появился приказ наркома внутренних дел СССР № 001064 о введении дополнительных штатов оперативных работников на западной границе. В соответствии с этим из белорусских, украинских, московских, ленинградских чекистов и пограничников были спешно сформированы 10 оперативно-чекистских групп, 4 из которых находились в подчинении Западного особого военного округа, 5 — Киевского особого военного округа (фронта), а одна сохранила центральное подчинение. Численность групп колебалась от 40–55 человек в ЗВО до 50–70 в КВО, им придавались армейские батальоны численностью по 300 человек. Группы делились на подгруппы по 7 — 12 человек, каждой из которых ставилась самостоятельная задача, главным образом захват архивов государственных, полицейских и разведывательных структур. Еще 15 сентября предназначенные для ввода в Польшу оперативно-чекистские группы получили указание о производстве арестов ряда категорий местного населения и организации сетей агентов и информаторов для наблюдения за подучетным контингентом, выявления подпольных антисоветских и контрреволюционных организаций, планирующих использование террора, диверсий и саботажа, а также помощи в налаживании политической жизни на новых территориях. Однако самый первый удар был нанесен ими по точкам КОП, заблаговременно выявленным пограничной разведкой. Объем работы в присоединяемых областях оказался крайне велик, поэтому уже 21 сентября в ответ на запросы Меркулова и Серова в них были введены дополнительно сформированные опергруппы общей численностью 700 человек. Все это позволило начать “чистку” антисоветских элементов, к которым были отнесены:
— руководство Лагеря народного объединения (ОЗН);
— руководство Беспартийного блока сотрудничества с правительством (ББВР);
— руководство Польской социалистической партии (ППС);
— руководство и актив Народной демократии (СН);
— руководство Союза легионеров;
— руководство Стрелков;
— руководство Союза польских харцеров;
— весь личный состав Польской военной организации (ПОВ);
— актив молодежных фашистских и буржуазно-националистических организаций;
— бывшие служащие государственного аппарата;
— полицейские;
— офицеры разведки и контрразведки;
— сотрудники тюремного ведомства;
— прокуроры и следователи по политическим делам;
— кадровые офицеры действительной службы и некоторые унтер-офицеры;
— офицеры и унтер-офицеры КОП;
— ближайшие родственники бежавших за границу или пытавшихся бежать под предлогом репатриации;
— репатрианты из Германии и/или через Германию, в отношении которых имелись достаточные основания для подозрений в сотрудничестве с немецкой или иными иностранными разведками;
— сотрудники Красного Креста;
— члены религиозных и духовных организаций, активисты религиозных организаций;
— дворяне, помещики, купцы, банкиры, промышленники, владельцы предприятий, гостиниц и ресторанов.
Выявление ряда перечисленных категорий представляло достаточно сложную задачу, поэтому уже с начала 1940 года в новых западных областях СССР началось массовое насаждение агентуры органов государственной безопасности, преимущественно в среде интеллигенции. Часть агентов использовалась в интересах внешней разведки на немецком, позднее венгерском и румынском направлениях, а также по линии контрразведки на советской территории. Некоторых пытались внедрить в польские эмигрантские и армейские структуры во Франции, однако безуспешно.
Принято считать, что в Бессарабии и западных областях Белоруссии и Украины смена гражданства прошла значительно спокойнее, чем в Прибалтике. Отчасти это было действительно так. Прежде всего, эти территории не составляли ранее отдельных государств, и поэтому национальное самолюбие их жителей не было ущемлено утратой суверенитета. Более того, украинское, белорусское и молдавское национальные меньшинства откровенно притеснялись в Польше, Венгрии и Румынии, поэтому большинство новых граждан СССР ожидало значительного улучшения своей жизни. Красную Армию встречали на Западной Украине цветами, но национальная политика Советского Союза оказалась такова, что в 1941 году население нередко приветствовало цветами вермахт.
Это не относилось к оставшимся на советских территориях полякам. Они внезапно для себя оказались лишенными собственного государства, в котором ранее занимали доминирующее положение, и вновь ощутили себя в знакомом плену у России. Поэтому сразу же после растерянности первых недель после сентябрьских событий Союз вооруженной борьбы приступил к планированию восстания с целью освобождения своих земель от оккупантов. Его начало намечалось на 15 марта 1940 года. Органы НКВД имели в среде поляков немало агентуры и довольно быстро вскрыли намерения руководства ЗВЗ, после чего в январе 1940 года произвели первые аресты сотен его активистов. Сильнейший удар был нанесен по округу ЗВЗ “Львов — Запад”, комендант которого Эмиль Мацелиньский (“Корнел”) был перевербован и выпущен на свободу для дальнейшей деятельности в роли двойника. Весной органы госбезопасности УССР продолжили углубленную разработку польского подполья и в марте — апреле произвели новые массовые аресты его участников. Среди разгромленных организаций выделялись группа ЗВЗ на железнодорожном транспорте, саботировавшая перевозки в Германию советской нефти и железной руды, и молодежная организация союза. В это же время были арестованы и вскоре расстреляны руководитель комендатуры № 3 ЗВЗ подполковник Карол Дзекановский (“Карол”), его начальник штаба майор Антонин Левицкий (“Рог”), комендант провинции майор Петр Марциняк (“Эмиль”), заместитель коменданта и казначей I округа “Львов — Запад”[298] Зигмунт Хржастовский (“Пломенчук”), комендант III округа капитан Антонин Беровский (“Берек”), начальник отдела пропаганды и печати ротмистр Миколай Миронович. Комендант III округа “Жук” намеревался бежать через Бухарест в Париж, но 24 апреля был застрелен пограничниками при попытке нелегального перехода границы. 20 апреля ЗВЗ получил очередной ощутимый удар. Арестованный во Львове комендант I округа Владислав Котарский (“Друм”) раскрыл в ходе допросов все львовское подполье, в результате чего 13 человек из состава его руководства были приговорены к смертной казни и расстреляны 24 февраля 1941 года. Всего до 18 апреля 1940 года на Западной Украине подверглись арестам или были расстреляны около 900 членов Союза вооруженной борьбы[299]. Для организации восполнения потерь находившееся во Франции главное командование ЗВЗ направило на бывшие польские земли эмиссара подполковника Пстроконьского, которого благодаря полученной от завербованного НКВД “Корнела” информации арестовали 20 июня 1940 года. На допросе заместитель начальника контрразведки Л. Ф. Райхман назвал потрясенному подполковнику его настоящую фамилию, цель миссии и перечислил все контакты, которые тот успел установить на территории СССР, добавив при этом, что аналогичной информацией НКВД располагает в отношении всех польских подпольщиков. Затем он предложил Пстроконьскому свободу в обмен на сотрудничество, но поляк отклонил эту сделку. Затем эмиссара перевезли в Москву, где с ним в течение двух часов беседовал Берия. Нарком убедил его помогать советским органам безопасности, однако лишь против немцев. Но операция потерпела неудачу, поскольку Пстроконьский не смог руководить деятельностью местных организаций ЗВЗ из львовской тюрьмы.
Провал попытки использовать парижского эмиссара не слишком огорчил НКВД, поскольку у него имелось более чем достаточно и других агентов внутри ЗВЗ. Наряду с Мацелиньским, одним из наиболее важных двойников являлся начальник разведки союза во Львове поручик Эдуард Гола (“Андрей Азуревич”, “Антоний Рудый”). Благодаря ему контрразведчики получили возможность перехватить каналы связи организаций и групп ЗВЗ внутри страны с его заграничными базами “Бей” в Стамбуле, “Болек” в Бухаресте и “Р” (“Ромек”) в Будапеште. Контрразведка вскрыла также усилия Союза вооруженной борьбы по установлению контактов с дипломатическими учреждениями Великобритании в СССР. Были своевременно пресечены попытки организовать точки ЗВЗ в Москве, Киеве и Одессе. Не в последнюю очередь это произошло благодаря вскрытию радиоконтрразведкой шифра союза, использовавшегося в радиообмене с упомянутыми базами. Выяснилось, что ключом к нему служит поэма Адама Мицкевича “Дзяды”, изданная в 1925 году варшавским издательством “Польская библиотека”.
Заслуживает упоминания то обстоятельство, что, невзирая на попытки осуществить агентурное проникновение в германский рейх с помощью перевербованных членов польских подпольных организаций, в первую очередь ЗВЗ, НКВД установил взаимодействие с немецкими коллегами в вопросе их подавления. В июне 1940 года советские и германские пограничники расчистили общую границу на глубину 800 метров в каждую сторону, разобрали находившиеся в этих зонах дома и иные постройки и крайне затруднили действия закордонных курьеров. Тогда ЗВЗ начал направлять их через румынскую границу, но и там связников перехватывали достаточно регулярно. В течение 1940 года на маршрутах Варшава — Бухарест и Варшава — Будапешт было задержано около 30 курьеров, что повлекло разгром сети союза в Буковине и прервано сообщение с базами в Турции, Венгрии и Румынии.
Осенью 1940 года польское подполье вновь попыталось активизировать свою деятельность. В октябре из Варшавы во Аьвов прибыл полковник Аеопольд Окулицкий (“Ян Мровка”) с задачей восстановления парализованной советской контрразведкой организации. Вплоть до января следующего года он создал новую территориальную комендатуру № 3, лично возглавил ее и навел относительный порядок в контрразведывательных вопросах. 15 января Окулицкий сообщил в Варшаву, что, по его мнению, “Корел” является предателем, но ответ получить не успел. В ночь с 21 на 22 января полковника арестовали и доставили к наркому НКВД УССР Серову, который предложил ему работать и далее, но под контролем органов госбезопасности. Этот факт в очередной раз свидетельствует, что у контрразведчиков не было намерения ликвидировать сети ЗВЗ, что можно было осуществить практически в любой момент. Они старались сохранять контроль над польским подпольем во избежание появления новых, глубоко законспирированных организаций и негласно направлять его деятельность в относительно безопасное русло. Отказ Окулицкого от сотрудничества не изменил в общей обстановке ничего, НКВД отслеживало перемещения и контакты и его преемников — подполковника Яна Соколовского и майора Александра Клотца.
Активная разработка, взятие под контроль и окончательная ликвидация структур ЗВЗ происходили и на территории Литовской ССР. С 8 по 13 апреля 1941 года были арестованы 272 человека из состава окружной и Вильнюсской комендатур союза, в их числе комендант майор Зигмунт Цетнеровский, его заместитель майор В. Каминьский и комендант в Вильнюсе капитан А. Рыбник[300]. НКГБ ЛитССР до 1 мая фактически закончил разгром организаций Союза вооруженной борьбы на подведомственной территории.
Практически тогда же, к 21 апреля 1941 года аналогичную задачу решил и НКГБ БССР. В Гродно были арестованы 234 члена ЗВЗ, захвачен радиопередатчик и подпольная типография[301]. Союз попытался восстановить организацию в Бресте, но ее во главе с руководителями майором Александром Хабиняком (“Кузьма”) и поручиком Ксаверием Сосновс-ким (“Рыбак”) постигла та же участь.
ЗВЗ являлся не единственной польской подпольной организацией, планировавшей действия против советского режима на бывших территориях Польши, однако остальные структуры были значительно слабее и тем более не выстояли в борьбе с органами госбезопасности. Весной 1940 года произошла ликвидация Польской освободительной армии (ПАВ), Диверсионной военной организации (ДОВ), Союза свободной Польши, группы Антония Карпа и новой Польской военной организации (ПОВ). Последняя не имела ничего общего со своей предшественницей и состояла из гимназистов, студентов и молодых офицеров во главе с 19-летней Тамарой Подлях. К ноябрю 1940 года на Полесье арестом 60 человек завершился разгром Батальонов смерти пограничных стрелков (БССК), ставивших своей задачей террор против офицеров НКВД, их агентов и милиции. Эта организация планировала совершить покушение на Молотова во время прохождения его поезда по территории Полесья, но сделать в этом направлении практически ничего не успела. Общее число ликвидированных органами госбезопасности польских подпольных структур исчислялось десятками. Только по 27 июля 1940 года и только в Западной Белоруссии НКГБ БССР разгромил 109 организаций и групп общей численностью 3231 человек, хотя не все из них вели практическую боевую и диверсионную работу. В лесах, преимущественно в Августовском лесном массиве, скрывались партизанские группы и отряды ЗВЗ и ПАВ. С 28 декабря 1940 по 22 июня 1941 года там были уничтожены 28 вооруженных групп общей численностью 415 человек и арестованы 230 их пособников. В ходе этого были убиты 42 участника этих групп, ранены 30, погибли также 4 сотрудника НКВД и милиции, а 7 были ранены[302]. Естественно, описанные процессы сопровождались также репрессиями в отношении непричастных к подпольной деятельности бывших офицеров Войска польского и гражданских лиц. Основным мотивом для этого являлись действительные нарушения, прежде всего уклонение от сдачи оружия, в основном охотничьего, и радиоприемников, неподчинение властям и политическая активность. Польские исследователи исчисляют суммарные потери польского населения с сентября 1939 по май 1941 года на отошедших к СССР территориях в 107140 человек, в том числе 42662 — в Западной Белоруссии и 64478 — в Западной Украине[303].
