1. ВНЕШНЯЯ РАЗВЕДКА
На протяжении 1920-х и 1930-х годов оперативная обстановка в Соединенных Штатах Америки разительно отличалась от европейской и азиатской. Основными причинами этого являлись значительная географическая удаленность страны от “горячих точек” планеты, а также несоответствие между ее экономической мощью и зачаточным состоянием спецслужб, совершенно не соответствовавшим статусу великой державы.
После Первой мировой войны США вырвались в группу лидеров, из должника превратились в кредитора и стали всемирным финансовым центром, уверенно заняв ведущее место в мировой экономике и все более настойчиво пытаясь соответствовать ему также и в политике. Однако до конца 1920-х годов влияние страны на европейский процесс оставалось совершенно ничтожным, а ее основные политические интересы концентрировались в бассейне Тихого океана, предопределив изначальное дипломатическое и разведывательное соперничество с Японией. Европейские правительства и их секретные службы в Западном полушарии были в основном заняты попытками привлечения на свою сторону столь могущественной в экономическом отношении державы, а также вели там научно-техническую разведку, пытаясь получить доступ к секретам американской техники и технологии.
Всему этому вяло пытались противостоять послевоенные разведывательные и контрразведывательные структуры США, однако они были крайне слабы и даже отдаленно не напоминали мощные оперативные органы, которыми еще совсем недавно располагало государство. Как это ни парадоксально, но вместе с армией Соединенные Штаты фактически демобилизовали и распустили свои спецслужбы, почти возвратив к их предвоенному состоянию.
До начала 1940-х годов политической разведки в США не существовало, а ее задачи периодически возлагались на образованный в 1885 году в подчинении у генерал-адъютанта армии Отдел военной разведки (МИД). С 1889 года он начал получать информацию от сети аккредитованных в иностранных столицах военных атташе, а после создания в 1903 году штаба армии (сухопутных войск) вошел в него в качестве 2-го отдела (G-2). В 1908 году МИД слили с отделом G-З (военное планирование и обучение), а в 1917 году разведка в статусе соответствующей секции вошла в отдел военных учебных заведений. Это повлекло за собой буквально катастрофические последствия, но не продлилось долго, и 26 августа 1918 года МИД вновь обрел самостоятельность в рамках штаба армии. Определялось, что Отдел военной разведки “должен осуществлять наблюдение и руководство военной разведкой, как позитивной, так и негативной, и возглавляться офицером, именуемым директором военной разведки, который является помощником начальника штаба. Он же является старшим военным цензором. Обязанности отдела состоят в ежедневном контроле за военной обстановкой, экономической ситуацией и в выполнении других поставленных начальником штаба задач, а также в сборе, сопоставлении и рассылке данных военной разведки”[397]. Процитированный документ несколько опережал события. Восстановление МИД, несмотря на его декларированные задачи, в первую очередь было предпринято ввиду необходимости создания структуры по обучению кадров разведки, а вся практическая работа в рассматриваемый период велась разведорганами Американских экспедиционных сил (АЕФ) в Европе.
Первоначально в штате созданной в начале 1917 года, еще до высадки экспедиционных сил в Европе, Радиоразведывательной подсекции (РИС) АЕФ состоял из 3 человек, включая ее начальника лейтенанта Чарльза X. Матца. К концу войны он вырос крайне незначительно и насчитывал все тех же 3 офицеров и 8 рядовых. Зато войсковые разведывательные органы получили в АЕФ значительное развитие. В отличие от штабной структуры, они кодировались буквой “С” и начинались от уровня батальона, в котором присутствовал офицер разведки. В его подчинении находилась разведгруппа в составе 1 офицера и 28 рядовых, в том числе 15 разведчиков, 11 наблюдателей и 2 снайперов. В полку офицеру разведки подчинялись 8 наблюдателей, а в бригадах разведывательных органов не было вообще. Зато в дивизии действовала разведывательная секция в составе начальника, его заместителя по тактической разведке, офицера-переводчика, офицера-топографа и многочисленного вспомогательного персонала. На этом уровне информация поступала также и от воздушных наблюдателей на аэростатах, проходя по каналам связи артиллерийских дивизионов. Аэростаты оказались крайне неэкономным средством разведки. Один аппарат обслуживала целая рота штатной численностью в 178 человек, включая расчеты четырех зенитных пулеметов, а продолжительность его жизни в бою в среднем равнялась 15 минутам. Аэростаты сбивались столь часто, что их экипажи получили парашюты задолго до снабжения ими летчиков.
Согласно уставам, дивизионная разведка велась на глубину до двух миль, а фактически — значительно дальше, иногда до 5 миль. Именно этой величиной была ограничена зона ответственности корпусных разведорганов, которым подчинялись эскадрильи разведывательной авиации, группы звуковой и визуальной разведки, проходившие, однако, по штату артиллерии. Армия имела существенно более многочисленную разведывательную авиацию, в том числе ночную, топографический батальон и секцию радиоразведки. Венчала эту пирамиду располагавшееся в Сен-Шамоне Отделение военной разведки АЕФ (G-2). Его структура была весьма разветвленной и достаточно полно учитывала потребности экспедиционных войск в обеспечении информацией и в контрразведывательном обслуживании:
— Секция G-2A (информационная):
— подсекция G-2A1 — боевые расписания и стратегическая разведка;
— подсекция G-2A2 — переводы и техническая разведка;
— подсекция G-2A3 — карты обстановки и воздушная разведка;
— подсекция G-2A4 — отчеты и изучение ТВД;
— подсекция G-2A5 — цели для артиллерии;
— подсекция G-2A6 — радиоразведка и почтовые голуби;
— подсекция G-2A7 — рассылка информации и ведение журнала боевых действий;
— Секция G-2B (секретная служба):
— подсекция G-2B1 — контрразведывательная политика и расследование зверств;
— подсекция G-2B2 — рассылка информации от секретных источников и контроль за разведывательными фондами, непредвиденные ситуации;
— подсекция G-2B3 — картотека подозреваемых, контроль над гражданским населением, контрразведывательные операции;
— Секция G-2C (топографическая);
— Секция G-2D (цензура):
— подсекция G-2D1 — связи с общественностью и цензура прессы;
— подсекция G-2D2 — цензурные правила, почтовая и телеграфная цензура;
— подсекция G-2D3 — цензура фотоснимков, кинолент и посетителей;
— Секция G-2E (разведывательные подразделения).
Аегко понять, что такая мощная и авторитетная структура значительно превосходила влияние вашингтонского центрального аппарата и фактически затмевала его. К концу войны МИД насчитывал 282 офицера, 29 сержантов и 948 гражданских служащих, заметно уступая контингенту в Европе[398]. На этом фоне развилось неизбежное соперничество “европейских” разведчиков с “американскими”, причем первые явно доминировали. В Вашингтоне такую ситуацию терпели, понимая, что войска пребывают за океаном не вечно, и что рано или поздно в процессе их сокращения будет практически ликвидировано и Разведывательное отделение АЕФ. Однако в экспедиционных войсках тоже понимали это и вышли с предложением к командованию организовать послевоенную разведку армии США на базе именно их разведорганов. Эта идея была отвергнута, в первую очередь по бюджетным соображениям. Если в конце войны разведка располагала бюджетом в 2,5 миллиона долларов, то в 1920 году он составлял всего лишь 400 тысяч долларов[399], ее штат был не только не расширен, но, наоборот, существенно сокращен. В августе 1919 года численность МИД уменьшилась до 88 офицеров и 143 вольнонаемных лиц[400]. Частичной компенсацией описанной плачевной ситуации явилось создание отдельного резерва офицеров военной разведки, решение о котором вступило в силу 4 августа 1921 года. На протяжении последующих 20 лет в нем числилось в среднем по 635 офицеров.
За время войны разведка успела проверить себя в боевых условиях и выработала ряд адекватных концепций. Одной из них являлось осознание важности военной контрразведки, проводившейся под эгидой Негативного сектора МИД. В сентябре 1918 года это подразделение существенно расширило сферу своей деятельности и взяло под свой контроль контрразведывательные операции военных атташе Соединенных Штатов в различных государствах мира. Справедливости ради следует отметить, что важность данного шага была преимущественно теоретической, поскольку число таких операций можно было пересчитать по пальцам одной руки. Существенно более значимым актом явилась организация совместно с госдепартаментом системы паспортного контроля на границе США. Тогда же разведка взяла на себя контроль над военной цензурой, создав для этого секцию МИ-10. Ранее эта деятельность считалась прерогативой независимого сектора генштаба, а ее передача в контрразведку натолкнулась на немалое сопротивление из-за традиционно ревнивого отношения американцев к защите своей свободы слова. Эта же секция в качестве дополнительной задачи боролась со взяточничеством и мошенничеством в армии.
Разведка постепенно переходила к мирному режиму работы. В 1921 году вновь назначенный начальником штаба армии генерал Джон Першинг решил реорганизовать его и сохранить пять отделов: кадров, разведывательный, оперативный и учебный, снабжения, военного планирования. Однако конгресс Соединенных Штатов, не возражая против этого в принципе, разрешил иметь в штате этих пята подразделений лишь четырех бригадных генералов. В результате последовавшей буквально дикой конкуренции в период с 1922 по 1929 годы из семи директоров военной разведки бригадными генералами были только двое. Постепенно разведчики становились в американской армии офицерами второго сорта. Особенно ярко отношение к разведывательной службе проявилось в организации работы института военных атташе. Если в других государствах он был важнейшим элементом разведывательного сообщества, то военные дипломаты Соединенных Штатов выполняли преимущественно декоративные функции. Вплоть до вступления США в войну в декабре 1941 года аккредитованные в Берлине, Токио и Риме военные атташе были обязаны отчитываться о своей работе перед разведкой, однако лишь немногие из них осознавали, что разведывательная деятельность является требующей особого подхода и совершенно специфической военной специальностью. Перед отъездом в страну пребывания они не получали базовую специальную подготовку, за исключением основ шифровального дела и финансов, и отдача от их работы была соответственной. Немаловажным фактором являлось и то, что в межвоенный период МИД считался “сиротским” подразделением штаба, поэтому служба в разведке считалась непрестижной и рассматривалась как краткий и досадный перерыв в основной военной карьере, не дававший выслуги лет на командных должностях для получения очередного звания. Естественно, что озабоченные продвижением по службе перспективные офицеры всеми силами пытались избежать направления туда, что значительно уменьшало приток способных людей. Последствия подобной кадровой ситуации оказались весьма неблагоприятны. Хотя атташе и отрабатывали иногда некоторые конкретные узкие вопросы, например, по характеристикам немецких 105-мм орудий, но более широкий взгляд на проблему оставался для них недоступным. Достаточно часто их предположения, особенно по политическим проблемам, весьма далеко отрывались от реальности. Например, в 1934 году военный атташе в Берлине вполне серьезно прогнозировал скорую реставрацию германской монархии под руководством фельдмаршала Аюдендорфа. В целом, институт американских военных и военно-морских атташе оказался абсолютно не соответствующим своему назначению и слабейшим элементом разведывательного сообщества США. Эта ситуация была особенно опасна тем, что, за исключением радиоразведки, в межвоенный период атташе являлись основным средством сбора информации об иностранных государствах и их вооруженных силах. Однако уровень их работы зачастую просто удручал. Впоследствии генерал Джордж Маршалл вспоминал, что полученные по этому каналу разведывательные данные “были немногим больше, чем то, что военные атташе… могли выяснить за ужином или, в какой-то степени, за чашками кофе”[401].
Следует отметить, что, несмотря на сокращение штатов, внутренняя структура разведки оставалась довольно разветвленной, хотя многие подразделения насчитывали буквально по несколько сотрудников. Впрочем, состав американской делегации на Парижской мирной конференции, включавшей 20 офицеров-разведчиков, 60 контрразведчиков и криптоаналитика, показал, что президент по-прежнему полагает свою спецслужбу важнейшим институтом.
В рассматриваемый период военная разведка состояла из Административного, Позитивного и Негативного отделений. Два последних наименования происходили от принятого в Соединенных Штатах разделения разведки на “позитивную” и “негативную”, причем под первой подразумевали добывание информации в интересах политического руководства и вооруженных сил, а под второй — получение сведений о структуре, функциях и деятельности разведывательных служб противника для борьбы с ними. Внутри отделений существовали секции, имевшие собственные наименования. В начале 1920-х годов к Административному отделению относилась только Административная секция МИ-1, включавшая корпус военных переводчиков и военную полицию. Наиболее важным считалось Позитивное отделение, в состав которого входили:
— Информационная секция МИ-2;
— Секция сбора информации МИ-5;
— Секция переводов МИ-6;
— Секция кодов и шифров МИ-8.
Основными секциями считались МИ-2 и МИ-5. Согласно действовавшим документам, Информационная секция МИ-2 предназначалась для получения ответа на вопросы “Какова обстановка сейчас?” и “Какова она будет завтра?”[402], а Секция сбора информации МИ-5 анализировала поступавшие от различных источников сведения и организовывала работу военных атташе. Некоторые секции имели собственную внутреннюю структуру, например, МИ-8 состояла из Бюро стенографии, Бюро секретных чернил, Бюро инструкций по применению кодов, Бюро составления кодов и Бюро связи. Одно из подразделений МИ-8, именуемое Секцией инструкций для тактической разведки, носило самостоятельное обозначение МИ-9. В дальнейшем это обозначение перешло к Секции монографий и справочников Географического отделения разведки, включавшего также картографическую секцию МИ-7.
Негативное отделение ведало вопросами контрразведки и безопасности и включало:
— Секцию армии МИ-3;
— Секцию иностранного влияния МИ-4;
— Секцию новостей МИ-10 (перехват радиовещания станций вероятного противника, анализ прессы и цензура);
— Секцию путешественников МИ-11;
— Секцию мошенничеств МИ-13 (борьба с различного рода злоупотреблениями и мошенничествами в относившихся к армии сферах).
К 1934 году вследствие давних проблем с бюджетным финансированием, в результате которых всегда страдали именно разведчики, численность МИД вновь сократилась. Теперь его штат насчитывал 20 офицеров и 50 гражданских служащих.
Со второй половины 1930-х годов началось медленное, но неуклонное развитие военной разведки США, не сопровождаемое, однако, повышением ее эффективности. Вопреки обычно бытующему мнению, слабость разведывательных служб Соединенных Штатов заключалась вовсе не в малочисленности, а в принципиально ошибочном подходе к организации деятельности. Безусловно, штаты оперативных подразделений были меньшими, чем это требовалось, но после 1937 года отнюдь не символическими. Например, в 1938 году центральный аппарат военной разведки насчитывал 191 сотрудника, в 1939 — 220, в 1940 — 362, а накануне нападения Японии осенью 1941 года — 1095[403], что для рассматриваемого периода было совсем не так мало. В межвоенный период на эффективности спецслужб США особенно негативно сказывалось отсутствие аналитических подразделений. Концепция видов вооруженных сил не предусматривала ведение стратегической разведки для обеспечения президента страны информацией, а должна была лишь обслуживать собственные ведомственные интересы, но даже с этой задачей органы военной разведки не справились. Политической разведывательной службы в США тоже не существовало, и хотя Отдел исследований и анализа (РА) государственного департамента выполнял некоторые ее задачи, они являлись не оперативными, а исключительно информационными. Отсутствовал также какой-либо орган, координировавший работу существовавших в этот период Отдела военной разведки штаба армии (МИД) и Бюро военно-морской разведки (ОНИ), а также военных и военно-морских атташе и служб криптографии и радиоразведки, представлявших собой наиболее успешно действовавшую ветвь спецслужб США. В правительственных и военных кругах роль и место тайных операций совершенно недооценивались, а иногда и вовсе понимались абсолютно превратно. Так, один из командующих флотом на вопрос о постановке разведки в его соединении ответил, что таковая ему не требуется ввиду отсутствия на кораблях коммунистов. Некоторые историки приводят этот эпизод в качестве анекдота, свидетельствующего о недомыслии ограниченного адмирала, однако это не вполне соответствует истине, поскольку с 1931 года руководимая капитаном 1-го ранга Хэйном Эллисом морская разведка действительно начала осуществлять наблюдение за коммунистами, пацифистами, левыми студентами и профессиональными союзами.
Зато организационная структура военной разведки не вызывала особых нареканий. Ее центральный аппарат представлял собой ряд подразделений:
— Административное отделение:
— секция финансов;
— секция кадров;
— регистрационная секция;
— секция координации работы;
— секция переводов;
— секция военных атташе и внешних связей (атташе подчинялись Административному отделению лишь в организационном отношении, а добываемая ими информация поступала в Разведывательное отделение);
— Разведывательное отделение (Основное отделение разведки. Обращает на себя внимание отсутствие подразделений, специализированных исключительно по Японии, Советскому Союзу и Германии):
— секция Балкан и Ближнего Востока;
— секция Британской империи;
— секция Центральной Европы;
— секция Восточной Европы;
— секция Дальнего Востока;
— секция Латинской Америки;
— секция Западной Европы;
— секция военно-воздушных сил
— Отделение боевых составов (создано перед войной);
— секция ситуаций;
— секция рассылки разведывательной информации;
— секция полевого персонала (анализинформации, поступающейотсотрудниковМИД,
в том числе военных атташе);
— группа координации работы собственных секций;
— Отделение контрразведки:
— секция внутренней разведки;
— секция расследований;
— секция разведки на заводах (безопасность военных предприятий);
— Отделение планирования и обучения;
— Отделение цензуры, 5 декабря 1941 года переименованное в Отделение военной информации.
Помимо перечисленных подразделений, непосредственно директору военной разведки, бывшему военному атташе в Великобритании бригадному генералу Шерману Майлсу подчинялась занимавшаяся подрывной пропагандой Группа специального изучения. За пределами Вашингтона МИД располагал отделениями в Нью-Йорке, Новом Орлеане и Сан-Франциско. Военные атташе Соединенных Штатов были аккредитованы в 50 столицах, а их аппарат насчитывал 136 человек. Структура управления являлась достаточно разветвленной и неплохо продуманной, однако вследствие перечисленных причин она отнюдь не обеспечивала получение военным командованием достоверной и полной информации.
Довольно сложный, хотя и недолгий путь прошла тесно связанная с МИД военно-воздушная разведка. Ее истоки восходят еще к гражданской войне Севера и Юга, в которой принимала участие аэростатная служба. Она имела на вооружении 7 аэростатов наблюдения, на которых могли подниматься 8 обученных аэронавтов, и была распущена в 1863 году. Вновь воздушная разведка потребовалась Соединенным Штатам Америки во время войны с Испанией, в ходе которой единственный на Кубе аэростат с двумя наблюдателями совершил два подъема. Второе подразделение воздушной разведки проходило подготовку в Тампе, Флорида, но ввиду окончания боевых действий было расформировано.
После создания в 1907 году авиационного подразделения в составе войск связи армии США и выводе его оттуда в 1913 году военная разведка, казалось бы, должна была заинтересоваться появлением нового средства осуществления своих задач. Тем не менее, этого не произошло ни в самих США, ни в составе экспедиционных сил на европейском ТВД. Зато армейская разведка взяла на себя вторую группу задач воздушной разведки — сбор, оценку, обработку и рассылку сведений о военной авиации противника, для чего в марте 1918 года сформировала в своем составе 7-ю подсекцию (по системе штабных обозначений G-2-A-7) во главе с лейтенантом Прентисом М. Терри. Позднее его сменил майор С. Ф. Томпсон. В G-2-A-7 имелось пять подразделений:
— Секция допросов пленных;
— Секция боевых расписаний ВВС;
— Секция целей для бомбометания;
— Техническая секция (вопросы конструирования, производства и технического обслуживания самолетов противника);
— Секция активности ВВС противника (стратегия и тактика, обучение, эффективность операций собственной авиации).
Несмотря на внешне впечатляющую организационную структуру, ее штатное обеспечение было минимальным. В прототипе будущей разведки военно-воздушных сил служили всего 7 офицеров и 16 рядовых, что, естественно, не позволяло им эффективно выполнять возложенные на них задачи в полном объеме.
Подсекцией G-2-A-7 дело не ограничилось. Вплоть до начала 1930-х годов в Соединенных Штатах доминировала теория, согласно которой авиационная разведка являлась предметом собственной заботы летчиков и к общей военной разведке имела весьма отдаленное отношение. МИД соглашался получать от Службы авиации информацию, однако был убежден, что профессиональные летчики лучше справятся с собственными разведывательными задачами, чем специально обученные армейские офицеры генерального штаба. Военная разведка соглашалась оставить за собой лишь проведение допросов военнопленных и осуществление воздушного наблюдения, а от все остального попыталась избавиться как от несвойственных ей задач. Авиаторы особо не протестовали, поскольку тоже предпочитали видеть в своих частях на разведывательных должностях летчиков, а не генштабистов. Поэтому в составе Службы авиации приказом № 21 от 13 августа 1917 года была сформирована состоявшая из двух офицеров Информационная секция (ИСАС), формально дублирующая задачи G-2-A-7. Некоторое противоречие в датах не должно настораживать. Хотя подсекция МИД формально возникла позже ИСАС, это касалось только даты включения ее в организационно-штатную структуру и бюджет военной разведки. По убеждению руководства авиации, создание нового разведоргана позволяло ускорить процесс прохождения разведывательной информации к ее адресатам. Возможно, именно так в действительности и обстояло дело, но в первую очередь это происходило не из-за хорошей организации работы буквально символического по численности центрального аппарата, а благодаря введению в авиационных частях должностей офицеров по сбору и рассылке военной информации. Уже в конце сентября ИСАС была реорганизована в Информационный отдел, отвечавший за “сбор, подготовку и рассылку информации, представляющей интерес для Корпуса авиации, связь с Разведывательной секцией Генерального штаба Американских экспедиционных сил; организация и надзор за авиационными офицерами по информации, прикомандированными к частям авиации”[404]. ИСАС состояла из шести подразделений:
— статистики;
— библиотечного;
— общей информации;
— издательского и исследовательского;
— производственного;
— исторического.
Штат секции за короткое время вырос до 10 офицеров, 30 рядовых и 3 гражданских служащих.
Авиационной разведкой в США занимались и другие структуры. В декабре 1917 года капитан Эрнст Л. Джоунс создал в Париже в составе возглавляемой им Учебной авиационной секции разведывательное подразделение авиации АЕФ, вскоре официально названное Разведывательным отделением. 28 марта 1918 года оно получило право вести разведку в интересах всей Службы авиации США и, в частности, для ИСАС.
Любопытно, что связисты заинтересовались авиационной разведкой намного раньше летчиков и генштабистов. Уже в марте 1917 года командир Отделения воздухоплавания войск связи подполковник Джон Б. Беннет усмотрел в самолетах средство воздушной разведки, способное превзойти по эффективности аэростаты. Он предложил создать Бюро армейской авиации и получил разрешение сформировать при нем небольшое подразделение, командиром которого стал капитан Эдуард С. Горрелл. Летчики должны были осуществлять воздушную разведку, а бюро — собирать, систематизировать и распространять собираемую ими информацию. В июне 1917 года авиагруппа стала Самолетным отделением все того же Отделения воздухоплавания, а бюро превратилось в его Разведывательную секцию, начальником которой был назначен майор Генри X. Арнольд. Задачи этого органа существенно расширились и стали включать в себя сбор и учет абсолютно всех имеющих отношение к авиации данных любого происхождения, а также издание соответствующих обзоров. 1 октября того же года Самолетное отделение стало Воздушным отделением войск связи, в число 15 секций которого вошла Разведывательная секция, переименованная в Информационную. Ее начальником был назначен капитан Гарольд С. Кэнди, а Джоунс уже в звании капитана возглавил Разведывательное отделение Учебной авиационной секции в Париже.
Войска связи со вниманием относились к развитию воздушной разведки, и в начале 1918 года Воздушное отделение было реорганизовано в Отделение военной аэронавтики (ДМА). 21 мая статус Информационной секции был повышен, и она стала Разведывательным отделением Исполнительной секции ДМА, а еще через 2 месяца — Информационным отделением по аэронавтике. К концу года оно состояло из 5 подсекций:
— добывания;
— секретной информации, гласности и цензуры;
— статистики;
— канцелярии;
— вспомогательной и бюллетеней генерального штаба.
В ходе Первой мировой войны задачами Информационного отделения по аэронавтике являлись: сбор и рассылка информации об отечественной и иностранной авиационной деятельности, в том числе противника; составление библиотеки и пополнение единиц хранения и картотеки; организация связи с АЕФ, иностранными правительствами и собственными ведомствами, а также цензура публикаций и фотоснимков об авиации. Как видим, уставные задачи отделения простирались довольно далеко от характерной сферы деятельности войск связи.
Оперативный отдел Корпуса авиации имел в своем составе Информационную группу, занимавшуюся получением информации от военной разведки и иностранных военных миссий в США. В 1919 году в ней было организовано Специальное отделение для сбора и рассылки информации, работы с прессой и ведения переписки с конгрессменами и относительно муниципальных аэропортов.
Некоторое отношение к авиационной разведке имел и созданный в Вашингтоне с разрешения Совета национальной обороны Исследовательский информационный комитет (РИК). В начале 1918 года он был совместно образован военным и военно-морским министерствами для взаимодействия с союзниками в научной, технической и промышленной областях. Через свои филиалы в Париже и Лондоне комитет, в сотрудничестве с военной и военно-морской разведками, должен был получать, классифицировать и рассылать информацию, прежде всего в военной области. 29 мая 1919 года в связи с окончанием союзнических взаимоотношений РИК стал Исследовательской информационной службой под управлением Национального исследовательского совета.
Перечисленные структуры военного периода были порождены лихорадочными попытками придать хоть какую-то систему такому совершенно новому боевому средству, как воздушная разведка, и одновременно обеспечить Корпус авиации необходимой ему информацией. Мирное время требовало совершенно иного, более спокойного и взвешенного подхода. В 1921 году американская военная авиация еще не стала самостоятельным видом вооруженных сил, поэтому на ней в полной мере отразилась предпринятая реорганизация генерального штаба армии. Штат Информационного отделения (по системе кодовых обозначений А-2) был сокращен, а собираемая им информация систематизирована и разбита на три группы:
1. Использование авиации в войне, включая организацию военно-воздушных сил государств мира, организацию их технического обслуживания и комплектования кадрами.