Значительно меньшими оказались потери Организации украинских националистов (ОУН), но это объясняется вовсе не лояльностью ее членов и руководства к Советскому Союзу. Все они являлись сторонниками создания своего независимого государства, ориентировались исключительно на независимость и в равной степени отрицательно относились к любой не украинской власти, будь то польская, венгерская, советская или германская. Хотя ОУН сильно тревожила органы госбезопасности своей сильной организацией, решимостью, квалифицированной работой Службы безопасности (СБ) и симпатиями значительной, а кое-где и подавляющей части населения, она превосходила поляков в конспирации и на фоне борьбы с ЗВЗ сумела не стать главным объектом НКВД/НКГБ на новых территориях. Несмотря на это, украинскими националистами занимались вполне серьезно, и к лету 1941 года лишь в западных областях УССР контрразведка учитывала около тысячи их нелегалов. Наряду с троцкизмом, это направление считалось одним из наиболее угрожающих, поэтому и до присоединения западных районов Украины советская разведка уделяла серьезное внимание осевшим в Европе украинским националистам. После того, как в 1929 году полковник Коновалец возглавил созданную на съезде в Вене Организацию украинских националистов, НКВД определил ее значительную потенциальную опасность. Помимо общей политической угрозы для государства, исходящей от любого сепаратистского движения, ОУН обладала также определенным разведывательным потенциалом, перехваченным от УВО, однако к середине 1930-х годов пришедшим в некоторый упадок. Один из идеологов организации Лев Ребет, 12 октября 1957 года ликвидированный в Мюнхене агентом 13-го отдела ПГУ Б. Н. Сташинским, оценивал ситуацию в этой области следующим образом: “Военная и разведывательная референтуры до начала войны как следует не развились. Первая находилась в стадии планирования вплоть до разгрома ОУН польской полицией в 1934 г. Она развернула свою деятельность только во время войны, вначале в эмиграции в Кракове, позднее во время немецкой оккупации родины. В 1934 г. перестала также действовать разведывательная референтура, которая вначале широко развернула было свою работу, организовав отдельную сеть (“сетку”), то есть свои ячейки, на всех организационных ступенях и поддерживая с ними свою связь, отдельную от общей организационной. Эта разведывательная сеть являлась общим источником информации и должна была, между прочим, служить инструментом внутреннего организационного контроля, что таило в себе определенную опасность. Информация этой разведывательной сети проходила не нормальным, то есть организационным путем, а по отдельным связям разведки и, что важнее всего, носила “доверительный”, то есть анонимный и тем самым бесконтрольный характер. В случае неадекватной постановки дела этот разведывательный аппарат мог приобрести форму “аппарата в аппарате”, то есть роль центрального стержня организации, который, не выполняя политической работы и не отвечая за нее, контролировал бы ее. В период войны, начиная с эмигрантского периода в генерал-губернаторстве, функцию внутреннего контроля перехватила “Служба безопасности”, открыв новое звено работы и метод деятельности организации”[304].
Не имевший прямого отношения к работе СБ ОУН Ребет описал ситуацию несколько скомканно. Следует подчеркнуть, что референтура разведки УВО/ОУН, которую после гибели Ю. Головинского в 1930 году возглавил известный Рико Ярый (Рихард Франц Мариан Яри), продолжала работать и после разгрома организации польскими силами безопасности в середине 1930-х годов. В 1932 году на Пражской конференции ОУН это подразделение было реорганизовано в Контрольно-разведывательную референтуру, руководство которой было поручено студенту-медику Я. Макарушке. Новый разведорган, как и его предшественник, отвечал за постановку и ведение разведывательной и контрразведывательной работы, однако отныне на него возлагались и задачи по надзору за членами ОУН с целью контроля их лояльности. Помимо того, все еще продолжавшая существовать в рамках ОУН УВО получила право в случае необходимости формировать собственную разведывательную службу, однако пока этим разрешением не воспользовалась. Все перечисленные оперативные структуры УВО и ОУН не могли обеспечить должный уровень работы, но в течение достаточно длительного времени все их реорганизации были половинчатыми. Принципиально новое решение было принято в феврале 1939 года, когда возглавивший сеть ОУН на Западно-украинских землях М. Тураш (Грабовский) распорядился организовать референтуру Службы безопасности (СБ) Краевой экзекутивы ОУН в статусе отдельного подразделения.
Вообще же вся работа ОУН строилась на основе подчиненного проводу ОУН периферийного аппарата, представленного краевой, окружными и местными экзекутивами. Аппарат окружных экзекутив составляли референтуры:
— организационная;
— идеологическо-политическая;
— общественной работы;
— пропагандистская;
— военная;
— молодежная;
— разведывательная.
В ОУН существовали два крыла (хотя некоторые, в том числе Ребет, насчитывают три). Умеренных возглавлял инженер Андрей Мельник, Евген Коновалец же придерживался жесткой линии. В Москве было принято решение расколоть организацию, для чего ее прежде всего требовалось обезглавить. Особенно усилилось стремление устранить Коновальца после того, как было установлено, что его финансируют немцы, и он дважды встречался с Гитлером. Для проведения операции НКВД использовал крупнейшего агента, завербованного в свое время ГПУ Украины, главного представителя ОУН “на землях” (то есть в СССР) Лебедя[305]. Он являлся опорой и правой рукой Коновальца на родине, и все исходившее от него, безоговорочно принималось главой ОУН на веру. Под видом племянника Лебедя в Европу прибыл П. А. Судоплатов, первоначально появившийся в Финляндии, где главный представитель ОУН Полуведько также работал на НКВД. Центр не раскрыл тому действительное лицо посланника, и обеспокоенный агент даже запросил разрешения на ликвидацию излишне, по его мнению, активного “племянника”. Естественно, Центр не санкционировал эту акцию, и Судоплатов беспрепятственно выехал в Стокгольм. Там он сумел войти в доверие к Коновальцу, предложившему сопровождать его в инспекционной поездке в Париж и Вену. Доверие еще более укрепилось, когда на обратном пути финские пограничники задержали Судоплатова и месяц продержали в тюрьме. Разведчик все же сумел вернуться в СССР и в ноябре 1937 года получил лично от Сталина задание устранить главу ОУН. Изготовлением взрывного устройства занялся отдел оперативной техники НКВД. Его будущий начальник А. Э. Тимашков, под руководством которого в дальнейшем была разработана уничтожившая нацистского гауляйтера Белоруссии Вильгельма Кубе диверсионная магнитная мина, поместил заряд в коробку с любимыми Коновальцем шоколадными конфетами. Взрывной механизм замедленного действия запускался после того, как коробку клали плашмя, поэтому обращаться с ней следовало крайне осторожно.
Террористический акт произошел 23 мая 1938 года в Роттердаме. Судоплатов справился с задачей и успел уйти до срабатывания заряда. Он ожидал взрыва неподалеку и уже решил, что техника подвела и не сработала, но тут послышался негромкий хлопок. В вечерних новостях сообщили о загадочной гибели полковника Коновальца, приписав ее сведению счетов между различными группировками националистов. Литерное дело “Ставка” по устранению опаснейшего политического противника было успешно закончено.
После гибели Коновальца ОУН возглавлял временный триумвират, а 28 августа 1939 года на II съезде в Италии после долгих споров и дискуссий в качестве преемника убитого и председателя Провода украинских националистов (ПУН) был избран полковник Андрей Мельник. Один из реальных кандидатов на роль руководителя организации Степан Бандера отсутствовал, поскольку в это время находился в польской тюрьме за соучастие в убийстве министра иностранных дел Бронислава Перацкого и вышел оттуда лишь в сентябре 1939 года. Его освободили немецкие войска, после чего он смог включиться в активную политическую борьбу, которую повел в первую очередь с членами своей же организации. В литературе обычно сообщается, что 10–11 февраля 1940 года на конференции в Кракове сторонники Бандеры раскололи Организацию украинских националистов на две фракции, по именам своих руководителей именовавшиеся ОУН-М и ОУН-Б. Фактически же не только члены обеих организаций никогда не использовали эти термины, но и сами события развивались несколько иначе. Бандера совершенно не собирался устраивать раскол, а претендовал на захват власти над всей ОУН целиком, без изъятий. Он и его сторонники просто решили создать новое, альтернативное существовавшему, руководство организации, о чем недвусмысленно заявили в “Акте от 10 февраля 1940 года”:
“6. Сознавая свою обязанность и историческую ответственность за чистоту Националистической идеи, мы — Проводники и Члены Краевых Экзекутив Организации Украинских Националистов на Западных землях Украины и Украинских землях под властью Германии и ведущий актив ОУН — в соответствии с волей руководимых нами националистических кадров отдаем руль Организации Украинских Националистов в руки Степана Бандеры и тех, кого он призовет.
7. Этот выдвинутый нами Революционный Провод Организации Украинских Националистов мы наделяем правом и налагаем на него обязанность руководить Украинской Национальной Революцией”[306].
Следует отметить, что все одиннадцать подписавших этот акт являлись галичанами, то есть представляли собой вполне конкретную, географически очерченную группировку и далеко не сразу получили признание у членов ОУН на расположенных к югу и востоку территориях. Зато в Галиции и иных населенных украинцами западных областях Бандера пользовался почти безоговорочной поддержкой. Следует отметить, что в этом имелся некий психологический феномен, поскольку его роль в организации нельзя было назвать особенно положительной. По сути именно действия Бандеры в 1934 году стали причиной грандиозного провала и разгрома ОУН польской полицией, от которого она так до конца никогда и не оправилась, и приведшего столь многих ее членов в тюрьму или на эшафот. Однако сила его личности была такова, что этот не посещавший родину с того же 1934 года человек, проведший весь период войны, за исключением 1940 и половины 1941 года в тюрьмах и лагерях и не имевший в это время никакой возможности руководить организацией, одновременно стал ее символом и даже дал неофициальное имя националистическому движению. Имелись значительно большие основания именовать членов ОУН-Б и впоследствии УПА “лебедевцами” или “шухевичистами”, но этого не произошло, и всему миру они известны как бандеровцы.
Степан Бандера
Андрий Мельник
В течение некоторого времени члены Революционного провода (РП) ОУН еще сохраняли внешнее приличия по отношению к председателю ПУН Мельнику. Однако после того, как тот 7 апреля 1940 года потребовал разбирательства возникшей ситуации в Главном революционном трибунале ОУН, Бандера и Стецько отбросили деликатность и открыто обвинили Мельника в незаконном занятии поста и неумелом руководстве организацией. 8 апреля Бандера впервые назвал себя проводником ОУН, предъявив свои претензии на руководство всем украинским националистическим движением. Никаких активных действий со стороны Мельника не последовало. Вместо этого в течение приблизительно двух месяцев тянулись переговоры между ПУН и РП ОУН, что, однако, можно объяснить и объективными причинами. Находившиеся в Кракове сторонники Бандеры имели опыт подпольной работы и привыкли рисковать, тогда как разбросанные по всей Европе члены ПУН были скорее теоретиками, оторванными от боевой работы и из-за сложной системы конспирации практически не имели возможности контактировать с кем-либо, кроме проводников краевых экзекутив. На украинских землях они появлялись крайне редко и всегда оперировали только кличками теоретически известных им членов организации. Совершенно иной была позиция их противников: “РП ОУН как своими многолетними непосредственными контактами с членами ОУН, так и позднейшими знакомствами в тюрьме получил поддержку сотен и тысяч членов ОУН. Они знали его не только по имени в “Сурме” или из заголовка в “Розбудове нации”[307], они видели его среди себя в подпольной жизни, в акции, в тюрьме. Для них во многих случаях кличка была только формальностью, поскольку все они были знакомы между собой по революционным действиям. Каждый член РП ОУН насчитывал десятки лично знакомых ему и преданных активистов ОУН, которые ориентировались на него, на его слово и на его должность. Личные связи нередко перевешивали организационные. Когда настала критическая минута… ПУН мог рассчитывать только на знакомые ему лично единицы, преимущественно закордонного актива и на людей, одинаково относящихся как к ПУН, так и к РП ОУН. РП ОУН, однако, в то же время располагал сотнями лично знакомых и тысячами связанных кличками членов[308]”[309]. Кроме того, ПУН утратил инициативу и темп в противодействии РП ОУН и начал решительно бороться против них лишь 13 августа 1940 года. Мельник распорядился создать краевую экзекутиву в Галиции и направил во Львов своего проводника Ярослава Гайваса (“Быстрый”) с группой референтов для подрыва позиций РП ОУН в критической точке. Столь длительная задержка позволила сторонникам Бандеры существенно укрепить свои позиции.