2. Применяемые в авиации технические решения.
3. Прочее.
В 1925 году в составе отделения была организована Секция военной разведки, отвечавшая за связь с Секцией сбора информации МИД (МИ-5).
2 июля 1926 года было принято решение о том, что “Информационное отделение остается на уровне координационного штаба вновь созданного Бюро командующего авиацией (ОКАК) как двойник отделения военной разведки генерального штаба военного министерства”[405]. В декабре его разделили на 4 подразделения:
— Секция воздушной разведки (преемница подсекции МИД G-2-A-7), ответственная за получение, оценку и рассылку иностранной и внутренней информации по авиации, а также обслуживание библиотеки;
— Секция фотографирования;
— Издательская секция (бюллетени и карты);
— Секция связи с прессой (преемник Специального отделения Информационной группы).
Попытка следующей реорганизации системы авиационной разведки США состоялась в начале 1930-х годов и фактически не была санкционирована никем. Мотивируя свои действия неудовлетворительным уровнем поступающей в Тактическую секцию информации, Отделение планирования Бюро командующего авиацией (ОКАК) перехватило функции по сбору, обработке, оценке, анализу и рассылке авиационной разведывательной информации, фактически оставив без работы Информационное отделение. Его начальник подполковник Уолтер Р. Уивер немедленно бросился в схватку и получил поддержку командующего авиацией, пресекшего самоуправство плановиков. Разведчики вернули себе едва не утраченные позиции и по-прежнему занимались сбором и рассылкой авиационной разведывательной информации о зарубежных странах и об американской военной авиации и координацией работы с государственным департаментом и военной разведкой.
Структура Информационного отделения выглядела следующим образом:
— Административная секция;
— Разведывательная секция;
— Картографическая секция;
— Секция связей с общественностью;
— Секция фотографии;
— Библиотечная секция.
В середине 1934 года на Информационное отделение возложили ряд дополнительных функций, в частности, сбор сравнительной информации о вооружении, летном составе, бюджетах, общей организации ВВС США, Великобритании, Франции, Италии и Японии. Эту масштабную задачу решала крайне малочисленная Разведывательная секция, штат которой на протяжении ряда лет состоял из офицера и 2–3 гражданских служащих, а ведь на нее еще возлагались и обязанности по организации контрразведки. Уже по одному этому легко заключить, что авиационная разведка Соединенных Штатов была структурой скорее условной, чем действующей. Это подтверждается мнением вполне компетентного лица, бывшего Часть 2. От мира к войне. Северная Америка командующего ВВС США генерала Арнольда: “Оглядываясь на прошлое, я осознаю, что одной из расточительных слабостей нашей общей схемы являлось отсутствие соответствующего органа авиационной разведки”[406]. Генерал, в частности, вспоминал, что получил сведения о новом германском бомбардировщике от журналиста, тогда как в разведке о нем не имели никакого представления. Вообще следует констатировать, что вплоть до вояжа по Соединенным Штатам известного изоляциониста Чарльза Линдберга американские спецслужбы находились в полном неведении о люфтваффе. На эту ситуацию не смогла повлиять даже гражданская война в Испании. А разведку целей для стратегических бомбардировок, составлявшую основу авиационной разведки, США не вели вплоть до своего вступления во Вторую Мировую войну.
Пронацистская пропаганда Линдберга, при всех ее преувеличениях и негативной политической направленности, сыграла и позитивную роль. В 1939 году собранный за неделю до начала войны Совет по авиации принял решение усилить роль авиационной разведки и разделить ее информацию по трем категориям:
— необходимую командующему авиацией и его помощнику для стратегического планирования в свете конкретных военных приготовлений на ТВД;
— необходимую для технического планирования в целях обеспечения американского лидерства в производстве самолетов, их летно-технических характеристик и тактического применения;
— необходимую для конкретного тактического планирования и его выполнения.
На этом же заседании совета было принято решение возложить ответственность за сбор информации на армейских разведчиков, а на ее обработку — на авиационных. Поскольку этот орган являлся совещательным, он принял решение рекомендовать авиаторам продолжить ведение военно-технической и научно-технической разведки, собирать информацию о тактике воздушных операций и использовании авиации в целях ПВО. Все остальное должно было оставаться прерогативой МИД, авторитет которого в стратегической, политической и экономической областях признавался более высоким. Военная разведка должна была также подбирать цели для стратегических бомбардировок и оценивать ожидаемый эффект от нанесения ударов по ним. Такое разделение обязанностей в сентябре 1939 года казалось соломоновым решением, однако на деле оно заложило основу для антагонизма между G-2 и А-2 на ряд последующих лет. Противоречия между этими ветвями разведки особенно обострились в условиях усиления напряженности конфликта в Европе. Как только в МИД замечали попытки авиаторов собирать информацию за пределами четко ограниченной сферы или создать свои каналы ее получения, то немедленно и весьма жестко пресекали их. Военная разведка не обладала особенным авторитетом в министерстве, что, возможно, провоцировало резкую реакцию ее руководства на возможное дальнейшее ущемление ее прав. Конфликты такого рода произошли в сентябре 1939 и в мае 1940 годов, и в итоге МИД был вынужден уступить. Майлс согласился на некоторые условия авиаторов и вынужден был позволить им самостоятельно осуществлять контакты со всеми ведомствами, кроме государственного департамента и военно-морских сил. Однако в области работы по сбору информации генерал оставался непоколебим, несмотря на крайне скромные возможности в этой области подчиненного ему органа. Созданная фактически в сентябре 1939 года, а юридически в апреле 1940 года Секция военно-воздушных сил Разведывательного отделения МИД постоянно страдала от нехватки квалифицированного персонала. Ее задачи были не слишком широки и включали координацию работы по сбору сведений, относящихся к военной авиации и обслуживание схемы информирования командования о результатах воздушных операций (которые ввиду нейтрального статуса США пока что не проводились). Руководителем секции являлся единственный офицер военной разведки с авиационным образованием майор Эннис С. Уитхэд, ранее возглавлявший работу военной разведки по югу Европы. В течение четырех месяцев у него имелся, мягко говоря, скромный штат в лице единственного подчиненного, лейтенанта Марвина Л. Хардинга. Такие скромные ресурсы весьма тормозили разведывательную работу в области авиации. Видя такое положение, в июле 1940 года разведка Корпуса авиации направила на помощь МИД свою квалифицированную сотрудницу Ирму Г. Робинсон, ставшую третьим работником секции. В конце лета 1940 года единственный офицер Секции военно-воздушных сил со специальным образованием майор Уитхед был произведен в чин подполковника и в связи с этим получил иное назначение. Ему на смену пришел подполковник Джек С. Ходжсон, положение которого несколько улучшилось ввиду увеличения штата подразделения. Теперь секция насчитывала 5 офицеров, 3 аналитиков и 4 стенографисток, но этого все равно было недостаточно. Руководство МИД осознавало свою слабость на этом направлении и предложило командованию авиации направить на службу в разведку нескольких офицеров, однако встретило решительный отказ. Арнольд выдвинул встречное предложение передать Секцию ВВС в А-2, как и ожидалось, оставленное Майлсом без внимания.
Указанные споры и конфликты осенью 1940 года заставили командование Корпуса авиации несколько реорганизовать свою разведку. 1 декабря был подписан приказ, в соответствии с которым с января 1941 года Информационное отделение становилось Разведывательным отделением. Его структура теперь была следующей:
— Секция внутренней разведки (контрразведывательная);
— Секция оценок;
— Административная секция;
— Картографическая секция;
— Секция внешней разведки;
— Секция связей с общественностью.
В августе 1940 года Секция внешней разведки стала именоваться Секцией авиационной разведки, а Секция внутренней разведки — Контрразведывательным подразделением. Направление развития разведоргана Корпуса авиации было выбрано верно, но его темпы явно оставляли желать лучшего. К примеру, Секция внешней разведки долгое время не имела начальника, а ее штат состоял лишь из двух офицеров и трех рядовых. Укомплектованность авиационной разведки вообще была крайне неудовлетворительной. Летом 1941 года в ней при фактической численности 54 офицера и 127 гражданских служащих некомплект составлял соответственно 87 и 305 человек[407], то есть 62 % и 71 %. В Секции внешней разведки на бумаге значились подразделения текущей разведки, внешних связей и оперативного планирования, однако из-за нехватки специалистов ее основным источником информации являлись публикации в газете “Нью-Йорк Таймс”. На этом работа по организации авиационной разведки США застыла вплоть до вступления страны во Вторую Мировую войну.
Как всегда в военных ведомствах, отсутствие реальных результатов работы отнюдь не уменьшило бумажный поток в обоих сотрудничающих и соперничающих разведывательных органах. Именно это и послужило причиной параллельного, затяжного и ожесточенного конфликта между ними. 11 ноября 1939 года военное министерство своим приказом установило, что любые материалы военной разведки, за исключением имеющих гриф “Возражений против публикации в служебных журналах не имеется”, могут рассылаться исключительно с согласия помощника начальника генерального штаба армии — директора МИД. Следует признать, что такое ограничение имело под собой серьезные основания. Американская система работы с информацией предусматривала наличие в документах довольно конкретных ссылок на источники, легко компрометировавшиеся в случае рассекречивания. В связи с этим уровень секретности публикаций не мог устанавливаться ниже уровня секретности исходного документа, а это заведомо исключало из списка адресатов материалов большинство нижестоящих штабов авиационных частей. В результате важная информация, в том числе сведения о развитии материальной базы ВВС иностранных государств, их организации и тактических приемах, не попадала именно к тем, кто являлся ее конечным потребителем. Фактически и без того не налаженная система авиационной разведки работала вхолостую. В рассматриваемый период командующий авиацией имел одинаковый с директором военной разведки ранг и потому не мог использовать в отношениях с ним свой авторитет. Начальник же Информационного отделения Корпуса авиации занимал намного более низкую иерархическую ступень и потому права голоса в этих спорах вообще не имел. Однако именно он отвечал за порученный ему участок работы и потому решился на достаточно смелый шаг. Он убедил своего командующего попытаться сломать сложившуюся ситуацию, в результате чего 1 марта 1940 года генерал Арнольд получил разрешение изготовить 1–2 копии наиболее существенных материалов МИД на свой выбор и разослать их на места. Позднее разрешение тиражировать разведывательные материалы было увеличено до 5 копий.
Майлс терпел такую самодеятельность авиаторов недолго. Весной 1941 года он созвал совещание G-2 и А-2, на котором среди других вопросов обсуждалась юрисдикция обоих разведорганов. МИД более всего опасался компрометации документов, исходивших от военных атташе США в различных государствах, а также от национальных органов стратегического военного планирования, военного министерства и ряда других правительственных учреждений. Именно это, по мнению начальника разведки, и должно было неизбежно произойти в результате не контролируемого им тиражирования грифованных информационных документов в А-2 и их рассылки в авиационные командования. Майлс потребовал от Арнольда строго соблюдать установленные правила, не допускать никаких исключений из них и вообще ограничить деятельность своей разведки областью технической и тактической информации, имеющей непосредственное отношение к авиации. Следствием такого подхода являлся фактический запрет на информирование командования и штабов авиационных соединений об организации, дислокации, вооружении, боевой готовности и эффективности действий авиации и наземных войск потенциальных противников, причем в явном преддверии войны. Авиаторы вполне осознавали свои информационные потребности и не могли удовлетвориться фактическим поражением на совещании. Арнольд обратился к начальнику штаба армии США Джорджу Маршаллу с требованием предоставить разведке Корпуса авиации право самостоятельно рассылать в подчиненные части и соединения любую грифованную информацию. Положительное решение от 4 июля 1941 года отменило нелепый запрет. Он оставался в силе исключительно для документов, содержавших прямое указание директора МИД о недопустимости рассылки, а таковых было сравнительно немного.
Добиться этого лояльного отношения помогли не столько соображения разумной целесообразности и здравый смысл, сколько повышение статуса военной авиации США в результате предпринятой 20 июня 1941 года ее реорганизации. Корпус авиации переформировывался в военно-воздушные силы (пока еще в составе армии) и отныне делился на три основных компонента: штаб ВВС, корпус авиации (ведавший вопросами эксплуатации техники, ее материально-техническим обслуживанием и научными разработками) и боевое командование ВВС. Это означало, что военная авиация еще не приобрела равные права с армией и флотом, но уже вплотную приблизилась к ним. Зато вновь оживились споры военных и авиаторов о юрисдикции своих разведорганов, и осенью в застарелом конфликте наметился некоторый сдвиг. 10 сентября Арнольд согласился на предложение Майлса относительно разделения сфер ответственности G-2 и А-2. В соответствии с достигнутой договоренностью, МИД должен был выпускать все информационные документы по авиационному направлению, а разведчики ВВС оценивали получаемые от него технические и тактические материалы и составляли информационные документы по этому кругу вопросов. Они также занимались получением технической и иной необходимой ВВС информации от собственных источников, однако за рубежом могли делать это только по каналам военной разведки. На первый взгляд, последнее выглядело как существенная уступка МИД, но в действительности все обстояло иначе. Генерал Арнольд не желал продолжения конфликтов и сумел дипломатично уйти от них, одновременно сохранив и даже приумножив самостоятельность своей разведки. Понятие “иной необходимой ВВС информации” было достаточно растяжимо для включения в него практически всех интересующих авиаторов вопросов, а согласование с МИД ограничивалось запросом о наличии у военной разведки необходимых данных. В случае отрицательного ответа А-2 самостоятельно изучала проблему на вполне законных основаниях. Зато достигнутое соглашение предоставило ВВС давно ожидаемое право выхода на военных атташе США в иностранных столицах и правительственные органы без подключения МИД как промежуточной инстанции.
Помимо армии и ВВС, военно-морские силы также располагали собственным разведорганом — Бюро военно-морской разведки (ОНИ). Оно действовало в тесном контакте с Бюро разведки морской пехоты, причем флот обеспечивал стратегической информацией оба ведомства, а морская пехота ограничивалась ведением тактической разведки в собственных интересах. По системе кодовых обозначений подразделений ВМС ОНИ именовалось ОП-16. В июне 1938 года его центральный аппарат насчитывал 60 офицеров и около 100 рядовых и вольнонаемных специалистов, без учета радиоразведчиков. До настоящего времени внутренняя структура бюро не оглашается. О ней известно лишь то, что вначале она носила оперативно-территориальный характер, а затем была реорганизована в функциональную. Отделения морской разведки имелись в каждом военно-морском районе и в командованиях основных флотов, ей подчинялись также военно-морские атташе, зарубежные наблюдатели и офицеры связи. Согласно действовавшим положениям, директор морской разведки имел полномочия собирать, оценивать и рассылать информацию, касавшуюся вооружения, тактики и статистических данных о противнике, однако не мог давать оценку его намерений, которая считалась компетенцией Отдела военного планирования. Такая раздробленность функций существенно снижала разведывательные возможности ВМС.
Важным направлением работы разведки ВМС являлась так называемая “особая деятельность”, включавшая в себя производство расследований в области безопасности. С сентября 1939 года за нее отвечало Отделение безопасности ОНИ, агенты-нелегалы которого раньше всех в США вплотную столкнулись с японской разведкой. ВМС вообще были единственным видом вооруженных сил, хоть что-то знавшим о Японии, чем не могли похвастаться ни МИД, ни разведка ВВС.
Ряд гражданских ведомств также обеспечивал некоторые направления разведывательной работы. Казначейство Соединенных Штатов имело в своем составе образованное 25 марта 1938 года Отделение валютных исследований с Секциями иностранной коммерческой политики, международной статистики и зарубежного обмена и контроля. Они не вели оперативную работу, однако собирали и обрабатывали разведывательную информацию по финансовым вопросам силами разветвленного аппарата своих представительств в Берне, Каире, Лиссабоне, Лондоне, Маниле, Нанкине, Париже, Риме, Стокгольме, Шанхае и Чунцине.
29 ноября 1940 года в государственном департаменте было организовано Отделение сопоставления иностранной активности, под совершенно обтекаемым и ничего не значащим наименованием которого скрывалось подразделение, предназначенное, в частности, для отслеживания подрывной и разведывательной деятельности третьих стран в местах размещения дипломатических представительств США. Естественно, эта работа велась исключительно с дипломатических позиций. С момента создания отделения в 1940 году по 1944 год его возглавлял Джордж Гордон, с 1944 по 1946 годы — Фредерик Лайон, а с 1946 и по конец существования этого подразделения в 1947 году — Джек Нил. Отделение курировал помощник государственного секретаря Адольф Берл. Кроме того, 21 июля 1941 года в госдепартаменте было образовано Отделение разведки мировой торговли, задачи которого ясны из названия.
Федеральная комиссия по связи (ФКК) 1 июля 1940 года создала в своем составе Отдел радиоразведки (РИД), под которой в данном случае понималась засечка нелегальных радиостанций противника на территории США и прослушивание их радиообмена со своими странами через станции в Вашингтоне, Сан-Франциско и Гонолулу.
В Соединенных Штатах была предпринята попытка систематизировать извлечение информации из открытых сообщений потенциальных противников, первоначально порученная негосударственному агентству. В ноябре 1939 года в Принстонском университете на деньги “Фонда Рокфеллера” был организован Центр прослушивания, осуществлявший систематический прием, перевод и анализ радиовещания из Берлина, Лондона, Парижа, Рима и отчасти Москвы. В дальнейшем, по мере закрытия посольств США в захватываемых Германией государствах, поток информации в Вашингтон по дипломатическим каналам заметно иссяк. Тогда помощник государственного секретаря Брекинридж Лонг вспомнил о возможности черпать сведения из иностранного радиовещания и обратился к руководителю Федеральной комиссии по связи Джеймсу Л. Флаю с просьбой организовать этот процесс. 26 февраля 1941 года в ФКК для этой цели была создана Служба прослушивания иностранного радиовещания (ФБМС), предназначенную для прослушивания, записи, перевода и анализа открытых сообщений иностранных государств. В ее структуре имелись отделения: анализа; прослушивания; новостей; разведки и рассылки данных, а также станции приема сообщений в Вашингтоне, Портленде, Калифорнии и Техасе. Центр прослушивания Принстонского университета также включился в эту работу. Через год статус ведомства повысился, оно стало именоваться Федеральной службой разведки радиовещания (ФБИС). Эта деятельность не нарушала действующее законодательство, поскольку перехватываемые сообщения отправлялись в эфир для всеобщего сведения и лишь обрабатывались аналитиками для составления разведывательных бюллетеней. 18 ноября 1941 года ФБМС распространила первый из своих ежедневных отчетов, а 6 декабря, за сутки до атаки на Перл-Харбор, составленная ведомством первая аналитическая сводка отмечала: “Японское радио усиливает свой дерзкий, враждебный тон; по контрасту с ранними периодами тихоокеанской напряженности, “Радио Токио” не призывает к миру. Оценки Соединенных Штатов становятся все резче и сильнее; вещание проводится не только на нашу страну, но и на Латинскую Америку и Юго-Восточную Азию”[408].
В предвоенный период Франклин Рузвельт, возможно, являлся одним из немногих государственных деятелей своей страны, понимавших роль и значение политической разведки, а уж нуждался он в ней острее всех. Однако президент Соединенных Штатов отнюдь не всегда волен поступать, как ему вздумается, он связан жесткими рамками конституции, ограничениями федерального бюджета и должен доказывать правильность своей позиции далеко не всегда разделяющим ее конгрессменам и сенаторам. Именно поэтому в предвоенный период Рузвельту пришлось прибегнуть к услугам неофициальных и довольно дилетантских разведывательных структур, но и это было лучше, чем ничего. Одной из таких неформальных служб стало лично им финансировавшееся нью-йоркское секретное общество “Рум”, ставившее своей целью оказание разведывательной, а с 1939 года и контрразведывательной помощи правительству. В него входили виднейшие ученые, предприниматели и политики Соединенных Штатов, среди которых были Винсент Астор, Кермит Рузвельт (племянник бывшего президента Теодора Рузвельта), Дэвид Брюс и другие известные лица. Деятельность “Рум” главным образом была направлена на разведку военно-морских баз Японии на Тихом океане, изучение ситуации в Перу и Карибском бассейне, отслеживание ситуации в зоне Панамского канала и на мексиканской границе. Позднее к ней добавилось негласное изучение финансовых документов структур, подозревавшихся в прикрытии диверсионной и разведывательной деятельности стран “оси”. Кроме того, Астор возглавлял телеграфную компанию “Вестерн Юнион” и, в нарушение строгих требований “Закона о радиокоммуникациях”, принял на себя риск предоставления для дешифровки текстов телеграмм иностранных миссий.
Личная разведка Рузвельта включала еще одну возникшую в 1941 году неформальную структуру с бюджетом в 94 тысячи долларов. Ее возглавлял друг президента Франклин Картер, пытавшийся в пределах своих весьма ограниченных возможностей охватить все вопросы, имевшие, по его мнению, отношение к национальной безопасности. Результат этих усилий явно не соответствовал замыслу и оказался достаточно скромен.
Список негосударственных специальных служб был бы неполон без упоминания частного разведывательного общества, возглавляемого президентом компании “Пирене” Уоллесом Бантом Филлипсом, на которого работали исключительно дилетанты, энтузиасты тайной деятельности из среды бизнесменов, журналистов и ученых. Позднее он отзывался об их агентурных достижениях в СССР, Франции, Румынии, Болгарии, Турции, Сирии, Египте, Афганистане, Иране и Мексике в самых восторженных тонах, хотя внимательное изучение списка реальных достижений общества не дает основания для такой оценки. Первоначально Филлипс финансировал работу из собственных средств, позднее это бремя взяла на себя морская разведка.
Подытоживая сказанное, можно заключить, что основной проблемой системы американской разведки являлось именно отсутствие системы как таковой. Информация поступала в различные разведывательные органы США более или менее регулярно, но подразделения, централизовавшего эти данные и готовившего единые информационные документы, не существовало. Именно это, как показали позднейшие слушания в конгрессе, и явилось одной из существенных причин, приведших Соединенные Штаты к трагедии Перл-Харбора 7 декабря 1941 года.
2. КОНТРРАЗВЕДКА И БЕЗОПАСНОСТЬ
Безопасность государства в контрразведывательном отношении обеспечивали две военные и несколько гражданских федеральных (то есть не относящихся к юрисдикции какого-либо одного штата) структур. Старейшей из них являлась входившая в состав казначейства Секретная служба, созданная 7 июля 1865 года для борьбы с подделками денежных знаков. Через два года ее юрисдикция была значительно расширена, а после убийства в 1901 году президента США Уильяма Мак-Кинли Секретная служба вначале неофициально, а с 1902 года и официально стала охранять первое лицо в государстве. Четыре года спустя конгресс принял решение с 1907 года официально финансировать охрану президента из федерального бюджета. В 1915 году президент Вильсон возложил на казначейство обязанности расследования случаев шпионажа силами Секретной службы, для чего руководивший ей с 1912 года Уильям Дж. Флинн сформировал в Нью-Йорке подразделение численностью 11 человек. Однако продолжалось это недолго, и позднее вклад Секретной службы в контрразведывательную деятельность был законодательно ограничен исключительно областью непосредственной угрозы президенту Соединенных Штатов и другим охраняемым лицам.
Первоначально Секретная служба США по запросам министерства юстиции выделяла своих агентов для расследования нарушения федеральных законов, но 26 июля 1907 года по инициативе президента Теодора Рузвельта генеральный прокурор (он же министр юстиции) Чарльз Бонапарт изменил эту практику. Он сформировал постоянную группу так называемых специальных агентов в качестве подчиненного только ему следственного подразделения министерства юстиции, 16 июня 1909 года официально получившую название Бюро расследований (БР). Первым директором Бюро стал Стэнли Финч, 30 апреля 1912 года его сменил Александр Беласки. Вообще-то Рузвельт желал иметь персональную следственную группу и предполагал создать совершенно другую структуру, однако этому воспротивились конгрессмены. Они не без оснований опасались чрезмерного усиления исполнительной власти, и президенту пришлось ввести БР в состав министерства юстиции на правах одного из подразделений, каковым оно является и по настоящее время.
Бюро рассматривало главным образом случаи злостного банкротства, нарушения антитрестовского законодательства и закона о нейтралитете в период Первой мировой войны, но позднее президент возложил на него ответственность за борьбу со шпионажем, диверсиями, мятежами, а также подделками чеков и угоном автотранспорта. С этого времени практически закончился период работы БР по исключительно финансовым преступлениям. 6 апреля 1917 года, после вступления США в Первую мировую войну, Бюро занялось арестами и интернированием находившихся в Соединенных Штатах подданных враждебных государств.
В течение всего этого периода деятельность БР особо не рекламировалась, поскольку американцы традиционно с недоверием относились к любым федеральным органам, особенно обладавшим полицейскими и карательными функциями. Конституция не позволяла засекретить факт существования Бюро, поэтому правительство просто старалось минимально афишировать его деятельность. Она протекала в относительном безмолвии и строилась на системе возглавлявшихся суперинтендантами “полевых” (территориальных) отделений, в 1920 году располагавшихся в Нью-Йорке, Балтиморе, Цинциннати, Атланте, Чикаго, Канзас-Сити, Сан-Франциско, Сан-Антонио и Портленде. Штат БР насчитывал 650 служащих, из которых 441 имели ранг специального агента[409]. С 10 февраля по 30 июня 1919 года обязанности директора Бюро расследований исполнял Уильям Аллен, его сменил бывший начальник Секретной службы Уильям Флинн, 22 августа 1921 года передавший свои полномочия последнему относительно незаметному руководителю БР Уильяму Бернсу.