Впрочем, ключом к решению конфликта обладали не Мельник или Бандера, а немцы. Они внимательно следили за развитием ситуации, для чего имели все возможности, поскольку располагали агентом в самом высшем эшелоне руководства ОУН, а впоследствии — РП ОУН. Этим человеком был уже упоминавшийся Рико Ярый (“Карпат”), в прошлом австро-венгерский офицер по имени Рихард Яри, начинавший свою деятельность еще в УВО под руководством полковника Коновальца. Украинские связи появились у него в период службы по контракту в Украинской Галицийской армии, а после возвращения в Австрию он сохранил и расширил их. К началу 1930-х годов благодаря своим организационным и финансовым способностям Ярый занял видное место в Закордонной экспозитуре УВО. Однако приблизительно в 1934 году у Коновальца появляются сомнения в его причастности к германской разведке и еще большие — в его финансовой чистоплотности. Подозрения росли, и к 1937 году руководитель УВО собрался окончательно разобраться в них. Гибель Коновальца позволила Ярому отсрочить серьезное разбирательство, но новый проводник Мельник не собирался спускать дело на тормозах. Тогда постоянно проживавший в Германии австриец решил применить тактику проволочек и затягивания, позволившую ему на некоторое время оттянуть неприятности. Естественно, что при возникновении конфликта в ОУН Ярый сразу же оценил возможности, которые сулило бы ему отстранение от власти прежнего руководства, и немедленно примкнул к сторонникам Бандеры. С этого момента абвер его стараниями начал поддержку РП ОУН, не зная еще, что в дальнейшем такое решение принесет Германии крупные проблемы. Личные отношения Мельника с немцами продолжали оставаться хорошими, однако отныне они не распространялись на ПУН. Естественно, его не сбрасывали со счетов, но более не предоставляли безоговорочную поддержку, как это имело место ранее. Именно это и стало окончательным аргументом в споре двух фракций ОУН.
Тем не менее, Мельник все же довел дело Бандеры до трибунала, но тот, как и следовало ожидать, на слушание не явился. В результате заочного рассмотрения обвинительных материалов самоназначенного проводника ОУН приговорили к смертной казни, после чего председатель ПУН заменил это наказание исключением из организации. Естественно, Бандера и не подумал подчиниться. Мельник не оставил без внимания и Ярого, о роли которого в расколе догадывался. 25 августа 1940 года он вызвал в судебное заседание и его, однако не в Главный революционный трибунал, а в Организационный суд, стремясь подчеркнуть незначительность будущего подсудимого в иерархии ОУН. В письме-повестке претензии к Ярому конкретизировались достаточно четко: “Конкретизируя выдвинутые против Вас обвинения, ставлю Вас перед Организационным судом ОУН за денежные злоупотребления и вредное денежное хозяйствование… До момента вынесения приговора Организационным судом приостанавливаю Ваши права члена ПУН и члена ОУН”[310].
С этого времени наступил действительный раскол Организации украинских националистов, после которого началось создание параллельных экзекутив и приостановление прав отдельных руководителей. Оба крыла жестоко враждовали и приговаривали к смерти активных участников противоположных фракций, что в 1940 году повлекло гибель множества сторонников Мельника и Бандеры. Обеим сторонам срочно требовалась внешняя поддержка, найти которую можно было только в Германии. В дальнейшем Мельник и его приверженцы ставили себе в заслугу незначительность своих контактов с немцами, однако это произошло исключительно из-за того, что абвер и СД не проявили особого интереса к ПУН, и его члены оказались невостребованными. Зато руководители РП ОУН сразу же сделали ставку на немцев и, как выяснилось в середине 1941 года, жестоко просчитались. ОУН в целом была готова принять любую иностранную помощь, но расценивала ее лишь как средство достижения собственных целей без всяких дальнейших политических уступок поддерживающей стороне, которой перед Второй мировой войной являлась Германия. Немцы, однако, имели на этот счет совершенно иные планы, о которых украинские националисты пока лишь смутно догадывались. Такое заблуждение характерно для практически любой подпольной организации, а в ситуации с ОУН оно еще и подпитывалось действиями Ярого. По данным некоторых исследователей, сам Бандера числился агентом абвера, назывался даже его псевдоним “Сера”, но, в отличие от данных о Мельнике, эта информация вызывает крайнее сомнение, а псевдоним, скорее всего, является отголоском подпольной клички, в соответствии с которой в документах ОУН он часто упоминался как “Бандера-Серый”, точно так же, как и Ярослав Стецько-Карбович. Достоверно известно, что председатель РП ОУН с нетерпением ожидал начала советско-германской войны, чтобы провозгласить в захваченном Львове правительство независимой Украины. Любопытно, что в период войны роли распределились совершенно иначе. Хорошо относившийся к немцам Мельник практически отказался сотрудничать с ними, а вот его соперники неоднократно прибегали к помощи абвера и СД.
К рассматриваемому времени относится этап активизации СБ ОУН, в первую очередь использовавшей для своего становления помощь спецслужб рейха. В частности, с немецкой помощью в оккупированном Кракове в конце 1939 года была организована школа подготовки кадров для СБ, главным образом для работы против Советского Союза. Практически сразу же после раскола ОУН Бандера распорядился создать в составе центрального аппарата своей организации Службу безопасности (СБ), в первую очередь ориентированную на террористические акты против мельниковцев. Новый оперативный орган возглавил Микола Лебедь, его заместителем был назначен Микола Арсенич (“Михайло”, “Григор”), со временем принявший руководство службой. Оба они считались самыми жестокими деятелями в окружении Бандеры и до некоторого периода сосредоточивались в основном на межфракционной борьбе в ОУН. Борьба эта велась как путем раскола и дискредитации противников, так и их физического уничтожения. Мельниковцы старались не отставать, и до середины 1941 года в обеих фракциях ОУН были уничтожены не менее 600 человек, треть из которых приходится на приверженцев Бандеры.
Однако деятельность СБ ОУН отнюдь не ограничивалась межфракционной борьбой. Ее руководящие документы относили к главным противникам СССР, Польшу, Румынию и Венгрию. В 1940 году к основным задачам Службы безопасности были отнесены:
— борьба за здоровое моральное состояние в ОУН;
— противодействие разведывательно-подрывной деятельности вражеских спецслужб и их агентуры;
— выполнение некоторых функций судебной власти, в первую очередь исполнительных;
— обеспечение личной безопасности членов ОУН и их имущества;
— создание разведывательных позиций во враждебном окружении в целях ведения разведки, совершения диверсий и провокаций.
Весьма широко была развита агентурно-осведомительная сеть ОУН. На связи у районного референта СБ насчитывалось от 5 до 20 постоянных негласных сотрудников, часть из которых использовалась в целях подготовки антисоветского восстания на территории Западной Украины.
Совершенно очевидно, что НКВД не мог пройти мимо активной деятельности ОУН на территории СССР, тем более, что с присоединением западных областей националисты стали энергично пытаться распространить пропагандистские и разведывательные операции на всю Украину. С этой целью УНКВД по Львовской области было значительно усилено оперативными сотрудниками, однако опытные подпольщики из ОУН быстро вычислили практически все явочные и конспиративные квартиры госбезопасности. Произошло это до примитивности просто: гражданские лица на территории Правобережной Украины, в отличие от остальной ее части, не носили сапог в черте города. По форменной обуви агенты наружного наблюдения СБ ОУН легко расшифровывали даже переодетых в штатское чекистов и прослеживали их до конспиративных объектов, таким образом весьма скоро установив их дислокацию. Госбезопасность наносила националистам жестокие ответные удары, часто выходя на их организации по линии внешней разведки, что явилось лишь прологом к предстоящей многолетней и жестокой борьбе с украинским подпольем.
4. 22 ИЮНЯ 1941 ГОДА
Начавшаяся в Европе война внесла значительные коррективы в задачи всех разведывательных служб СССР. В изменившейся обстановке Сталин увидел удачную возможность укрепить положение и влияние Советского Союза и приказал направить на это все разведывательные и дипломатические усилия. После заключения в 1939 году с Германией пакта о ненападении он решил, что наступает пора попытаться свергнуть правящие режимы во многих странах и сменить их на просоветские. Для этого занятые на германском направлении силы внешней и военной разведок были переориентированы на проведение политических зондажных операций и на попытки использования конфликтов в правящих кругах иностранных государств. Эта глобальная, но явно преждевременная задача заслонила первоочередные проблемы и значительно отвлекла внимание резидентур и центрального аппарата. В преддверии надвигавшейся войны действительно насущной задачей разведывательных служб СССР являлось определение сроков ее начала, вскрытие группировки сил противника и его стратегических и ближайших оперативных планов.
Наибольшие споры среди исследователей вызывает оценка результатов деятельности советской разведки по определению срока начала войны с Германией, состава сил вермахта и его стратегических планов. Существуют две диаметрально противоположные точки зрения на эту проблему. Первая из них гласит, что и внешняя, и военная, и пограничная разведки своевременно установили сроки вторжения, силы вермахта и характер предстоящих боевых действий, однако эти данные не были реализованы, поскольку Сталин не верил в предстоящую войну, а руководители разведорганов в лице наркома НКВД и начальника РУ ГШ КА из опасения за свое благополучие игнорировали аргументированные агентурные сообщения и подстраивались под мнение вождя. Несколько глубже вникшие в проблему исследователи отмечают, что руководству страны в те годы докладывались не обработанные информационно-аналитической службой документы, а “сырые” материалы, и Берия и Голиков, пользуясь этим, могли произвольно отбирать подтверждающие их теорию донесения и отфильтровывать противоречащие ей.
Приверженцы противоположной точки зрения напоминают, что оценку работы любой разведывательной службы нельзя строить исключительно на оперативных достижениях ее отдельных источников, поскольку они представляют собой отнюдь не самоцель, а инструмент для достижения конечного результата — своевременного и достоверного информирования руководства о намерениях возможного противника, его силах, средствах и методах достижения цели. А этого ни НКВД/НКГБ, ни РУ ГШ КА обеспечить не смогли, в результате чего вермахт достиг оперативной и тактической внезапности со всеми вытекающими последствиями. Исследователи из этой группы не принимают аргументы относительно проведения немцами активной и профессиональной дезинформации для маскировки своих намерений и резонно утверждают, что ее вскрытие также являлось одной из задач разведки, с которой она не справилась.
Обе категории историков приводят в пользу своих версий массу материалов, причем нередко оперируют одними и теми же документами, но трактуют их совершенно по-разному. В общем, никто не ставит под сомнение, что оперативная информация относительно предстоящего нападения Германии на СССР поступала от множества источников, мониторинг военной угрозы проводился постоянно и значительными силами. В военной разведке наиболее известны предупреждения, полученные из Японии от резидентуры “Рамзая” (Рихард Зорге), из Швейцарии от резидентуры “Дора” (Шандор Радо) и группы “Сони” (Урсула Кучински), из Германии от “Альты” (Ильза Штебе), из Болгарии от группы Владимира Заимова, из Румынии от Курта Велькиша (“АБЦ”) и его жены Маргариты (“ЛЦЛ”, добрачная фамилия Рениш), из Франции и Бельгии от резидентуры “Отто” (Леопольд Треппер), а также из США и Великобритании. Немало сведений поступило и от аккредитованных в различных государствах военных и военно-морских атташе СССР, а также по линии разведки НКВМФ. Не будет преувеличением сказать, что в последние месяцы мира пограничная разведка и оперативная разведка военных округов и флотов обеспечили получение прямо-таки огромного массива информации о непосредственных военных приготовлениях на сопредельной стороне, причем в условиях крайне ограниченного финансирования.