В этот период Бюро расследований оказалось вовлеченным в серию весьма неприглядных акций, проведенных по указанию генерального прокурора Митчелла Палмера. В июне 1919 года неизвестный пытался бросить бомбу в его дом, но успеха не добился и погиб при взрыве. При изучении тела террориста полиция обнаружила листовки, дававшие основание сделать вывод о причастности к покушению радикальных элементов. Палмер решил использовать этот случай для нанесения окончательного удара по левым силам и приказал БР провести серию налетов на их помещения. Помимо официальных должностных лиц, в акции участвовали и экстремистски настроенные добровольцы, не имевшие вообще никакого правового статуса. В результате тысячи людей были брошены в тюрьмы без всякого на то основания, причем условия их содержания там часто нельзя было признать сколько-нибудь человеческими. Первоначально общественность одобрительно отнеслась к этим актам государственного политического террора, но вскоре общественное мнение кардинально переменилось. Раздражение и критика действий генерального прокурора и Бюро расследований становились все острее и перешли в требования отставки Палмера и роспуска БР. Предлагалось передать функции Бюро Секретной службе, но новый генеральный прокурор Харлан Фиск Стоун поступил иначе. Он распустил существовавшее в составе Бюро расследований Отделение общей разведки, а также потребовал неукоснительного соблюдения законов США во всех случаях деятельности любых правоохранительных органов. Позднее Стоун оценил роль БР в период “рейдов Палмера” следующим образом: “Организация являлась беззаконной, производила множество действий, не имевших какого-либо обоснования в федеральных законодательных актах, и была вовлечена в многочисленные крайне грубые и тиранические акции”[410]. Новый генеральный прокурор уволил Бернса и назначил на его место известного своей честностью и административными способностями 29-летнего бывшего начальника распущенного Отделения общей разведки Джона Эдгара Гувера. С 10 мая 1924 года он возглавил Бюро, вначале на временной основе, а через семь месяцев уже на постоянной, и руководил им в течение 48 лет, до самой смерти в мае 1972 года.
Новый 29-летний директор буквально революционизировал Бюро расследований. Он взялся за повышение профессионализма персонала, расчистил штат от некомпетентных, коррумпированных сотрудников и политических ставленников и отказался от системы продвижений по службе согласно выслуге лет, отныне принимая во внимание исключительно уровень и качество работы. Гувер установил новые стандарты найма на службу в Бюро, куда отныне зачислялись люди с юридическим или финансовым образованием в возрасте от 25 до 35 лет. Вновь нанимаемые агенты должны были проходить серьезную физическую подготовку и сдавать многочисленные экзамены, чтобы соответствовать установленным стандартам и правилам. Суперинтенданты стали именоваться “руководящими специальными агентами”, Бюро расследований создало собственную лабораторию судебной экспертизы и на тот период лучшую в мире идентификационную систему. В 1929 году его штат вырос до 658 специальных агентов и 1141 человека вспомогательного персонала[411], число отделений увеличилось более чем втрое, а 1 июля 1932 года спецслужба была переименована в Бюро расследований Соединенных Штатов.
До начала 1930-х годов о БР в стране мало кто знал, что Гувера совершенно не устраивало. Воспользовавшись успехами Бюро в пресечении “гангстерских войн”, он развернул широкую кампанию по популяризации возглавляемого им ведомства, тщательно избегая при этом упоминаний о его политической направленности и акцентируя внимание на борьбе с криминалом. После 1933 года агенты БР получили право ношения оружия, тогда же президент Рузвельт уполномочил Бюро вести контрразведывательную деятельность совместно с разведывательными службами армии и флота. 1 июля 1935 года ведомство получило название Федерального бюро расследований (ФБР), которое носит до сих пор, а 29 июля того же года 23 студента поступили на первый курс вновь созданной академии ФБР. В 1938 году Рузвельт предложил ассигновать 50 тысяч долларов на контрразведывательную деятельность, однако неожиданно для него конгресс увеличил эту сумму в шесть раз. Трудно сказать, явилось ли увеличение бюджета причиной или следствием активизации ФБР, поскольку 1938 год являлся явно рубежным. Ранее Бюро ежегодно расследовало до 35 эпизодов шпионажа, в этом же году их было зафиксировано уже 634[412]. Федеральное бюро расследований до 1940 года ограничивало свои задачи в соответствии с собственным уставом и вело оперативную работу исключительно внутри страны. Числившиеся в штате посольств и миссий США по всему миру офицеры ФБР носили прозрачный титул “атташе по правовым вопросам” и занимались исключительно проблемами безопасности.
Летом 1939 года состоялось одобренное президентом соглашение ФБР, МИД и ОНИ о координации усилий в области контрразведки. Это своевременное и нужное решение натолкнулось на резкую реакцию со стороны прочих наделенных правом ведения оперативной работы федеральных ведомств. Они небезосновательно почувствовали себя оттесненными от вопросов борьбы с иностранным шпионажем и обвинили Гувера в узурпации власти и влияния в сфере обеспечения государственной безопасности. Однако взамен не была предложена ни одна альтернативная схема работы, а координация контрразведки в условиях надвигающейся войны в Европе действительно являлась жизненно важной задачей. Окончательным толчком к принятию такого решения явилось письмо генерального прокурора Фрэнка Мэрфи на имя президента от 17 июня 1939 года: “Мне хочется обратить Ваше внимание на важность расследований в области шпионажа, контршпионажа и саботажа. На протяжении некоторого времени неформальный комитет в составе представителей государственного департамента, казначейства, военного министерства, департамента юстиции, департамента почт и министерства ВМС действовал в качестве пункта сбора сведений или информации, касающейся этих вопросов. Такие сведения или информация затем передавались в один из следственных органов для дальнейших действий… Опыт показал, что обработка материалов в комитете… ни эффективна, ни желательна. С другой стороны, три упомянутых следственных органа не только накопили огромные запасы информации, касающейся операций иностранных агентств на территории Соединенных Штатов, но также усовершенствовали методы расследования и развили каналы обмена информацией, которые являются и эффективными, и настолько мобильными и гибкими, что допускают быстрый рост в критических случаях…
Я рекомендую отказаться от упомянутого выше межведомственного комитета и сконцентрировать расследования всех случаев шпионажа, контршпионажа и саботажа в Федеральном бюро расследований департамента юстиции, секции G-2 военного министерства и Бюро военно-морской разведки министерства ВМС. Директоры этих трех органов должны в этом случае действовать как комитет в целях координации деятельности своих подчиненных”[413]. Соображения генерального прокурора не только выглядели разумными, но и являлись единственно конструктивными, поэтому Рузвельт проигнорировал абстрактные возражения и 26 июня 1939 года направил членам кабинета директиву: “Я требую, чтобы расследования во всех областях шпионажа, контршпионажа и саботажа контролировались и обобщались Федеральным бюро расследований министерства юстиции, Отделом военной разведки военного министерства и Бюро военно-морской разведки министерства ВМС. Директоры этих трех ведомств должны работать как комитет по координации их деятельности. Никакие правительственные следственные органы не должны проводить никаких расследований в делах, касающихся действительных или потенциальных случаев шпионажа, контршпионажа или саботажа, за исключением трех вышеупомянутых ведомств”[414]. После выхода этой директивы положение перечисленных в нем служб настолько упрочилось, что в ОНИ даже возник новый самостоятельный отдел безопасности. Для улучшения координации действий трех уполномоченных на ведение контрразведывательной работы органов в Вашингтоне был сформирован Межведомственный комитет по разведке (ИИК), состоявший из руководителей ФБР, МИД и ОНИ, а также одного из старших сотрудников государственного департамента. Эта инстанция не пользовалась особенным авторитетом, и руководители трех упомянутых оперативных органов вскоре прекратили посещать его заседания вплоть до обострения международной обстановки весной 1940 года.
Дж. Э. Гувер
В 1940 году Рузвельт предоставил ФБР право при наличии санкции генерального прокурора осуществлять электронное наблюдение за лицами, подозреваемыми в подрывной деятельности, в том числе за возможными иностранными агентами. Окрыленный таким успехом, Гувер попытался добиться разрешения на контроль международных каналов связи, но натолкнулся на противодействие Федеральной комиссии по связи (ФКК), рассматривавшей это как нарушение соответствующего федерального закона 1934 года. В попытках компенсировать такую неудачу ФБР при помощи англичан весьма эффективно развило систему негласной перлюстрации международных почтовых отправлений.
Высокая общественная активность Гувера повлекла несколько неожиданные последствия. Осенью 1939 года воодушевленная его пропагандой широко известная общественная организация “Американский легион” еще до войны предложила генеральному прокурору Соединенных Штатов Роберту Джексону помощь в борьбе против подрывных и мятежных элементов. Легионеры намеревались создать в своих отделениях следственные группы и охватить сетью информаторов все важные объекты на территории страны. Крайне ревниво относившийся к любым попыткам подобного рода Гувер не мог не учитывать общественное мнение и потому был вынужден дать согласие на использование информации “Американского легиона”, хотя не верил в полезность этого шага. Однако он категорически воспротивился любым попыткам появления самодеятельных следственных групп и отказался даже обсуждать этот вопрос. Легионерам пришлось согласиться на предложенные условия, одобренные в ноябре 1940 года на национальной конференции в Индианаполисе. Следует отметить, что за весь период войны ни одно заслуживающее внимания дело о саботаже или мятеже так и не было раскрыто при помощи легионеров.
В процесс обеспечения национальной безопасности было вовлечено и дипломатическое ведомство. Еще в 1916 году госсекретарь Роберт Лэнсинг организовал в составе государственного департамента США узкоспециализированную структуру, ведавшую безопасностью и отчасти контрразведкой — Бюро старшего специального агента, одновременно являвшегося специальным помощником государственного секретаря с правом прямого доклада ему по вопросам безопасности и деятельности в Соединенных Штатах иностранных агентов.
Ведомство финансировалось из секретного фонда госдепартамента, имело бюро в Вашингтоне и Нью-Йорке и располагало мобильной группой агентов, по мере надобности выезжавших в любую точку страны, а для проведения специальных расследований иногда и за рубеж. После введения в 1918 году паспортной системы Бюро старшего специального агента стало заниматься вопросами подделок виз и паспортов граждан США. Кроме того, на протяжении Первой мировой войны оно отвечало за интернирование и обмен дипломатов враждебных государств и за репатриацию американских граждан из контролируемых противником областей. Секретность выполняемой агентами госдепартамента работы в области безопасности была столь велика, что даже заработную плату они получали только чеками на предъявителя, без указания фамилий в списках служащих ведомства.
В 1920-е годы старший специальный агент стал непосредственно подчиняться помощнику государственного секретаря по административным вопросам, сохранив, однако, ранг специального помощника госсекретаря и право прямого доклада ему по важнейшим проблемам. С 1921 года он возглавлял образованное для обеспечения безопасности Бюро секретной разведки со штатом в 25 человек. В следующем десятилетии было установлено, что большинство подделок виз и паспортов являлось делом рук советских и германских разведывательных служб и в основном производилось для прикрытия работы нелегальной агентуры. Выявленная подделка паспорта в Нью-Йорке привела к расшифровке советского агента и установлению связанных с ним американских коммунистов. Таким образом, внешнеполитическое ведомство США через обеспечение собственной безопасности было непосредственно вовлечено в общую контрразведывательную систему, пока еще весьма неэффективную и отсталую.
Соединенные Штаты располагали еще одним относительно малоизвестным оперативным органом, история которого была рассекречена лишь относительно недавно. Им являлся подчиненный военной разведке Корпус разведывательной полиции (КИП), в дальнейшем переименованный в Контрразведывательный корпус (КИК). Ему официально предписывалось “вносить вклад в деятельность армейских учреждений путем выявления измены, подстрекательства к бунту, подрывной деятельности или пропаганды, обнаружение, предотвращение или нейтрализация шпионажа и саботажа внутри или направленного на армейские учреждения и области их компетенции”[415]. В момент своего образования 13 августа 1917 года в нем служили 50 пехотных сержантов под командованием офицера, но уже к декабрю корпус разросся до 300 служащих и 750 агентов[416]. 250 человек из состава КИП несли службу на территории Соединенных Штатов, остальные обслуживали экспедиционные войска. К январю следующего года штаб Контрразведывательного корпуса в Париже уже располагал картотекой на 50 тысяч подозреваемых.
После окончания войны командование собиралось полностью обеспечивать безопасность всех военных объектов в стране силами КИП, однако эти планы так и остались на бумаге, поскольку после сокращения армии к 1920 году его штат состоял всего из 18 человек, и даже после некоторого увеличения финансирования увеличился лишь до 24 сержантов. Весной 1921 года Контрразведывательному корпусу было официально вменено в задачи наблюдение за всеми лицами, подозреваемыми во враждебной деятельности по отношению к военным объектам и учреждениям Соединенных Штатов, а также изучение радикальных элементов в политической и промышленной сферах. Сокращение состава армии в 1922 году привело к соответственному уменьшению численности КИП до 30 человек, четыре года спустя — до 28, а в 1933 году была достигнута нижняя отметка в 15 человек[417]. Добавочным аргументом для сокращения штатов являлось то, что слишком высокие звания сотрудников никак не соответствовали выполнявшейся ими обычной канцелярской работе. Это породило идею, хотя и нереализованную, заменить их рядовыми солдатами, а в некоторых регионах даже гражданскими служащими. Вплоть до начала войны в Европе в 1939 году Корпус разведывательной полиции совершенно не оправдывал свое громкое название. Его штатный состав в 16 человек был меньше стрелкового взвода, что в условиях активизации германской и японской разведок на Филиппинах, Гавайях и зоне Панамского канала являлось совершенно недостаточным.