Представляет интерес версия развития событий внутри РУ ГШ КА, изложенная в воспоминаниях бывшего исполнявшего обязанности начальника информационного отдела разведки В. А. Новобранца. При этом следует отметить, что у современных исследователей эта история вызывает ряд вопросов, ставящих ее достоверность под серьезное сомнение, в том числе и сам факт нахождения автора мемуаров на указанной должности. Судя по всему, в описываемый период он занимал должность заместителя начальника отдела по Востоку. Между тем, именно это обстоятельство является ключевым для оценки подлинности изложенных в мемуарах сведений.
Новобранец рассказывает о подготовленном в информационном отделе военной разведки документе под названием “Сводка № 8”. По его словам, начальник разведывательного управления генерал-лейтенант Ф. И. Голиков при утверждении направляемых руководству государства сводок постоянно корректировал их в соответствии с собственным видением обстановки, а точнее, уменьшал число противостоящих Советскому Союзу германских дивизий, приводя их в соответствие с так называемой “схемой Путника”. Согласно данным военного атташе Югославии в СССР полковника Путника, Советскому Союзу противостояли 72–73 дивизии вермахта, еще 10 размещались в Румынии. Этого было явно недостаточно не только для нападения на Советский Союз, но даже для прикрытия границ рейха в случае вторжения Красной Армии. Однако по другим каналам военная разведка еще в декабре 1940 года выявила сосредоточение против СССР 110 дивизий, в том числе 11 танковых.
Суть вопроса заключалась в том, что разница в несколько десятков дивизий превращала не слишком сильную оборонительную группировку в ярко выраженную наступательную, а это в корне меняло всю расстановку сил на театре и, без сомнения, являлось вернейшим признаком надвигавшейся войны. Голиков упорно запрещал сообщать эти данные и своей властью убирал из сводок десятки дивизий. Хотя Новобранец и пытался противостоять подобной практике, его положение на иерархической лестнице военной разведки не позволяло ему донести свою точку зрения до конечных потребителей информации. Однако в декабре 1940 года, воспользовавшись временным отсутствием на службе Голикова, он все же сумел выпустить так называемую “Сводку № 8”, в которой отразил действительно поступившие от источников данные, а не заниженные начальником РУ на 38 дивизий. Резонанс этого события оказался значительно меньшим, чем ожидалось. Последовало несколько встревоженных запросов из приграничных военных округов, а возвратившийся на службу начальник отстранил Новобранца от дел и отправил его ожидать решения своей участи в закрытом доме отдыха Разведупра в Одессе, откуда в 1930-е годы дорога нередко вела в тюрьму или к расстрельной команде. Проблему решила начавшаяся война, и бывший начальник информационного отдела получил назначение в войска для дальнейшего прохождения службы. Изложенная Новобранцем версия событий хорошо вписывается в аргументацию приверженцев одной из противоборствующих точек зрения на события в разведке накануне начала войны. Проблема заключается в том, что однозначно оценить ее достоверность невозможно.
По воспоминаниям многих военных разведчиков из центрального аппарата РУ, в вопросе оценки степени опасности приближающейся войны они испытывали определенное давление со стороны “ближних соседей” (госбезопасности). В этой связи постоянно упоминается негативная роль Берии, продолжавшего курировать разведку, с февраля 1941 года выделенную в отдельную систему. Следует подчеркнуть, что нарком госбезопасности Меркулов, наоборот, никогда категорически не отрицал возможность германского нападения, а предпочитал направлять “в инстанции” фрагменты “сырых” донесений, предусмотрительно и дипломатично оставляя руководству страны возможность дать им самостоятельную оценку. Внешняя разведка получила массу соответствующих сведений и материалов из “легальных” и нелегальных резидентур в Финляндии, Румынии, Венгрии, Болгарии, Турции, Италии и Великобритании, обильная информация поступала из Берлина от группы Харро Шульце-Бой-зена (“Старшина”) и Арвида Харнака (“Корсиканец”). 20 июня 1941 года начальник 1-го (германского) отделения Разведывательного управления НКГБ СССР П. М. Журавлев и сотрудница этого же отделения 3. И. Рыбкина представили начальнику разведки П. М. Фитину объемистый документ под названием “Календарь сообщений Корсиканца и Старшины”, в котором обобщались все полученные с октября 1940 по июнь 1941 года предупреждения о предстоящем военном столкновении. Сама Рыбкина позднее оценила его лаконично: “Наша аналитическая записка оказалась довольно объемистой, а резюме — краткое и четкое: мы на пороге войны”[311]. Фитин лично представил документ Сталину, но тот раздраженно заявил, что это блеф и паникерство, и доклад был возвращен без последствий. Аналогичная судьба постигла и материалы, накопленные и обработанные Журавлевым и Рыбкиной в обобщавшим все доступные им документы по предстоящей германской агрессии литерном деле “Затея”. Несколько позже мы попытаемся непредвзято и довольно подробно взглянуть на “Календарь” и с другой точки зрения. Не осталось в стороне от рассматриваемого вопроса и Главное транспортное управление НКВД СССР, по мере возможностей собиравшее информацию на каналах морского судоходства и международных железнодорожных перевозок. В 1941 году предупреждения стали поступать и от 2-го (контрразведывательного) управления НКГБ СССР. Правда, следует отметить крайнее дилетантство множества разведсводок госбезопасности, вызванное отсутствием военного образования у ее оперативных офицеров. Военные разведчики 21 мая 1941 года потеряли терпение и в записке № 660533 были вынуждены напомнить коллегам из НКГБ СССР некоторые прописные истины: “…Для того, чтобы не допускать ошибки в оценке группировки и легче разобраться, какие части, откуда и куда прибывают, убедительно прошу в ваших разведсводках указывать:
1) откуда идут войска (из Франции, Бельгии, Югославии, Германии и т. д.);
2) когда и через какие пункты проходят войска;
3) какие войска (пехота, артиллерия, танки и т. д,);
4) в каком количестве (полк, дивизия);
5) нумерацию этих частей (№ полка, дивизии);
6) в состав каких корпусов и армий входят обнаруженные войска;
7) когда и куда они прибывают[312]”.
Безусловно, указанными недочетами страдали не все направляемые в военную разведку документы. В любом случае НКГБ/НКВД внес существенный вклад в процесс добывания информации.
3. И. Рыбкина
Что же все-таки происходило во всех советских спецслужбах в предвоенные месяцы, и почему столь ясные с позиций сегодняшнего дня материалы не получили у их руководства должной оценки? Для понимания этого феномена следует непредвзято рассмотреть, что конкретно и как именно докладывала разведка руководству государства, не упуская при этом из виду и действия противника.
Германия осуществляла стратегическую линию по дезинформации на основании подписанных генерал-фельдмаршалом В. Кейтелем 15 февраля 1941 года “Руководящих указаний начальника штаба верховного главнокомандования по маскировке подготовки агрессии против Советского Союза”. Этот документ являлся основополагающим для прикрытия мероприятий, проводимых в осуществление директивы № 21 (плана “Барбаросса”), в которой ставилась задача “разбить советскую Россию в ходе кратковременной кампании еще до того, как будет закончена война против Англии”[313]. Следует отметить, что директива о нападении на СССР была подписана 18 декабря 1940 года и по времени теоретически значительно опережала указания по маскировке. Однако практическая реализация ее началась лишь после 31 января 1941 года, когда главное командование сухопутных войск издало директиву по стратегическому сосредоточению и развертыванию войск в целях осуществления плана “Барбаросса”, указав в ней, что “подготовительные работы нужно провести таким образом, чтобы наступление (день “Б”) могло быть начато 21.6”[314]. Этот документ был доведен до крайне ограниченного круга лиц и составлялся отнюдь не в расчете на пропагандистский эффект. Тем более привлекает внимание имеющаяся в директиве многозначительная оговорка о том, что нападение на Советский Союз будет произведено только “в случае, если Россия изменит свое нынешнее отношение к Германии”[315]. Следовательно, в конце января 1941 года позиция Москвы по отношению к Берлину явно представлялась вполне благоприятной, хотя имелись серьезные основания предполагать, что она может измениться, причем по инициативе именно Советского Союза. Впрочем, Гитлер решил начать войну против СССР до окончания боевых действий против Британии значительно раньше, еще 22 июля 1940 года. В этот день он дал указание главнокомандующему сухопутными войсками Вальтеру фон Браухичу разработать соответствующий стратегический план, предусматривающий окончание всех приготовлений к 15 мая 1941 года и нападение на Советский Союз не позднее середины июня. Фюрер окончательно конкретизировал 22 июня как день “Б” 30 апреля на узком совещании высшего военного руководства. Начальник генштаба сухопутных войск генерал-полковник Ф. Гальдер уведомил об этом армию 10 июня, то есть практически до самого последнего момента точная дата начала войны держалась в секрете. Кодовым словом для сигнала о начале нападения было “Дортмунд”, отмена его предусматривалась по сигналу “Альтона”.
В 3 часа 15 минут утра 22 июня 1941 года три группы армий общей численностью свыше 4 миллионов человек, оснащенные 4215 танками и штурмовыми орудиями, 3909 боевыми самолетами и 43812 орудиями и минометами, перешли в наступление на фронте от Карелии до Молдавии. Удар нанесли 155 расчетных дивизий, 11 германских моторизованных корпусов были собраны в четыре мощные танковые группы, насчитывавшие 3397 танков[316]. И нападение этой гигантской военной группировки оказалось для СССР неожиданным!
В 1960-е — 1980-е годы в Советском Союзе преобладала официальная точка зрения, согласно которой разведка, в особенности военная, своевременно направляла “в инстанции” исчерпывающую информацию о военных приготовлениях Германии и ее подготовке к нападению на СССР, включая его точную дату и время. Но Сталин, вопреки очевидным фактам, отказывался этому верить, поскольку отчаянно цеплялся за иллюзорную надежду избежать военного столкновения, по крайней мере, до 1942 года, к которому планировалось окончить перевооружение армии. В этом заблуждении его поддерживали Берия и Голиков, каждый по собственным мотивам. Бывший начальник ГРУ ГШ генерал армии П. И. Ивашутин утверждал даже, что “нападение фашистской Германии на Советский Союз ни в стратегическом, ни в тактическом плане не было внезапным. Другое дело, что вторжение фашистских войск на нашу территорию застало советские войска врасплох, так как они не были заблаговременно приведены в полную боевую готовность”[317]. В этом утверждении генерал противоречит сам себе. Внезапность является одним из принципов военного искусства и определяется как “неожиданные для противника действия, способствующие достижению успеха в бою, операции, войне”[318]. Если нападение вермахта не было для Красной Армии внезапным, тем более даже в тактическом плане, то это означает, что она ожидала его в полной боевой готовности к отражению удара. Однако следующая же фраза Ивашутина напрочь отрицает предыдущую, поскольку не приведенные в боевую готовность и застигнутые врасплох войска представляют собой наглядное доказательство внезапности нападения. Вот именно это и есть чистая правда. Ожидающие вражеского удара войска группируются совершенно иначе, чем Красная Армия в июне 1941 года, что и явилось одной из причин Великого Отступления, когда примерно равный ей по численности и существенно уступающий в танках, артиллерии и боевых самолетах вермахт сумел нанести советским войскам сокрушительные удары на всех фронтах. На шестой день войны пал Минск, количество пленных красноармейцев за первые месяцы боевых действий достигло 3,9 миллионов человек, и к декабрю германские войска уже стояли под Москвой. В свете этих событий весьма сомнительным выглядит также заявление маршала Советского Союза А. А. Гречко, сделанное им в 1966 году на страницах “Военно-исторического журнала” о том, что через 11 дней после подписания Гитлером директивы № 21 (план “Барбаросса”) “этот факт и основные решения германского командования стали известны нашим разведывательным органам”. Вероятно, маршал имел в виду поступившее из резидентуры “Альта” сообщение “Арийца” с изложением факта отдачи Гитлером распоряжения приступить к подготовке к войне против СССР. Однако оно было настолько неконкретным, что не содержало сведений о наиболее существенных моментах любого подобного плана: составе ударной группировки, направлениях главных ударов и стратегическом замысле германского командования. Увы, ничего из перечисленного к советскому руководству и военному командованию не поступало. Если бы это и в самом деле было так, то было бы известно, что главной целью, поставленной фюрером перед сухопутными войсками, являлся не захват территорий, а уничтожение частей Красной Армии “в смелых операциях посредством глубокого, быстрого выдвижения танковых клиньев. Отступление боеспособных войск противника на широкие просторы русской территории должно быть предотвращено”[319]. Именно в этом состоял стратегический замысел немцев, и именно это далеко не сразу поняло командование Красной Армии, даже не пытавшееся перегруппировать свои войска на дальних рубежах обороны, а сотнями тысяч терявшее их в тщетных попытках удержать стратегически невыгодные позиции, но не отступить на восток. Неправильно было определено и направление главного удара вермахта. Полагая, что основные силы немцев будут направлены на захват сырьевых районов Украины, прежде всего Донбасса, и на взятие Москвы, советское командование не сразу распознало, что основные силы противника были брошены не туда. Между тем, в тексте директивы № 21 сказано предельно конкретно и ясно: “направление главного удара должно быть подготовлено севернее Припятских болот. Здесь следует сосредоточить две группы армий.
Южная из этих групп, являющаяся центром общего фронта, имеет задачу наступать особо сильными танковыми и моторизованными соединениями из района Варшавы и севернее нее и раздробить силы противника в Белоруссии. Таким образом будут созданы предпосылки для поворота мощных частей подвижных войск на север, с тем чтобы во взаимодействии с северной группой армий, наступающей из Восточной Пруссии в общем направлении на Ленинград, уничтожить силы противника, действующие в Прибалтике. Лишь после выполнения этой неотложной задачи, за которой должен последовать захват Ленинграда и Кронштадта, следует приступать к операциям по взятию Москвы…
Группе армий, действующей южнее Припятских болот, надлежит посредством концентрических ударов, имея основные силы на флангах, уничтожить русские войска, находящиеся на Украине, еще до выхода последних к Днепру…
По окончании сражений южнее и севернее Припятских болот в ходе преследования следует обеспечить выполнение следующих задач:
на юге — своевременно занять важный в военном отношении Донецкий бассейн;
на севере — быстро выйти к Москве”[320].
Если основные решения немецкого командования и в самом деле были бы заблаговременно добыты советской разведкой, то пусть не до начала войны, но сразу же после 22 июня их приняли бы во внимание, однако, как видим, этого не произошло.
Возможно, самое весомое опровержение утверждения маршала Гречко о наличии в распоряжении советской разведки материалов директивы № 21 через 11 дней после ее принятия появилось за 26 лет до его статьи в “Военно-историческом журнале”. В сентябре 1940 года нарком обороны Тимошенко и начальник генштаба Мерецков представили на имя Сталина и Молотова записку об основах стратегического развертывания сооруженных сил СССР на 1940 и 1941 годы, в которой, в частности, утверждалось: “Документальными данными об оперативных планах вероятных противников как по Западу, так по Востоку Генеральный штаб К. А. не располагает”[321].
Истина заключается в том, что хотя война с Германией в принципе ожидалась, но в данный конкретный момент ее нападение оказалось действительно внезапным и для Красной Армии полностью неожиданным. За несколько часов до его начала высшее военное руководство все же подготовило директиву о возможности нападения немцев в течение 22–23 июня, но передача ее в округа была закончена лишь в 00.30 22 июня, менее чем за три часа до германского удара. До войск, естественно, она дойти не успела, не в последнюю очередь из-за активных действий германских диверсантов по нарушению проводной связи, поскольку радиосвязью Красная Армия была укомплектована весьма слабо. Стратегический замысел командования вермахта также оказался не вскрытым, что, возможно, сказалось в начальном периоде войны даже более негативно, чем незнание сроков ее начала.
Следует подвергнуть тщательной ревизии и часто встречающиеся утверждения о том, что советская разведка правильно установила состав группировки германских войск, находившихся на восточных рубежах рейха, в Финляндии и Румынии. Так, по состоянию на 1 июня 1941 года, по оценке РУ, против СССР были сосредоточены две группы армий (фактически три), шесть отдельных армий (фактически семь), а наличие трех танковых групп вообще осталось незамеченным. Совершенно неверными оказались данные о дислокации частей и соединений вермахта, породившие ложную уверенность о сосредоточении основных сил противника на юге, против Украины. Германская группа армий “Юг” (“Зюд”) насчитывала 28 пехотных дивизий и вообще не имела ни танковых, ни моторизованных дивизий, а военная разведка СССР сообщала о наличии на этом участке 36 пехотных, 8 танковых и 9 моторизованных дивизий, что превращало эту группировку в ярко выраженную наступательную. Зато в полосе группы армий “Центр” РУ сообщало о 24 пехотных дивизиях вместо фактически имевшихся 32, 4 танковых вместо 1. Лишь силы группы армий “Север” были установлены с достаточной достоверностью: разведка добавила к реально имевшимся только 3 моторизованные дивизии. Кроме того, постоянно существовавшие расхождения между данными РУ и НКГБ также не прибавляли этой проблеме ясности. Только за несколько дней до 22 июня силы немцев были установлены довольно точно: 3 группы армий, 4 армии, 4 танковые группы, 123 дивизии, 2 бригады, 1 пехотный полк и 4 пехотные дивизии в Северной Норвегии. Однако и эта информация не стала окончательным доказательством концентрации вермахта против СССР, поскольку разведка существенно завышала общую мощь германской армии и соответственно неверно оценивала долю войск, переброшенных на Восток. Совершенно очевидно, что в условиях отсутствия наземных боевых действий на Западе наступательная группировка против СССР должна была бы включать не менее половины имевшихся у Германии дивизий, что на самом деле и имело место. Однако разведка докладывала руководству страны и военному командованию значительно более успокоительные данные, проследить которые нетрудно. Используя ее информацию, в августе 1940 года нарком обороны и начальник генерального штаба Красной Армии докладывали Сталину и Молотову, что рейх располагает 200–243 дивизиями (с учетом авиационных). В спецсо-общении РУ ГШ КА от 25 апреля 1941 года о сосредоточении на границе СССР 95 — 100 дивизий (без учета кавалерийских) при общей мощи вермахта в 286–296 дивизий выглядело совершенно рутинной информацией. Затем разведка доложила о 70 дивизиях, а 5 мая обратила внимание на увеличение их числа до 103–107, но и это выглядело как чуть более трети сил вермахта, то есть абсолютно не было похоже на серьезную концентрацию войск.
Поступление неточных, противоречивых и дезориентирующих данных продолжалось. 31 мая в спецсообщении РУ ГШ КА № 660569 указывалось: “В течение второй половины мая месяца главное немецкое командование за счет сил, освободившихся на Балканах, производило:
1. Восстановление западной группировки для борьбы с Англией;
2. Увеличение сил против СССР;
3. Сосредоточение резервов главного командования.
Общее распределение вооруженных сил Германии состоит в следующем:
— против Англии (на всех фронтах) — 122–126 дивизий;
— против СССР — 120–123 дивизии;
— резервы — 44–48 дивизий”[322].
В действительности на момент начала войны немцы располагали 153 пехотными, 4 легкими, 6 горнострелковыми, кавалерийской, 21 танковой, 14 моторизованными, 9 охранными дивизиями, 2 усиленными моторизованными полками, 1 пехотным полком и 1 моторизованной бригадой[323]. Однако 15 мая 1941 года в записке наркома обороны и начальника генштаба на имя Сталина утверждалось: “В настоящее время Германия, по данным Разведывательного управления Красной Армии, имеет развернутыми около 230 пехотных, 22 танковых, 20 моторизованных, 8 воздушных[324] и 4 кавалерийских дивизий, всего около 284 дивизий”[325]. Как видим, общее завышение сил составляло более 35 %. При этом руководство СССР предполагало, что в резерве и на фронтах против Великобритании Германия держит примерно 161 дивизию, или свыше половины предполагаемого боевого состава своих войск. На самом же деле эта величина составляла немного более 41 %, что в корне меняло ситуацию, особенно с учетом мобильности резервов.
Невзирая на позднейшие утверждения многих историков, ни внешняя, ни военная разведки не предоставили руководству страны или военному командованию ни одного информационного документа, в котором присутствовало бы ясное и недвусмысленное предупреждение о предстоящем нападении. Более того, в спецсообщениях и сводках постоянно обращалось внимание на угрозу на Дальнем Востоке, что заставляло отвлекать на этот театр довольно значительные силы. Не был вскрыт и стратегический замысел германского командования, поскольку разведка неизменно приводила не менее трех вариантов возможных действий вермахта, причем все они не имели под собой какой-либо документальной почвы, а просто определялись исходя из общих принципов ведения войны. Принципиальная ошибка и разведчиков, и генштабистов заключалась и в том, что никто не ожидал того, что вермахт сразу нанесет удар в полную силу, а не будет терять дни в ожидании окончания стратегического развертывания. Об этом, кстати, без обиняков написал в своих мемуарах Г. К. Жуков: “Внезапный переход в наступление в таких масштабах, притом сразу всеми имеющимися и заранее развернутыми на важнейших стратегических направлениях силами, то есть характер самого удара, во всем объеме нами не был предусмотрен”[326]. Но если генштабисты в Оперативном управлении не смогли придти к заключению о вероятности такого развития событий на основании анализа опыта предыдущих кампаний, то уж разведчики-то, безусловно, обязаны были вскрыть состав группировки сил потенциального противника и особо заострить на этом внимание в своих информационных документах. Поэтому без преувеличения можно заключить, что все советские разведывательные органы потерпели провал в установлении сроков предстоящего нападения вермахта, состава германской группировки и стратегического замысла немецкого командования. Это произошло по целому ряду объективных и субъективных причин, которые следует рассмотреть более подробно.
1. Любые обоснованные прогнозы относительно каких-либо предстоящих событий делаются либо на основании конкретных доказанных фактов, либо путем их логического просчета. В данном случае следовало принимать во внимание очевидную абсурдность и само-убийственность для Германии одновременной войны на два фронта, пагубной для экономики страны и неизбежно приводившей к катастрофическому ухудшению ее стратегического положения, особенно с учетом неразвитой транспортной инфраструктуры западных районов СССР. Неготовность рейха к подобного рода войне не вызывала сомнений. Логически все говорило о том, что нападения Германии на Советский Союз можно ожидать только после ее победы над Великобританией или достижения перемирия с ней, это же подчеркивали и донесения большинства агентурных источников. В целом можно констатировать, что ни внешняя, ни военная разведка не сумели вскрыть решимость Гитлера осуществить блицкриг на Востоке независимо от боевых действий на Западе.
2. Широкомасштабные военные приготовления Германии на ее восточных границах, естественно, не могли остаться незамеченными, поскольку подобный размах передвижений войск невозможно скрыть в принципе. Однако существует значительная разница между непосредственной подготовкой к войне, например, связанными с ней организационно-административными мероприятиями, и военными приготовлениями, которые могут преследовать самые различные цели, тем более в воюющей стране, каковой в 1940–1941 годах являлась Германия. Было хорошо известно, что немцы широко используют шантаж военной угрозой, и отсутствие других данных позволяло предположить, что приготовления на Востоке могут служить именно этой цели. Неминуемость прямого столкновения Германии с СССР была очевидной, и его неизбежность летом 1941 года не вызывала в Москве сомнений, но рейх, как правило, совершал агрессию по сложившейся иной схеме. Она предусматривала вначале устрашающие действия, затем шантаж, часто — предъявление ультиматума, и лишь после этой цепочки следовало вторжение. Агрессии против СССР ничего подобного не предшествовало, что породило у советского руководства ложное ощущения запаса времени.