Изданная в июне 1939 года директива президента о сосредоточении контрразведывательной деятельности в ФБР, МИД и ОНИ привела к некоторому оживлению КИП. Через год его численность достигла уже 26 человек, но ее дальнейшему росту препятствовало отсутствие подготовленных кандидатов со знанием иностранных языков. Для ликвидации этого отставания был открыт учебный центр Контрразведывательного корпуса, и к февралю 1941 года в его штате имелось уже 288 специалистов. По состоянию на 6 декабря 1941 года, накануне нападения японцев на Перл-Харбор, списочный состав этого оперативного органа безопасности армии насчитывал 513 человек. Организационно КИП подчинялся подсекции полиции Секции расследований контрразведывательного отделения военной разведки, что обусловило его весьма невысокий статус.
Собственным оперативным органом располагала и Береговая охрана США. С 1915 по 1930 годы этой работой занимался один человек из ее штата, а в 1936 году в Вашингтоне было организовано Разведывательное отделение с группами в Нью-Йорке, позднее в Сан-Франциско, Мобиле, Бостоне и других местах — всего 15 региональных подразделений. Основным занятием разведки Береговой охраны являлось прослушивание радиообмена судов в 12-мильной зоне территориальных вод с целью выявления попыток провоза контрабанды и нелегального пересечения границы. Поскольку хорошо организованные преступные группировки практически всегда использовали код или шифр, в штат Разведывательного отделения была введена должность дешифровальщика, которую заняла Элизабет Смит Фридман, жена известного американского криптографа Уильяма Фридмана. На протяжении второй половины 1930-х годов наибольшая численность отделения достигла 40 человек, из которых не менее половины занимались радиоразведкой, контрразведкой и противодиверсионным обеспечением морской границы.
Было совершенно ясно, что деятельность различных контрразведывательных органов необходимо скоординировать. В связи с этим в 1938 году ФБР, МИД и ОНИ ввели в действие совместный план работы по подрывным элементам, способным негативно повлиять на лояльность и эффективность личного состава армии и флота, а также гражданского персонала, занятого в военном производстве и обслуживании. Поскольку военные испытывали острую нехватку следователей, они полагались на помощь ФБР, но в первую очередь рассчитывали на обмен информацией. В июне 1940 года взамен совместного плана перечисленные органы контрразведки подписали Соглашение о размежевании, действовавшее вплоть до его пересмотра в феврале 1942 года. В соответствии с ним, ФБР обязательно передавало Отделу военной разведки и Бюро военно-морской разведки информацию о всех случаях расследования дел по шпионажу, контршпионажу, подрывным действиям и саботажу по всей территории страны, в которых фигурировали не только военные, но и гражданские лица. Это позволило МИД и ОНИ накопить обширный информационно-справочный аппарат по американцам, не имеющим отношения к военной службе или военному производству. Взамен разведорганы армии и флота обязались не заниматься гражданскими лицами вне пределов войск, штабов, военных учреждений и военных предприятий. Соглашение нарушал лишь Корпус разведывательной полиции, проводивший превентивные расследования в их отношении на основании информации, полученной в ходе других расследований или от осведомителей. Его руководство не участвовало в подписании соглашения 1940 года о размежевании и поэтому не считало себя обязанным соблюдать наложенные им ограничения. КИП обеспечивал безопасность военных учреждений и существенной части предприятий военной промышленности и уже в 1939 году получил задачу не допустить проникновения вражеской агентуры на ее объекты. Это повлекло за собой бесчисленные проверки, ужесточение пропускной системы и создание на заводах собственных охранных служб. В результате часть персонала была признана ненадежной и переведена на менее ответственные участки. Случаи саботажа практически не наблюдались, а немногие зафиксированные эпизоды не могут с уверенностью быть отнесены на счет вражеской агентуры или внутренних подрывных элементов. Аресты и приговоры по подобным делам исчислялись буквально единицами. Однако расследования зачастую давали важные результаты, заключавшиеся не в отыскании виновных лиц, а в определении уязвимых мест в производственном процессе и принятии соответствующих мер.
Все это множество органов и мер безопасности не слишком затрудняло работу иностранных разведывательных служб в Соединенных Штатах. Открытость американского общества была поразительной, и для добывания основного массива информации усилия агентуры вовсе не требовались. Обращение в государственные издательства позволяло за символическую плату совершенно легально получить официально подтвержденные сведения о структуре и комплектовании вооруженных сил, тексты боевых уставов и наставлений, значительную часть архивов конгресса, патенты в области обороны и многое другое. Засекреченные в большинстве стран схемы и чертежи новейших образцов вооружения в США элементарно извлекались из технических журналов, а немногие все же не попавшие в них детали легко реконструировались специалистами. Парадоксальным образом эти особенности и осложняли работу иностранных разведок. Они буквально тонули в потоке информации, требовавшей для своей обработки усилий слишком большого числа специалистов. Затрудняли работу также огромная территориальная разбросанность объектов и их значительное количество, не позволявшее организовать надежное и плотное агентурное прикрытие даже основных из них. Кроме того, еще одной американской особенностью являлось абсолютное несовпадение структуры и численности армии мирного и военного периодов, так что добытые данные оказывались хотя и точными, но и зачастую одновременно совершенно бесполезными.
Бывший начальник германской военной разведки генерал Пикенброк вспоминал: “В довоенное время работать против Соединенных Штатов было легко. Их армия и военно-морской флот нас не интересовали, так как их численность, дислокация, а также оперативные установки не представляли тайны. Главное внимание органов абвера было направлено на разведку конструкций и проектов самолетов, мощности и возможности перестройки на военный лад военной промышленности. В этом отношении американские инстанции и промышленные фирмы были откровенны.
Мы выбирали различные способы проникновения в среду технического персонала интересующих нас заводов и конструкторских бюро. Свидетельства, дипломы и тому подобное здесь мало помогали. Надо было дать агенту время и терпеливо ждать, пока он не обратит на себя внимания прилежностью в работе. Поэтому мы разыскали в Германии хороших технических специалистов и дали им указание прибыть на авиационные заводы безукоризненно одетыми, с заявлениями о приеме на работу в качестве монтажников и затем постараться зарекомендовать себя в глазах начальства. Чаще это удавалось, хорошие работники быстро выдвигались и допускались к производству секретной продукции. Если же этот путь не приводил к цели, то наши люди в большинстве случаев старались сдружиться на предприятиях с конструкторами, чертежниками, копировщиками и т. д.”[418]
Пикенброк неспроста упомянул именно об авиации. С середины 1930-х годов абвер располагал в Соединенных Штатах группой из 20 агентов, ориентированных главным образом на добывание сведений об авиационной технике. Руководил ими прибывший в США в 1927 году по фиктивным документам на имя Вильгельма Шредера нелегальный резидент Уильям Лонковски, он же Вилли Меллер, он же Билли Лонкис, он же Уильям Секстон, и именно по этому его псевдониму вся операция получила интригующее название “Секс”. Вначале Лонковски легализовался под прикрытием настройщика пианино, но за год вполне освоился и стал отрабатывать свой оклад в 500 долларов, пытаясь внедриться в авиационную промышленность США. Руководство абвера поручило ему добыть информацию об авиационном моторе конструкции Смита, о пропеллере Микарта, о новом двигателе воздушного охлаждения завода “Фэрчайлд” и о многом другом. Резидент поступил на должность конструктора в “Айленд эйркрафт корпорейшн” в Аонг-Айленде и для прикрытия своего более широкого интереса к различным авиационным вопросам добился назначения на должность корреспондента журнала “Аюфтрайзе”. К 1932 году он сумел внедрить двух своих помощников на завод пропеллеров в Балтиморе и на предприятие по производству авиационных шасси в Бристоле, после чего поток материалов, направляемых им руководству в Германию, заметно возрос.
В 1934 году в рамках операции “Секс” Лонковски подчинили специализировавшуюся по военно-морским вопросам группу другого абверовского агента, доктора Игнаца Теодора Грибля. В рейхе все еще не осознавали масштабы достигнутого проникновения в авиационную и кораблестроительную промышленность США, пока ведением всей агентурной разведки абвера в этой стране не начал руководить из Вильгельмсхафена капитан-лейтенант Эрих Файфер. После того, как в январе 1935 года он ознакомился с доставленными ему агентами из Нью-Йорка на лайнере “Европа” документами и образцами материалов, разведчик буквально пришел в восторг и составил подробное донесение об операции лишь недавно возглавившему абвер Канарису. Тот сразу же оценил ее важность и для удобства работы с прибывающими на лайнерах “Европа” и “Бремен” курьерами передислоцировал возглавляемое Файфером подразделение в Бремен. Канарис вообще придавал большое значение американскому направлению в работе разведки и всегда утверждал: “США должны рассматриваться как решающий фактор в любой будущей войне. Их промышленная мощь такова, что в состоянии обеспечить победу не только США, но и любой другой страны, их союзницы"[419].
Тем временем резидентура Лонковски продолжала и расширяла операцию, выполняя при этом задания руководства с поразительной быстротой. Например, 18 июля 1935 года специалисты люфтваффе поручили Файферу добыть описание поплавков для нового экспериментального гидросамолета конструкции Игоря Сикорского, а 8 августа чертежи уже поступили к заказчику. В течение семи месяцев 1935 года абвер в рамках операции “Секс” получил описания всех выпускавшихся фирмами “Сикорский” и “Воут эвиэйшн” самолетов, данные о подготовленных к выпуску на фирмах “Боинг” и “Дуглас” бомбардировщиках, чертежи новых боевых кораблей, секретные карты, описания и образцы приборов, а также данные по сухопутным образцам боевой техники и вооружений.
Канал передачи материалов курьерами через лайнеры “Европа” и “Бремен” действовал безотказно, однако 25 сентября 1935 года немцев постиг совершенно случайный провал. Когда Лонковски лично доставил на борт “Европы” очередную порцию документов для передачи в Бремен, таможенники потребовали открыть футляр находившейся в его руках скрипки и обратили внимание на лежавшие под инструментом фотографии и чертежи самолетов. В результате более подробного досмотра задержанного инспектор Моррис Джозефе обнаружил у него фотопленку и письма на немецком языке, о чем доложил руководству. Начальник таможни попытался связаться с отделением военной контрразведки, но его начальник отсутствовал, а дежурный офицер легкомысленно распорядился отпустить задержанного, обязав его прибыть на следующий день для беседы. Лонковски даже предположить не мог, что все обернется таким невероятным образом, и поэтому назвал таможенникам свою действительную, а не вымышленную фамилию. Когда оказалось, что никто даже и не подумал проверить его документы, германский агент был крайне поражен, но изменять что-либо было уже поздно. Будучи отпущен, он немедленно закрыл свой счет в банке и вместе с женой сбежал в Канаду, откуда на немецком сухогрузе вернулся в Бремерхафен. Невероятно, но американская контрразведка упустила такую удачную возможность, и работа продолжалась. Новым резидентом стал доктор Грибль.
Операция, отныне переименованная в “Илберг”, вышла на более профессиональный уровень. В резидентуре стали внимательнее относиться к требованиям конспирации, разнообразились подходы к работе, категорически исключалась пропагандистская деятельность, повысились требования к прикрытию. Через некоторое время в США заработали три радиопередатчика абвера. Это позволило несколько разгрузить курьеров, однако для обеспечения связи по-прежнему активно использовались экипажи лайнеров “Европа” и “Бремен”, а позже и стюард пассажирского самолета американской авиакомпании, выполнявшего рейсы по маршруту Нью-Йорк — Лиссабон. Абвер планировал создать новую резидентуру в Монреале. При этом в Ньюпорт-Ньюсе, Бостоне, Буффало, Бристоле, Филадельфии, Сан-Диего, Сиэтле и Бате уже действовали группы его агентов, общее число которых к 1938 году уступало только внедренным и завербованным источникам в Польше и Франции. Сам Грибль впоследствии оценивал масштаб агентурного проникновения следующим образом: “В каждом стратегическом пункте Соединенных Штатов у нас есть хотя бы один разведчик. На каждом военном заводе и на каждой верфи в Америке действуют наши агенты, причем некоторые из них занимают ключевые посты. Американцы не могут наметить постройку военного корабля, разработать новый тип самолета или какой-нибудь новый прибор без того, чтобы мы сразу же не узнали об этом”[420]. Это отнюдь не являлось пустой похвальбой. Некоторые специалисты полагают, что только благодаря операции “Секс” — “Илберг” немцы сумели в достаточно короткий срок создать современные военно-воздушные силы. Резидентура работала исключительно эффективно, однако Файфер решил еще более усилить ее и подчинил Гриблю группу агентов “Краун”, руководимую Гюнтером Густавом Румрихом. Именно это и стало причиной разгрома “Илберга”.
Американец немецкого происхождения, бывший сержант, дезертировавший из армии США, Румрих в инициативном порядке вышел на абвер в надежде разбогатеть. Начитавшись мемуаров полковника Николаи, в январе 1936 года он отправил в редакцию газеты “Фелькишер беобахтер” письмо на его имя с предложением своих услуг. В мае немцы привлекли инициативника к сотрудничеству под агентурным псевдонимом “Краун”, после чего по февраль 1938 года он являлся одним из самых результативных источников абвера в Соединенных Штатах. При этом как личность агент был весьма примитивен, пьяница, наркоман, мелкий воришка и мошенник, однако, возможно, именно эта примитивность и помогла ему столь эффективно работать почти два года. Румрих добыл для абвера массу информации о дислокации воинских частей, о береговой артиллерии в Зоне Панамского канала, об атлантическом флоте США, чертежи зенитных орудий, секретные армейские наставления, а также военно-морской шифр “Z”, купленный им у знакомого солдата за 30 долларов.