3. В 1939–1941 годах советская разведка не располагала серьезными источниками в непосредственном окружении Гитлера, высшем руководстве НСДАП, СС, вермахта и спецслужб, где можно было добыть информацию о политических решениях и намерениях руководства, часто даже не воплощенных в соответствующие документы. Вследствие отсутствия полноценного агентурного прикрытая этих наиболее важных объектов разведывательного проникновения, достоверная информация из них не поступала к советскому руководству и не давала возможности проникнуть в скрытые замыслы противника. Это явилось одной из главных причин, обусловивших успех “Руководящих указаний начальника штаба верховного главнокомандования по маскировке подготовки агрессии против Советского Союза”, предписывавших разбить дезинформацию на два этапа. На первом из них, продолжавшемся до середины апреля 1941 года, следовало “сохранять ту неопределенность информации о наших намерениях, которая существует в настоящее время”[327]. Проводимые военно-инженерные работы и перемещение войск на Восток маскировались их отводом на отдых из зоны английских бомбардировок, предотвращением проникновения Британии на Балканы, хозяйственными работами и, главное, подготовкой операции “Зеелеве” — непосредственным вторжением на Британские острова. По дипломатическим каналам распространялись слухи о невозможности примирения с Великобританией и о неизбежном возмездии, которое скоро настигнет англичан. На втором, финальном этапе, когда с 22 апреля воинские эшелоны стали перебрасывать на Восток целые дивизии, германская секретная служба старалась выдать это за крупнейший в истории отвлекающий маневр. Принцип дезинформации был прост: чем ближе день “Б”, тем грубее могут быть ее методы. В войсках распространялись слухи о предстоящей десантной операции через Ла-Манш и Па-де-Кале, печатались немецко-английские разговорники, прикомандировывались переводчики с английского языка, а захват острова Крит представлялся в качестве генеральной репетиции операции “Зеелеве”. Чтобы придать маскировке нападения на СССР большую достоверность, абвер дезинформировал собственных военных атташе в нейтральных странах, причем, в соответствии с директивой, передаваемые им “сведения должны носить отрывочный характер, но отвечать одной общей тенденции”[328]. Передача дезинформации через ВАТ оказалась весьма удачным решением и ввела в заблуждение не одного советского агента, включая Зорге.
4. Отсутствовали подтверждения тех предупреждений о предстоящей войне, которые все же поступали в Центр от резидентур. Информационный документ разведки должен не просто излагать то или иное сообщение, но и предоставлять соответствующее подтверждение, причем желательно не в виде какого-либо документа, который тоже может быть сфальсифицирован контрразведкой, как это неоднократно случалось. Лучшим подтверждением являются материальные действия противника в виде образования новых органов военного управления, подготовки техники к действиям на выбранном театре или конкретных приготовлений к конкретным ситуациям. В случае с нападением Германии на СССР таких подтверждений не было по той причине, что их быть не могло. Гитлер совершил бросок на Восток в отчаянной надежде на скоротечную кампанию и поэтому не озаботился подготовкой войск к зиме. У вермахта не было теплой одежды, низкотемпературной смазки для оружия и двигателей, отсутствовала лыжная подготовка войск. Кроме того, любые боевые действия в СССР неизбежно натыкались на условия бездорожья, а немецкая армия не имела для этого ни опыта, ни соответствующих транспортных средств. Не в последнюю очередь по этой причине агентурные сообщения о предстоящем нападении расценивались в Центре как инспирированные либо немцами, либо англичанами, что, кстати, сплошь и рядом соответствовало действительности. Эту точку зрения разделял и начальник РУ ГШ КА генерал-лейтенант Голиков. В своем докладе в НКО СССР, СНК СССР И ЦК ВКП(б) от 20 марта 1941 года после перечисления возможных вариантов нападения германских войск на СССР он совершенно справедливо упоминал о действиях “англо-американских источников, задачей которых на сегодняшний день, несомненно, является стремление ухудшить отношения между СССР и Германией”[329]. Однако далее следовали выводы:
“1. На основании всех приведенных выше высказываний и возможных вариантов действий весной этого года считаю, что наиболее возможным сроком начала действий против СССР будет являться момент после победы над Англией или после заключения с ней почетного для Германии мира.
2. Слухи и документы, говорящие о неизбежности весной этого года войны против СССР, необходимо расценивать как дезинформацию, исходящую от английской и даже, может быть, германской разведки”[330].
Весной нападения и в самом деле не произошло, и в этом отношении второй пункт выводов в докладе генерала формально может считаться точным.
5. С позиций сегодняшнего дня кажется очевидным, что при обработке поступавшей из резидентур информации о предстоящем вторжении 22 июня следовало немедленно принимать все соответствующие меры, и любое бездействие в этом отношении являлось преступным. Однако дело обстояло далеко не так просто. На протяжении второй половины 1940 и первой половины 1941 годов военная разведка доложила о шести различных предполагаемых датах начала войны. Так же обстояло дело и с информацией, добытой внешней разведкой НКВД/НКГБ, причем как минимум половина сообщений указывала на то, что такое нападение будет иметь место лишь после победы Германии над Британией или достижения между ними перемирия. Телеграммы противоречили одна другой, и в отсутствие подтверждений было принято, вероятно, оправданное по тем временам решение игнорировать их до момента получения более достоверной информации.
Сейчас легко указывать, например, на телеграмму токийского резидента РУ “Рамзая” (Рихард Зорге) от 15 июня 1941 года, в которой он прямо предупреждал о нападении и называл его срок (до конца июня). На протяжении многих лет принято было считать, что если бы в Центре поверили Зорге, то 22 июня немцы не достигли бы внезапности, однако изложение содержания лишь нескольких его сообщений показывает, что ситуация являлась отнюдь не столь однозначной. Самое первое сообщение на эту тему поступило от токийской резидентуры еще 3 октября 1938 года. Телеграмма информировала Центр, что “после разрешения судетского вопроса следующей проблемой будет польская, но она будет разрешена между Германией и Польшей по-дружески в связи с их совместной войной против СССР”[331]. 15 апреля 1939 года он же сообщал: “Германия будет готова заключить продолжительный мир с Англией… и начать войну с СССР”[332]. Телеграмма от 28 декабря 1940 года: “В случае, если СССР начнет развивать активность против интересов Германии, как это уже имело место в Прибалтике, немцы смогут оккупировать территорию по линии Харьков, Москва, Ленинград. Немцы не хотят этого, но прибегнут к этому средству, если будут принуждены к этому поведением СССР”[333]. Позднее “Рамзай” называл еще несколько ошибочных сроков начала войны и поводов к ней. 11 марта 1941 года он направил очередную телеграмму, в которой сообщил, что “по окончании теперешней войны должна начаться ожесточенная борьба Германии против Советского Союза”[334], а 2 мая сообщил совершенно иное: “После поражения Югославии во взаимоотношениях Германии с СССР приближаются две критические даты. Первая дата — время окончания сева в СССР. После окончания сева война против СССР может начаться в любой момент так, что Германии останется только собрать урожай. Вторым критическим моментом являются переговоры между Германией и Турцией. Если СССР будет создавать какие-либо трудности в вопросе принятия Турцией германских требований, то война будет неизбежна. Возможность возникновения войны в любой момент весьма велика потому, что Гитлер и его генералы уверены, что война с СССР нисколько не помешает ведению войны против Англии… Решение о начале войны против СССР будет принято только Гитлером либо уже в мае, либо после войны с Англией”[335]. 21 мая его сообщение гласило: “Новые германские представители, прибывшие сюда из Берлина, заявляют, что война между Германией и СССР может начаться в конце мая… Но они также заявили, что в этом году опасность может и миновать”[336]. А 1 июня “Рамзай” внезапно сообщает: “Берлин информировал [своего посла в Японии] Отт [а], что немецкое выступление против СССР начнется во второй половине июня. Отт на 95 % уверен, что война начнется”[337]. Естественно, что и это сообщение вызвало недоверие и отправилось в архив с резолюцией генерал-лейтенанта Голикова: “В перечень сомнительных и дезинформирующих сообщений “Рамзая”. Примерно тогда же токийская нелегальная резидентура сообщила явно фантастические данные о наличии на границе с СССР от 170 до 190 дивизий, все из которых являлись либо танковыми, либо механизированными, что превышало их общее число в вермахте (33) более чем в пять раз. Сообщения Зорге относительно стратегического замысла и состава сил Германии на Востоке были столь же далекими от действительности, как и его многократные и постоянно изменявшиеся предупреждения относительно сроков нападения и его обстоятельств. Необходимо особо подчеркнуть, что его сообщение от 15 июня о том, что Германия нападет на СССР 22 июня, не дожидаясь ни победы, ни перемирия на Западе, оказалось пропагандистской фальшивкой 1960-х годов. Следует также учесть, что все это исходило от резидента, справка о котором содержала констатацию: “Политически совершенно не проверен. Имел связь с троцкистами. Политического доверия не внушает”[338]. Очевидно, что перед руководством разведки стояла достаточно сложная задача по отысканию истины в потоке столь противоречивых и не подтверждавшихся сообщений!
Примерно так же информировал Москву и Радо из Женевы. 6 июня 1940 года он адресовал Директору радиограмму, в которой предупреждал: “После быстрой победы на Западе начнется немецко-итальянское наступление на Россию”[339], а 21 февраля 1941 года сообщил, что “выступление Германии начнется в конце мая”[340]. Сроки проходили, но боевые действия не начинались. Он же докладывал 19 мая 1941 года: “Сведения о предполагаемом походе немцев на Украину происходят из самых достоверных немецких кругов и отвечают действительности. Выступление произойдет, только когда английский флот не сможет войти в Черное море и когда немецкая армия закрепится в Малой Азии”[341]. Комментарии излишни.
От военных атташе поступала столь же противоречивая и зачастую недостоверная информация. Например, “легальный” резидент РУ “Метеор” (помощник военного атташе СССР в Берлине Н. Д. Скорняков) 9 июля 1940 года сообщал в Центр: “В беседе со многими атташе подтверждается, что немцы перебросили ряд сил с Запада на Восток, в том числе и механизированных. Однако большинство считает, что это не есть сосредоточение сил против СССР. Некоторые увязывают с активизацией СССР”[342]. 29 декабря того же года, после восстановления утраченной связи с Ильзой Штебе (“Альта”), а через нее с Рудольфом фон Шелиа (“Ариец”), он же предупреждал: “ “Альта” сообщила, что “Ариец” от высокоинформированных кругов узнал о том, что Гитлер отдал приказ о подготовке к войне против СССР. Война будет объявлена в марте 1941 года”[343]. После спокойно прошедшего марта отношение к надежности источников “Метеора” и достоверности его информации стало соответственным.
“Легальный” резидент РУ “Марс” (помощник военного атташе, затем ВАТ СССР в Будапеште Н. Г. Ляхтеров) 14 марта 1941 года доложил начальнику Разведупра, что слухи о предстоящей войне Германии с Советским Союзом являются английской пропагандой, а 30 апреля вновь назвал эту информацию слухами, после чего его сообщение от 23 мая о том, что “немцы выступят против СССР не позднее 15 июня”[344], было воспринято с законным недоверием. И правильно, поскольку указанный им срок прошел мирно, однако это подорвало доверие к любым исходившим от него в дальнейшем данным по этому вопросу.
“Легальный” резидент в Белграде “Софокл” (военный атташе СССР в Югославии генерал-майор А. Г. Самохин) также внес немалую лепту в путаницу. 4 апреля 1941 года он утверждал, что слухи о предстоящем нападении Германии на Советский Союз являются лишь средством психологического воздействия Берлина на Москву в связи с конфликтом на Балканах, а второе его сообщение, датированное тем же 4 апреля, содержало информацию о том, что “немцы готовятся в мае напасть на СССР, исходным пунктом для этого будет требование к СССР присоединения к тройному пакту и оказывать экономическое содействие”[345].
“Коста” (источник резидентуры РУ в Софии Павел Шатев) 19 мая 1941 года сообщал: “К концу июня на советской границе будет 200 дивизий. В начале июля намечаются серьезные военные действия против Украины… Эти сведения я передаю не как фантазию, а как очень серьезные”[346].
Источники внешней разведки “Корсиканец” (Арвид Харнак) и “Старшина” (Харро Шульце-Бойзен) действительно предупреждали в июне 1941 года, что “все военные мероприятия Германии по подготовке вооруженного нападения против СССР полностью закончены, и удар можно ожидать в любое время”[347]. Вырванное из общего контекста сообщений, это донесение не допускает двоякого толкования, однако в целом составленный в немецком отделении внешней разведки “Календарь сообщений Корсиканца и Старшины” оставлял простор для немалых сомнений. В сентябре 1940 года “Корсиканец” сообщал, что “в начале будущего года Германия начнет войну против Советского Союза. Предварительным шагом к акции будет военная оккупация Румынии, намеченная на ближайшее время”[348]. В январе 1941 года он же предупреждал: “нарастает мнение, что Германия проиграет войну и в связи с этим нужно договориться с Англией и Америкой с тем, чтобы повернуть оружие на Восток”[349], в марте сообщал, что “выступление намечено на 1 мая”[350], и передал информацию “Старшины” о том, что “военное выступление Германии против СССР приурочено на конец апреля или начало мая. Старшина при этом считает, что имеется лишь 50 % шансов за то, что это выступление произойдет, все это вообще может оказаться блефом”[351]. В апреле “Старшина” сообщил: “Началу военных действий должен предшествовать ультиматум Советскому Союзу с предложением присоединиться к пакту трех”[352], а “Корсиканец” информировал, что “антисоветская кампания начнется 15 апреля”[353]. Несколько позже со слов “Старшины” он передал: “в настоящее время генштаб авиации почти полностью прекратил разработку русских объектов и интенсивно ведет подготовительную работу для акции, направленной против Турции, Сирии и Ирака… Акция против СССР кажется, что отодвинута на задний план, в генштаб больше не поступают фотоснимки советской территории, сделанные с германских самолетов”[354]. И снова в апреле, почти сразу же: “Вопрос о выступлении Германии против Советского Союза решен окончательно, и начало его следует ожидать со дня на день”[355]. В том же месяце “Корсиканец” утверждал, что “от СССР будет потребовано выступление против Англии на стороне держав оси. В качестве гарантии будет оккупирована Украина, а возможно, и Прибалтика”[356]. Май 1941 года, “Старшина”: “В разговорах офицеров штаба часто называется 20 мая, как дата начала войны. Другие полагают, что выступление намечено на июнь. Вначале Германия предъявит Советскому Союзу ультиматум с требованием более широкого экспорта в Германию и отказа от коммунистической пропаганды. В качестве гарантии этих требований в промышленные и хозяйственные центры и предприятия Украины должны быть посланы немецкие комиссары, а некоторые украинские области должны быть оккупированы немецкой армией. Предъявлению ультиматума будет предшествовать “война нервов” в целях деморализации Советского Союза”[357]. Он же и тогда же: “Планы в отношении Советского Союза откладываются… ”[358]. Тогда же: “Затормаживание выполнения антисоветских планов Германии в штабе авиации объясняют трудностями и потерями в войне с англичанами на африканском фронте и на море. Круги авторитетного офицерства считают, что одновременные операции против англичан и против СССР вряд ли возможны”[359]. “Старшина” в июне: “На следующей неделе напряжение в русском вопросе достигнет наивысшей точки и вопрос о войне окончательно будет решен. Германия предъявит СССР требование о предоставлении немцам хозяйственного руководства на Украине, об использовании советского военного флота против Англии”[360]. И только после этого “Старшина” сообщает ранее приведенную информацию с указанием точной даты предстоящей агрессии, а от “Корсиканца” поступают важные сведения о военно-административных приготовлениях, которые могли служить несомненными доказательствами надвигавшейся войны. Однако, как мы только что увидели, “Календарь” изобилует не подтвердившимися аналогичными предупреждениями, и 17 июня 1941 года еще никто не мог знать, не станет ли 22 июня очередным ложным сроком.
Цитирование донесений от различных источников можно продолжать очень долго. На данный момент рассекречено множество агентурных сообщений, причем именно с целью доказать, что разведка предупреждала руководство о готовящемся нападении и обеспечила его точными данными. Увы, большинство документов, если их рассматривать в соответствующем контексте, свидетельствуют о противоположном. Безусловно, и РУ, и многие подразделения НКВД/НКГБ располагали немалым количеством подтвердившейся впоследствии информации о предстоящем нападении Германии, но несравнимо большее число сообщений этому противоречило, а также раз за разом опровергалось при прохождении указанных сроков. Как можно было доверять источнику, на протяжении нескольких месяцев ошибочно указывавшему 3–4 конкретные даты начала войны, и какие основания были принять на веру названную им очередную дату? Гораздо логичнее было отнести и это сообщение к категории непроверенных, тем более, что она ничем не доказывалась, да и не могла доказываться, как стало ясно позднее. Конечно, с позиции сегодняшнего дня легко отсортировать телеграммы и информационные сообщения на достоверные и недостоверные, однако нельзя забывать, что истинная обстановка открылась миру лишь приблизительно к полудню 22 июня 1941 года.
Следует учесть, что процесс сбора информации происходил не в безвоздушном пространстве, а на фоне активной работы СИС, прилагавшей все усилия для вовлечения СССР в войну на стороне Британии. Любая информация о предстоящей агрессии вполне могла быть спровоцирована англичанами с целью столкнуть рейх с новым мощным противником, и это прекрасно понимали и Сталин, и Берия, и Голиков, просто обязанные учитывать такую возможность. На подобном фоне особенно подозрительно выглядел факт перелета в Шотландию 10 мая 1941 года заместителя Гитлера по НСДАП Рудольфа Гесса, вызвавший вполне оправданное беспокойство советского руководства по поводу возможности заключения перемирия между Германией и Англией, позволяющего сконцентрировать все силы Третьего рейха на Востоке.
Нельзя игнорировать и мощный фактор очень профессиональной немецкой дезинформации. Руководство Германии вполне отдавало себе отчет, что никакие маскировочные мероприятия не могут скрыть концентрацию многомиллионной группировки изготовившихся к нападению войск, и тогда немцы сделали весьма удачный и полностью оправдавшийся ход. Они сознательно стали распространять информацию о том, что Гитлер действительно планирует совершить агрессию против СССР, однако ее срок при этом указывался несколько позднее реально намеченного. По самым различным каналам к советским разведчикам и дипломатам поступали инспирированные Берлином предупреждения о предстоящем нападении, но одни из них ставили начало войны в зависимость от решения вопроса с Великобританией, а другие, более изощренные, сообщали, что началу боевых действий будет предшествовать предъявление жестких требований экономического и даже территориального характера, а позднее и ультиматума. Это весьма походило на правду и, к сожалению, действительно ввело советское руководство в заблуждение. Такую информацию давали буквально все источники берлинской резидентуры, она поступала и из других мест, и даже от разведок третьих стран, создавая иллюзию многократного перекрытия добываемых сведений, однако в действительности это была лишь вполне успешная дезинформация. Возможно, специализированное информационно-аналитическое подразделение смогло бы отфильтровать ее, но оно было сформировано во внешней разведке лишь в декабре 1943 года, а существовавший в военной разведке информационно-аналитический отдел выполнял несколько иные задачи.
В определении перспектив нападения Германии на Советский Союз весьма болезненно сказались непрофессионализм и амбициозность вновь назначенного руководителя берлинской резидентуры внешней разведки А. 3. Кобулова (“Захар”). Он не имел разведывательного опыта, зато пользовался в разведке особым статусом благодаря своему брату, приближенному Берия, заместителю наркома госбезопасности Б. 3. Кобулову, и попал на столь ответственный участок по его протекции. “Захар” был совершенно не готов возглавить загранточку, но все попытки Центра направить его работу воспринимал крайне болезненно, часто напрямую работая с руководством наркомата. В августе 1940 года резидент лично завербовал журналиста латвийской газеты “Бриве Земе” Ореста Берлинкса, причем сделал это спустя всего лишь десять дней после знакомства с ним, без соответствующей разработки, проверки и вопреки элементарным правилам вербовочной работы. Центр категорически возражал против столь скоропалительного решения, однако Кобулов напрямую обратился к брату, и в списке источников НКГБ появился новый агент “Лицеист”, которому предстояло сыграть заметную роль в определении сроков германской агрессии против СССР. По убеждению резидента, основой для вербовки источника являлось его лояльное отношение к установлению советской власти в Латвии и финансовые затруднения, однако произведенная Центром даже поверхностная параллельная проверка Берлинкса показала, что этот человек вовсе не симпатизирует СССР, а настроен активно прогермански и антисоветски. Тем не менее, резидент проигнорировал очевидные факты и активно включил агента в работу, выплачивая ему ежемесячно вначале 300, а затем 500 марок. В руководстве внешней разведки поступавшие от Берлинкса сведения постоянно оценивались отрицательно, Кобулову сообщали, что “информация “Лицеиста” содержит много воды и совсем мало фактов. Кроме того, информация содержит много неточностей, противоречивых и сомнительных данных, а также изобилует общими местами. “Лицеист” черпает свою информацию у лиц, предназначенных германским государственным аппаратом для “питания” прессы”[361]. Однако справиться с влиятельным резидентом, имевшим возможность напрямую направлять свои материалы заместителю наркома, удавалось далеко не всегда. В эйфории от собственных успехов в новой для него зарубежной агентурно-оперативной работе Кобулов не реагировал на предупреждения и безоговорочно верил своему источнику, полагая все предупреждения Центра интригами завистников. А “Лицеист” поставлял все новую информацию, исходившую из самых высоких источников в рейхе. 25 мая 1941 года он сообщил, что Гитлер придвинул войска к границе с СССР якобы в ответ на аналогичные передислокации Красной Армии и рассчитывает, что “Сталин станет в этой связи более сговорчивым и прекратит всякие интриги против Германии, а главное, даст побольше товаров, особенно нефти”[362].
А. 3. Кобулов
Непрофессионализм редко приводит к положительным результатам, не стал исключением и данный случай. После первого же контакта с Кобуловым Берлинке немедленно обратился к немцам, был завербован ими под псевдонимом “Петер” и использовался для проведения дезинформации на высоком уровне. Достаточно сказать, что подлежащие передаче материалы готовились специалистами германского МИД по личным указаниям Риббентропа и с санкции самого Гитлера. Немцы активно и старательно дезинформировали Кобулова, причем придавали этой операции особое значение, поскольку “Захар” сообщил Берлинксу, что отправляет его сведения непосредственно “на самый верх”, лично Сталину и Молотову. Лейтмотивом дезинформации являлось прежде всего внушение советской стороне, что перемещение вермахта к ее границам производится исключительно в ответ на возникшую советскую угрозу. Кроме того, не менее важно было донести до Москвы мысль, что нападение Германии, если таковое вообще состоится, не произойдет внезапно, ему будут предшествовать попытки Берлина добиться своих целей путем переговоров, шантажа, предъявления ультиматума и даже возможной оккупации отдельных частей Советского Союза. К сожалению, эта теория хорошо соотносилась с поступавшей от других источников дезинформацией и сыграла крайне негативную роль.
5 мая 1941 года связь Кобулова с “Лицеистом” оборвалась, и дальнейшая его судьба, равно как и сам факт работы латыша на немцев оставались для советской разведки неизвестными на протяжении всей войны. Истина выяснилась в 1947 году, когда работник контрразведывательного подразделения берлинского отделения гестапо Зигфрид Мюллер на допросе дал показания, раскрывающие истинную роль агента-двойника “Петера” — “Лицеиста”. Его попытались разыскать для примерного наказания, однако сумели найти только архивные материалы, но не самого Берлинкса. Выяснилось, что вполне заслуженной благодарности от немцев он не дождался. Когда после начала войны Гитлер обнаружил в его материалах утверждение Кобулова, что СССР вовсе не намерен нападать на Германию, то в гневе наложил на них резолюцию: “Лгун” и приказал арестовать журналиста. Руководству германской разведки едва удалось отстоять своего агента и для безопасности отправить его в Швецию, где следы бывшего “Лицеиста”, к счастью для него, окончательно затерялись.