Однако в 1938 году британская МИ-5 взяла под контроль переписку жительницы города Данди Джесси Джордан, служившей “почтовым ящиком” абвера. Английские контрразведчики поделились с ФБР информацией об обнаружении в массе перлюстрированной почты нескольких донесений от некоего агента “Крауна”, в одном из которых излагалась идея добыть мобилизационные планы воинских частей на атлантическом побережье США. Для выполнения своего намерения Румрих собрался сфабриковать фиктивный приказ начальника штаба армии, заманить с его помощью в нью-йоркскую гостиницу на якобы проводимое совещание командира одного из полков полковника Элгина с комплектом секретных документов, усыпить его хлороформом и изъять все находящиеся при нем материалы. Его напарник отказался выполнять такой дикий и несуразный план без санкции из Германии, и тогда “Краун” запросил согласие на эту авантюру у Файфера. Англичане, а затем и американцы узнали об этом из перлюстрации проходившей через конспиративный адрес Джордан переписки. Должным образом проинструктировав полковника Элгина, ФБР совместно с военной контрразведкой попыталось заманить таинственного и, очевидно, немного ненормального немецкого агента в ловушку. Эта затея сорвалась, поскольку Файфер категорически запретил проводить подобную акцию и решил перевести Румриха на консервацию, пока тот не одумается. Но пока его указание добиралось до США, “Краун” задумал другую, столь же безумную операцию. Ранее он получил задание добыть несколько десятков незаполненных американских паспортов за весьма высокое по тем временам вознаграждение в тысячу долларов и при этом толком не усвоил, о чем в точности шла речь. Агент позвонил начальнику консульского отдела нью-йоркского отделения госдепартамента США Хойту, представился никогда не существовавшим заместителем госсекретаря Эдуардом Уэстоном и приказал доставить ему в гостиницу 35 незаполненных паспортных бланков. Хойт совершенно ничего не понял, поскольку спутавший термины Румрих, как оказалось, затребовал не тщательно оберегаемые бланки паспортов, а бланки анкет заявлений на их выдачу, пачками бесплатно предоставлявшиеся любому желающему. На беду немецкого агента, в Нью-Йорке размещалось одно из двух подразделений безопасности госдепартамента, возглавляемое специальным агентом Фитчем, которому начальник консульского отдела и сообщил о неизвестном ему заместителе госсекретаря и его странном требовании. Тот мобилизовал себе в помощь двух полицейских и отправился вслед за Хойтом в гостиницу, однако Румрих решил подстраховаться и от встречи с чиновником уклонился. По распоряжению “Эдуарда Уэстона” посылку оставили у портье, а “Краун” совершенно по-дилетантски попытался схитрить и на следующий день отправил за ней посыльного из почтового отделения Центрального вокзала. Затем он еще несколько раз попытался запутать следы, но в конечном счете был арестован 16 февраля 1938 года.
Вместе с полицейскими Румриха допрашивали специальные агенты госдепартамента Фитч и Таббс, однако инкриминировать ему какое-либо нарушение американских законов было невозможно. Попытка получить несколько десятков абсолютно открытых бланков документов, пусть даже столь экзотическим способом, никоим образом не могла быть квалифицирована как преступление. Задержанного полагалось с извинениями отпустить, но после передачи его дела в ФБР специальный агент Тарроу решил сверить почерк Румриха с фотокопиями написанных “Крауном” писем и обнаружил их полную идентичность. 19 февраля немецкий агент признался в шпионской деятельности и выдал всю известную ему информацию об агентурной сети абвера, а именно об уже уехавшем Аонковски, о двух по-прежнему действовавших его основных агентах Отто Фоссе и Вернере Гуденберге, о резиденте Грибле, о своем вербовщике Карле Шлютере, о курьере, парикмахере с лайнера “Бремен” Иоганне Гофман, а также о своем руководителе в рейхе Эрихе Файфере. Подобная информированность Румриха свидетельствовала об из рук вон скверной постановке конспирации в резидентуре “Илберг” и нанесла сильнейший удар по агентурному аппарату абвера в США. Однако это все же не заставило немцев полностью свернуть операцию, она продолжалась еще три года, хотя и с меньшей интенсивностью.
Соединенные Штаты были наводнены десятками внедрившихся в различные сферы жизни страны германских агентов, наиболее удачливые из которых глубоко проникали в технологические, политические и экономические секреты государства. Ланг похитил секрет бомбардировочного прицела фирмы “Норден”, Родер добыл сведения о гироскопах фирмы “Сперри”, Кодел внедрился в военное министерство, Гросс работал в области экономической разведки, Сауерма (граф Дуглас) проник в высокие политические и военные сферы, Шеффер также работал по линии политической разведки, Бенсманн и Матцхолд внедрились в окружение президента Рузвельта. Их достижения дополнялись успехами ряда других агентов, ныне известных лишь под оперативными псевдонимами или служебными номерами.
История с прицелом “Норден” получила широкую огласку, но интересна она не только этим. Знаменитые немецкие пикирующие бомбардировщики Ю-87 “Штука” строились для люфтваффе в огромных количествах и составляли подавляющую часть его бомбардировочного авиационного парка. Причиной такого явления явилось не какое-либо особенное предпочтение бомбометания с пикирования, а элементарное отсутствие у немцев надежных бомбардировочных прицелов, позволяющих поражать наземные объекты с горизонтального полета. Прицел “Норден” по тем временам был весьма совершенен и засекречен настолько, что американцы не продали его даже англичанам, несмотря на существовавшие между двумя странами тесные дружеские отношения. Инспектор сборочного цеха завода, производившего эти секретные приборы, американский гражданин немецкого происхождения Герман Ланг желал любым путем помочь своей исторической родине. В 1937 году он в инициативном порядке и абсолютно безвозмездно сумел передать в Германию часть чертежей по их производству. Вначале эксперты люфтваффе пренебрежительно проигнорировали материалы и сообщили в абвер, что кто-то просто пытается заработать на бесполезной технической документации. Однако руководитель соответствующего сектора военной разведки инстинктивно почувствовал, что это не так, хотя бы по причине полного бескорыстия неизвестного доброжелателя, представившегося именем Пауль. Офицер решил лично изучить ситуацию на месте и в конце 1937 года встретился в Нью-Йорке с загадочным доброжелателем. Ланг объяснил посланцу Германии, что делает это исключительно с целью помочь исторической родине и взамен не желает ни единого цента или пфеннига. В шпионаже он был абсолютным новичком и не фотографировал чертежи, а лист за листом вручную копировал их, что заняло немало времени и позволило доставить в абвер весь комплект документации лишь к началу 1938 года. Канарис лично курировал эту операцию и для налаживания серийного производства организовал прибытие супружеской четы Лангов в отпуск в Германию. После решения всех технологических проблем американские немцы отбыли обратно, а германские бомбардировщики получили столь желанный прицел. Ланг на некоторый период совершенно выпал из поля зрения разведки по причине исчерпания разведывательных возможностей и ввиду того, что он никогда не являлся настоящим агентом. До 1940 года о нем забыли.
Тем временем непрофессиональная работа вербовщиков агентуры из гестапо поставила под угрозу существование практически всего агентурного аппарата абвера в Соединенных Штатах. В феврале 1939 года в Германию из США временно прибыл натурализованный немец Вильгельм Дебовски, ставший на новой родине Уильямом Сиболдом. При въезде на территорию рейха он указал в анкете, что работает механиком на авиазаводе “Консолидей-тед эйркрафт компани”, чем и привлек к себе внимание спецслужб. После начала Второй мировой войны его дважды вызывали повесткой в местное отделение гестапо, однако полагавшийся на свое американское гражданство Сиболд проигнорировал оба приглашения. Третий вызов оказался значительно более впечатляющим. В нем упоминались скрытые Дебовски-Сиболдом от службы иммиграции и натурализации США подробности его уголовного прошлого, и без обиняков сообщалось, что теперь у него имеются лишь два пути: возврат в Соединенные Штаты в качестве агента германской разведки, либо концлагерь в рейхе. Надеяться на консульскую защиту не приходилось, поскольку полученное обманным путем американское гражданство подлежало аннулированию. Выхода у Сиболда не оставалось, и он согласился с требованием гестапо, нарушившего тем самым один из основных принципов вербовочной работы.
Николаус Риттер
Среди эффективных основ для вербовки, наряду с деньгами, идеологией, особенностями личности неизменно присутствует и компромат, однако надежной такая агентура может быть только до того момента, пока сохраняются опасные для нее последствия разоблачения, и ни на секунду дольше. Метод принуждения, в отличие от методов убеждения и внушения, таит немало подводных камней. Приобретенный путем угроз и шантажа источник лоялен лишь до тех пор, пока секретная служба сохраняет возможность продолжать воздействие на него, например, путем удержания членов семьи в качестве заложников, во всех же остальных ситуациях он неизбежно обрывает связь и уходит из-под контроля. Иногда последствия бывают и значительно более серьезными. Люди обычно не забывают страх и унижение, поэтому завербованные под принуждением источники нередко обращаются к противнику, чтобы отомстить за них. Так произошло и в случае с Сиболдом. После получения принципиального согласия на сотрудничество гестаповцы передали нового агента в абвер, скрыв при этом от разведчиков подлинные обстоятельства вербовки. Майор Риттер из АСТ-Гамбург резонно засомневался в надежности завербованного путем шантажа источника, но контрразведчики из гестапо обманули его, сказав, что тот сам пожелал сотрудничать из патриотических соображений. Эта ложь повлекла за собой очень далеко идущие последствия, поскольку о действительном положении вещей Сиболд также умолчал.
Риттер отправил нового агента на семь недель в Гамбург учиться основам разведывательной работы, а затем с американским паспортом на имя Уильяма Сойера отправил в Нью-Йорк, где ему предстояло открыть офис, оборудовать там радиоквартиру и войти в контакт с несколькими агентами абвера. Сиболду передали на связь старейшего агента Фредерика Дюкесня, уже упоминавшихся Родера и Ланга, а также наводчицу для вербовок и связную Лили Штейн. Под оперативным псевдонимом “Трамп” и с позывными CQDXVW-2 Сиболд приступил к исполнению обязанностей групповода: передавал получаемые от агентов донесения, а также метеосводки и информацию о движении судов. Особенно результативно работал Дюкеснь, постоянно добывавший ценные материалы из всевозможных областей деятельности, от конструкции гидролокатора до секретного визита в США Черчилля 24 января 1941 года на борту линкора “Кинг Джордж V”.
Несколько ранее, в декабре 1940 года, британский цензорский пункт на Бермудских островах перехватил направленное из Нью-Йорка в Берлин машинописное письмо, подписанное неким “Джо К”. Англичане заинтересовались содержавшимися в нем хотя и несекретными, но важными для Германии сведениями о судах в порту Нью-Йорка, а также особенностями стиля, явно указывавшими на то, что родным языком его автора являлся немецкий. Тайнопись в письме не определялась даже после серьезных технических исследований самыми современными по тем временам методами и химикатами, но настойчивая сотрудница пункта Надя Гарднер все же решила провести еще одну проверку и исследовать его с помощью реагента йода. Попытка увенчалась успехом. Между строками открытого сообщения проявился скрытый текст, написанный раствором пирамидона, применявшимся германской и другими секретными службами еще в Первую мировую войну, однако из-за своей примитивности давно уже изъятым из употребления. Догадливость Гарднер была вознаграждена, архаичная тайнопись в письме содержала данные об авиационной промышленности США и движении судов со стратегическими грузами. Цензоры приняли решение о сплошном перехвате и просмотре всех отправленных с адресов в Нью-Йорке и его окрестностях и посланных на подставные адреса в Пиренеях отправлений, авторы которых носили имена, начинающиеся с инициала “Дж”. После проверки йодом всех подозрительных писем англичане установили, что скрытый текст содержался в корреспонденции за подписями “Джо” и “Конрад” (он же “Фил” и “Джулио”). Вскоре был обнаружен отправленный в Китай доклад о состоянии обороны военно-морской базы на Гавайях Перл-Харбор. Но самая важная, ключевая для контрразведки информация содержалась в письме от 25 марта 1941 года, в котором неизвестный агент сообщал, что “Фила” сбило в Нью-Йорке такси, номер которого указывался, и что затем на него наехала еще одна машина, после чего тот, не приходя в сознание, умер в больнице святого Винсента. По таким подробностям ФБР, получившее от англичан эту ценную информацию, практически мгновенно идентифицировало “Фила” как гражданина Испании Хулио Лопеса Лидо. Вскоре было установлено, что под этой легендой прикрытия скрывался майор Ульрих фон дер Остен, сотрудник абвера с двадцатилетним стажем оперативной работы (отсюда и использование пирамидона для тайнописи). Позднее Остен успешно действовал в Испании и принимал активное участие в мятеже националистов в Бургосе в 1936 году, а после победы Франко возглавлял американское направление в испанской резидентуре, выступая все время под одной и той же фамилией Лидо. Контрразведчики идентифицировали его совершенно элементарно, поскольку подлинное лицо Хулио Лопеса Лидо являлось в Испании секретом полишинеля. Расследование показало, что в США он въехал через Шанхай 16 марта 1941 года и, следовательно, до своей нелепой гибели успел проработать в стране лишь несколько дней, пока в расчеты немцев не вмешалась непредсказуемая случайность в виде проезжавшего такси. Абвер планировал назначить Остена главным резидентом на американском континенте, поскольку все без исключения германские источники были не профессионалами, а лишь завербованными агентами без специальной подготовки и нуждались в руководстве со стороны кадрового офицера разведки. В самом деле, с точки зрения конспирации их действия были удручающе примитивны, и в стране с более искусной контрразведкой они не проработали бы и нескольких месяцев.