Кроме дезинформационной работы, немцы, естественно, серьезно готовились к “Барбароссе” и по другим линиям разведки. Советская контрразведка сразу ощутила усиление агентурной работы СД и особенно абвера, но не зафиксировала факт создания в местечке Сулеювеке близ Варшавы специализированного разведывательного штаба “Валли I” по координации оперативной работы против СССР под руководством опытного разведчика майора Германа Вильгельма Бауна. Несколько позже немцы создали аналогичные штабы по руководству диверсионной и контрразведывательной работой “Валли II” и “Валли III”, а затем объединили их в один общий штаб “Валли”, который возглавил сотрудник Абт-Ш подполковник Хайнц Шмальшлегер. Одновременно на Советский Союз были сориентированы абверштелле в Кенигсберге, Бреслау, Вене, Данциге и Позене, а также абвернебенштелле в Кракове. Активизация разведывательной и контрразведывательной работы завершилась созданием так называемых абвергрупп и распределением их по воинским частям и соединениям. Все организационные мероприятия абвера остались для советской разведки и контрразведки незамеченными. Более того, сама структура германских спецслужб была крайне мало известна в периферийных органах советской контрразведки. В это трудно поверить, но в воспоминаниях бывшего военного контрразведчика генерал-майора В. А. Белоусова содержится поразительное описание новых для себя фактов, в июне 1941 года установленных начальником контрразведки дислоцировавшегося в Украине механизированного корпуса батальонным комиссаром С. М. Сенько: “Задержанный все время упирал на то, что он является сотрудником немецкой разведывательной службы — абвера. Об этой службе Сенько слышал, но еще не знал, что она занимает место в системе разведывательных и контрразведывательных органов Германии, ведущих подрывную деятельность против СССР и его Красной Армии. Поэтому против слова “абвер” он вывел жирный вопросительный знак”[363]. Так были информированы о своем непосредственном противнике военные контрразведчики, больше занимавшиеся надзором за благонадежностью войск, чем непосредственной борьбой с вражеским шпионажем. Например, директива Особого отдела ГУГБ НКВД СССР от 7 сентября 1940 года предусматривала систему отчетности в виде внеочередных донесений и докладных записок и специальных сообщений по особо важным вопросам. Как ни странно, в перечень тем для внеочередных донесений шпионаж не был внесен. Исчерпывающий список включал случаи измены Родине, дезертирства, нарушения государственной границы самолетами, террористические, диверсионные и вредительские акты, все случаи аварий и катастроф самолетов, массовые отравления и инфекционные заболевания личного состава, а также случаи хищения или утери мобилизационных и шифровальных документов. Контрразведывательные вопросы не были удостоены подобного приоритета. Как следствие, все предвоенные инструкции и материалы системы особых отделов содержали общий термин “германская разведка”, без конкретизации ее структуры и функций. Эти знания были получены уже в ходе боевых действий.
Тем временем, несмотря на все сомнения относительно сроков начала войны, в РУ и НКВД/НКГБ прекрасно осознавали ее конечную неизбежность и поэтому предприняли определенные, хотя и запоздалые меры для обеспечения устойчивости работы разведки и контрразведки в таких условиях. В первой половине 1941 года контрразведчиков начали активно обучать немецкому языку, а в марте в 1941 года в НКГБ началось составление единого мобилизационного плана, составными элементами которого являлись “пополнение агентурно-осведомительного аппарата на случай войны; взятие на учет агентов и осведомителей, убывающих по мобилизации в армию; регистрация лиц, проходящих по делам оперативного учета; активизация разработок иностранцев, подозреваемых в шпионской и другой подрывной деятельности; организация агентурно-оперативной работы на призывных пунктах в мобилизационный период; очистка пограничных районов, оборонительных и важных промышленных объектов от враждебных элементов и усиление режима их охраны”[364]. Транспортные органы приступили к формированию главных дорожно-транспортных групп на пограничных участках железных дорог и созданию опергрупп на наиболее важных объектах железнодорожного транспорта. Особые отделы занялись созданием агентурно-осведомительного аппарата, предназначенного для потребностей военного времени, организацией оперативной работы среди военнопленных, перебежчиков и интернированных лиц, а также среди гражданского населения на территории, которая могла подвергнуться оккупации. Следует отметить, что завершить даже не осуществление перечисленных мероприятий, а только их планирование предполагалось к 20 июля 1941 года, и этот малоизвестный факт серьезно подрывает аргументы сторонников версии о подготовки Сталиным превентивного удара по Германии, якобы назначенного на 6 июля. Однако на этот счет существуют и иные данные. Официально мобилизационная работа была начата на основании приказа по наркомату № 00148 лишь 26 апреля 1941 года[365], зато закончить ее следовало в месячный срок, то есть к июлю мобилизация была бы уже давно закончена. В данный момент сложно сказать, какая из версий более верна, и не явилась ли первая из них пропагандистской акцией, рассчитанной на личный состав госбезопасности.
Внешняя разведка начала аналогичную подготовку после подписания Судоплатовым директивы от 18 апреля 1941 года об активизации работы агентурной сети и линий связи и приведении их в соответствие с условиями военного времени. Это продолжало линию на усиление инфраструктуры разведки в период конца 1939–1940 года, выразившееся в открытии 40 новых закордонных резидентур с общим штатом в 242 сотрудника.
Военные раньше чекистов занялись организацией перевода линий связи с дипломатических каналов на подпольные радиостанции, хотя и заметно задержались с нелегальной переправкой передатчиков и направлением в резидентуры радистов. Нельзя сказать, что руководство РУ игнорировало подготовку к назревавшей войне. В период с 23 января по 22 февраля 1941 года прошли сборы начальников разведотделов штабов военных округов и отдельных армий по вопросу отработки организационной деятельности в военное время. Согласно директиве начальника разведки от 24 февраля 1941 года, с 10 мая их оперативные пункты приводились в мобилизационную готовность. В мае 1941 года начальник генерального штаба генерал армии Жуков утвердил план мероприятий по созданию в приграничных военных округах запасов оружия, боеприпасов и военного имущества иностранных образцов, подрывных средств, организации запасной агентурной сети на основных объектах или вблизи них с соответствующей системой связи на территории глубиной 100–150 километров от границы. Первоначально рассматривался вопрос о проведении этих мер в 400-километровой зоне, однако впоследствии было решено, что вероятность отступления Красной Армии на такие рубежи полностью отсутствует, и в подписанных документах появились уменьшенные значения. В ночь на 22 июня в РУ ГШ КА проводилось штабное учение по вопросам организации разведки при возможном нападении Германии. Наступившее утро превратило учения в реальность.
Однако еще в течение часа с небольшим было не вполне понятно, началась ли полномасштабная война, или Германия ограничится локальными действиями. Не в последнюю очередь это происходило по причине нарушения коммуникации немецкими диверсантами, в ночь на 22 июня 1941 года успешно уничтожившими значительное количество узлов связи Красной Армии. Все сомнения развеяла полученная нота германского МИД советскому правительству, в которой выдвигался целый ряд частично справедливых, частично надуманных обвинений.
Немцы констатировали, что, несмотря на разницу в идеологии, после заключения пакта о ненападении от 23 августа 1939 года и договора о дружбе и границах от 28 сентября 1939 года, “правительство рейха…осуществило принципиальные изменения своей политики по отношению к Советскому Союзу. Германское правительство искренне придерживалось буквы и духа договоров, подписанных с Советским Союзом.
Естественно, правительство рейха таким образом имело право рассчитывать, что отношение Советского Союза к германскому рейху будет таким же…
К сожалению, скоро стало очевидным, что германское правительство ошиблось в своих предположениях”[366].
Далее немцы конкретизировали свои претензии. Они обвиняли СССР в активизации подрывной антигерманской деятельности Коминтерна, в том числе и в дружественных Берлину или нейтральных государствах и на занятых германскими войсками территориях Европы. Обращалось внимание на роль советских представительств, являвшихся центрами организации диверсий и шпионажа, в том числе с применением радиотехнических средств. Указывалось, что против, как минимум, 16 немецких судов были проведены диверсионные акции. Меморандум констатировал: “Все свидетельства неопровержимо доказывают, что Советская Россия проводила против Германии широкомасштабные подрывные действия в политической, экономической и военной сферах, акты саботажа, террора и шпионажа в ходе приготовлений к войне”[367]. МИД Германии обвинял СССР в проведении аналогичных действий и враждебной пропаганды в Румынии, Югославии, Словакии, Финляндии, Венгрии, Франции, Бельгии и Голландии. Немцы утверждали, что в Белграде был обнаружен некий подлинный советский документ, где говорилось: “СССР будет выжидать вплоть до возникновения подходящего момента. Государства оси еще больше распылили свои силы, и СССР нанесет внезапный удар по Германии”[368]. Кстати, факт захвата некоторого количества советских документов при оккупации Югославии являлся чистой правдой, хотя соответствие действительности приведенной цитаты вызывает серьезные и обоснованные сомнения.
Во внешнеполитической области к деятельности Советского Союза у немцев было еще больше претензий. В 1939 году “правительство Советской России заявило… что оно не намерено оккупировать, большевизировать или аннексировать никакие государства, расположенные в его сфере интересов, за исключением территорий бывшего Польского государства, которые в то время пребывали в состоянии распада.
В действительности, однако, как показал ход событий, политика Советского Союза на протяжении всего периода была исключительно направлена на одну цель, а именно, на распространение военной мощи Москвы всюду, где появлялась такая возможность в пространстве от Ледовитого океана до Черного моря, и на распространение большевизма в Европе”[369]. В этой связи перечислялись территориальные приобретения СССР за пределами Польши: Прибалтика, часть Финляндии, Бессарабия и Северная Буковина. Обращалось внимание на то, что СССР занял всю Литву, в том числе и ту ее часть, которая, согласно упомянутым договорам, относилась к германской сфере влияния. Упоминалось и то, что после присоединения Прибалтийских государств их экономические соглашения с Берлином были расторгнуты в одностороннем порядке, хотя те же договоры специально оговаривали их сохранение. Немцы отметили также, что присоединенная к Советскому Союзу Северная Буковина в прошлом никогда не принадлежала России, а являлась частью Австро-Венгрии. Указывалось, что, вопреки договоренностям, Красная Армия заняла все новые территории и создала на них плацдармы для продвижения на Запад, причем СССР заявил, что его территориальные притязания на Балканах все еще не полностью удовлетворены, не конкретизируя, какие именно. После этого на переговорах в Москве и Берлине Молотов выдвинул дополнительные требования заключения с Болгарией договора о взаимопомощи по образцу прибалтийских, с Турцией — для создания базы сухопутных войск и военно-морского флота на Босфоре и в Дарданеллах и отказа Германии от Финляндии.
До этого момента меморандум излагал факты, в общем, справедливо, однако далее немцы начали искажать их и представили переброску своих сил в Румынию и Болгарию как контрмеру против массированной высадки английских войск в Греции. Берлин обоснованно отмечал усиление концентрации частей и соединений Красной Армии по всей западной границе СССР, однако тут же лицемерно утверждал, что “никакие предпринятые германской стороной военные меры не могли оправдать таких действий со стороны СССР. И именно такие действия со стороны Советского Союза вынудили германские вооруженные силы принять контрмеры”[370]. В итоговой части ноты правительство рейха заявляло: “Вопреки всем принятым на себя обязательствам и в полном противоречии со своими торжественными заявлениями, Советское правительство действовало против Германии, а именно:
1. Не только продолжало, но с началом войны активизировало подрывные действия против Германии и Европы.
2. В постоянно возрастающей степени усиливало враждебность своей внешней политики по отношению к Германии.
3. Сосредоточивало все свои вооруженные силы на германской границе в готовности к действиям.
Советское правительство таким образом нарушило договоры и разрушило соглашения с Германией. Ненависть большевистской Москвы к национал-социализму оказалась сильнее ее политической мудрости. Большевизм выступает против национал-социализма в смертельной ненависти. Большевистская Москва собирается предательски ударить в спину национал-социалистической Германии, ведущей борьбу за свое существование.
Германия не собирается оставаться бездеятельной перед лицом серьезной угрозы ее восточным границам. Поэтому фюрер приказал германским вооруженным силам противопоставить этой угрозе всю мощь, имеющуюся в их распоряжении.
В предстоящей борьбе германский народ полностью отдает себе отчет, что он призван не только защитить свою родную землю, но и спасти весь цивилизованный мир от смертельной опасности большевизма и расчистить путь для подлинного социального прогресса в Европе”[371].
Этот меморандум был предпоследним в числе официальных документов, направленных рейхом Советскому Союзу. Следующим и последним стал подписанный в мае 1945 года Акт о безоговорочной капитуляции всех вооруженных сил Германии.