ФБР действовало стремительно. В вещах погибшего немца обнаружили номер телефона, по которому после цепочки расследований был установлен один из ведущих германских агентов в Соединенных Штатах Курт Фредерик Людвиг, оказавшийся разыскиваемым “Джо К.”. Сотрудники Бюро не стали арестовывать его, а взяли под наблюдение с целью выявления контактов и действительно сумели зафиксировать некоторые весьма необычные связи разведчика. В Германии Людвиг дружил с самим рейхсфюрером СС Гиммлером, который, хотя и рассмотрел в нем перспективного нелегала, но направить в Соединенные Штаты по своей линии не мог. Согласно договоренности о разделении сфер деятельности между абвером и СД, США входили в компетенцию военных, поэтому будущий агент отбыл туда по линии абвера, сохраняя при этом право и обязанность непосредственной переписки с Гиммлером. За два месяца Людвиг сформировал агентурный аппарат из восьми довольно результативных источников, однако, благодаря бдительности британских цензоров и неблагоприятному стечению обстоятельств, его сеть попала под плотный контроль контрразведки. ФБР планировало начать оперативную игру по дезинформации немцев, но дальнейшую оперативную разработку пришлось прекратить из-за событий с сетью Сиболда.
30 июня 1941 года американские информационные агентства сообщили об аресте группы из 29 шпионов, работавших на неназванное иностранное государство. Позднее журналисты уточнили, что арестованных было 32. До суда следователи сумели довести дела Людвига, 5 его источников и еще 19 других агентов. Причиной этого крупнейшего провала явилась двойная игра насильно завербованного гестапо Сиболда, который, как выяснилось, еще в Германии имитировал утерю паспорта и под этим предлогом посетил консульство США в Кельне, где раскрыл вице-консулу Д. Мэхеру суть происходивших вокруг него событий. Тот оценил важность ситуации и направил его к контрразведчикам, включившимся в оперативную игру с германской разведкой. Немцы буквально сами втягивались в ловушку, поскольку совершенно не проверенный абвером Сиболд получил из Гамбурга указание принять на связь несколько групп агентов различных резидентур и обеспечить их радиообмен. Это позволило ФБР выявить всех связанных с ним немецких шпионов, в частности, ставшего знаменитым похитителя прицела “Норден” Германа Ланга. Людвиг, узнав об аресте Сиболда (ФБР далеко не сразу раскрыло его перед общественностью как агента-двойника и арестовало вместе с другими), попытался скрыться, но был арестован недалеко от Сиэтла. Суд над ним и 8 его сообщниками состоялся в январе 1943 года. На нем Фредерик Эдуард Шлоссер, Рене Фролих и Пауль Борхардт были приговорены к 20 годам лишения свободы, Хелен Паулина Майер, Ганс Хельмут Пагель и Карл Виктор Мюллер — к 15, Карл Герман Шреттер — к 10, а 18-летняя Люси Боемлер — к 5. Сам Людвиг был осужден на срок от 20 до 6 лет, вместе с ним в тюрьму попали и все члены его группы.
Весьма известным эпизодом в истории американской контрразведки и, в частности, в деле Сиболда являлось дело о шпионской сети упомянутого ранее Фредерика Жубера Дюкесня. Он родился в Капской колонии в Южной Африке, в 13 лет получил гражданство США, а в 1917 году был арестован и осужден за участие в диверсиях в пользу Германии. В дальнейшем, после выхода на свободу, он занимался бизнесом и к моменту выхода с ним на связь Сиболд в феврале 1940 года работал в нью-йоркской “Компании воздушных терминалов”. Дюкеснь очень опасался ФБР и тщательно обставлял свои встречи со связником, не зная, что тот уже давно раскрыл его контрразведке. Агенты Бюро фиксировали передачу Си-болду информации о состоянии обороны США, об отходах транспортных судов в Великобританию, о новых технологиях. При передаче сведений о новых американских авиабомбах Дюкеснь утверждал, что получил их непосредственно с завода в Уилмингтоне, Делавэр. Это было вполне вероятно, поскольку его излюбленным методом сбора информации являлось завязывание с заводами и фирмами переписки, в которой агент представлялся студентом и запрашивал данные, якобы необходимые ему для занятий. При общем легкомысленном отношении к режиму секретности в Соединенных Штатах такой нехитрый способ давал неплохие результаты. Кроме разведывательной работы, Дюкеснь не пренебрегал и диверсионной и обучал Сиболда способам поджога промышленных предприятий. Закончилось это все закономерно. Он был арестован и приговорен к двум параллельным тюремным заключениям на 18 лет за шпионаж и на 2 года, плюс 2 тысячи долларов штрафа, за нарушение закона о регистрации иностранных агентов. Весьма примечательным стал процесс по делу группы Дюкесня, беспрецедентный в американской истории по числу подсудимых. Вместе с резидентом на процесс были выведены Макс Бланк, Пауль Бланте, Альфред Е. Брокхофф, Генрих Клаузинг, Конрадин Отто Дольд, Рудольф Эбелинг, Рихард Айхенлауб, Генрих Карл Айлерс, Пауль Фезе, Эдмунд Карл Хайне, Феликс Янке, Густав Вильгельм Керхер, Йозеф Кляйн, Хартвиг Рихард Кляйсс, Герман В. Аанг, Эвелин Клейтон Льюис, Рене Эммануэль Мезенен, Карл Рюпер, Эверетт Минстер Редер, Пауль Альфред В. Шольц, Георг Готлиб Шух, Эрвин Вильгельм Зиглер, Оскар Рихард Штаблер, Генрих Штаде, Аили Барбара Карола Штайн, Франц Йозеф Штиглер, Эрих Штрунк, Лео Ваален, Адольф Гернри, Август Валишев-ски, Эльза Вейстенфельд, Аксель Веелер-Хилл и Бертрам Вольфганг Ценцингер. На заседании суда 2 января 1942 года были оглашены приговоры, составившие в общей сложности свыше 300 лет лишения свободы.
Контрразведка США добилась еще одного заметного успеха в раскрытии и ликвидации в Нью-Джерси агентурной сети под руководством Карла Рюпера. В декабре 1940 года он познакомился с работником авиационного завода уроженцем Германии Вальтером Нипке-ном и уже через две недели после первой встречи решил, что кандидат в агенты созрел для вербовки. Рюпер попросил его добыть для рейха техническую документацию по авиационным приборам, а также совершенно дилетантски сообщил ему о своем задании по провоцированию недовольства и беспорядков на военных заводах. После этого Нипкен немедленно обратился в ФБР, использовавшее его в качестве двойника. В итоге всю группу Рюпера, а также агента-радиста Акселя Веелер-Хилла арестовали и осудили.
Перечисленные события привели к очередному плачевному итогу. В начале 1941 года германские консульства в Соединенных Штатах были закрыты за занятие деятельностью, совершенно не входящей в их официальные функции. Эта мера значительно затруднила обеспечение агентурных операций немецкой разведки в стране, однако ни она, ни все успехи американской контрразведки отнюдь пресекли оперативную работу немцев в США. Даже после описанных событий продолжала эффективно функционировать личная агентура посла Германии в Вашингтоне с 1938 года Ганса Томсена, а также несколько групп, руководимых АНСТ-Бремен.
Предшественником Томсена с 1937 года являлся опытный дипломат Генрих Дикхоф — первый представитель рейха в Соединенных Штатах, активно занимавшийся политической разведкой. Он понимал, чем в случае весьма возможного провала чревато непосредственное участие посла в тайных операциях, и был убежден, что резидентом должен быть человек, причастность которого к делам посольства могла бы быть правдоподобно отрицаема. Таковым стал бывший разведчик времен Первой мировой войны Георг Сильвестр Вирек, прибывший в США под прикрытием корреспондента германской газеты “Мюнхнер Нойсте Нахрихтен” и представителя Германской информационной библиотеки. Это помогло ему быстро обзавестись многочисленными связями в кругах конгрессменов, сотрудников президентской администрации и других видных фигур Вашингтона. С “салонным шпионажем” Вирек сочетал классические методы вербовки обыкновенных источников и широко пользовался ими. Важнейшей задачей резидента являлось ведение пропаганды, для чего он нанял мелкого частного издателя Фландерса Холла и с его помощью за полтора года опубликовал 12 книг. Самой популярной из них была “Лорд Лотиан против лорда Лотиана”, в которой автор скрупулезно перечислил внутренние противоречия в заявлениях британского посла, создав таким образом достаточно неприглядный образ дипломата колониальной империи в худшем ее понимании. Ряд изданий вышел под фиктивными именами, что в дальнейшем принесло Виреку крупные неприятности со стороны местной юстиции.
После отъезда Дикхофа и прибытия Томсена в деятельности резидента не изменилось ничего, он по-прежнему направлял ее в первую очередь на поддержку изоляционистского движения и срыв повторного избрания Рузвельта на президентский пост. Посольство финансировало эту работу из секретного фонда, явно недостаточного для лоббирования интересов Германии и ведения широкомасштабной скрытой пропаганды. Однако немцам помогали республиканцы, интересы которых в этой области объективно совпали с планами Берлина, хотя их, безусловно, никоим образом нельзя было обвинить в сотрудничестве с германской разведкой. Вирек направлял огромные усилия на ведение пропаганды с целью удержания США от вступления в войну, но, как известно, его действия по негласной поддержке немцами республиканского кандидата потерпели провал. Тем не менее, направляемая посольством секретная работа продолжалась. Томсен располагал в различных городах США 47 агентами, а также особо ценным, хотя и не завербованным источником, которым являлся убежденный изоляционист, сотрудник криптографической службы государственного департамента Джозеф Даген. Он регулярно передавал копии совершенно секретных документов своему американскому другу, якобы знакомившему с их содержанием конгрессменов. Из этого источника немцы добыли информацию о вскрытии американцами японских машинных кодов (программа “Мэджик”) и сообщили об этом в Токио, однако столь важное предупреждение там фактически проигнорировали.
Собственными агентурными сетями располагали военный атташе посольства Германии в Вашингтоне и одновременно старший военный представитель в Северной и Центральной Америке генерал Беттихер, военно-морской атташе капитан 1-го ранга Витгофт-Эмден, а также консулы и почетные консулы Германии в Нью-Йорке, Вашингтоне, Бостоне, Чикаго, Кливленде, Лос-Анджелесе и особенно в Сан-Франциско. Их агентурный аппарат был в значительной степени нацелен на практическую подготовку к проведению на территории Соединенных Штатов диверсий и саботажа, за которые отвечали сотрудники Абт-П подполковник Штольц (не путать с заместителем начальника Абт-П полковником Эрвином Штольце), майор фон дер Остен, лейтенант Мейерхеймб, а также гражданские служащие Блаум и Каппе. Деятельность, на которую ассигновалось вначале 200, а затем 250 тысяч долларов, должна была осуществляться в два этапа: на первом из них собиралась подробная информация о жизненно важных объектах, и отбирались наиболее перспективные из них, а затем организовывалось их плотное агентурное прикрытие для проведения в нужный момент диверсионных акций. Совершенно случайно узнавший об этом Томсен был крайне возмущен и категорически возражал протав подобных действий разведчиков ввиду обоснованных опасений провала и оглушительного дипломатического скандала. Подготовка к проведению диверсий в нейтральной стране является делом с точки международного права совершенно немыслимым, намного более предосудительным, нежели традиционный шпионаж, поэтому абвер был вынужден сменить тактику и привлечь для этой цели исполнителей, внешне никак с Германией не связанных. В Северной Америке существовали две диверсионные резидентуры немцев. Одной из них руководил из Мексики австриец Карл Бертрам Франц Рековски (“Рекс”, “Ричард II”), вскоре начавший бомбардировать начальника Абт-П Лаху-зена сообщениями о десятках якобы совершенных его группой актов саботажа, за которые чаще всего выдавал обычные производственные аварии. Другая, возглавлявшаяся нацистом из Филадельфии Герхардом Кунце, использовала в качестве ударной силы эмигрантскую “Русскую фашистскую партию” (РФП), руководимую избранным в 1934 году на съезде в Харбине А. А. Вонсяцким. Этот экстремист, враждебно настроенный по отношению и к коммунистам, и к демократам, был готов сотрудничать с любым из их врагов, особенно, если его деятельность оплачивалась. Первоначально РФП находилась под контролем японской разведки, однако по мере переселения основной массы ее членов из Маньчжурии в Соединенные Штаты она все более подпадала под влияние абвера и превратилась в весьма опасный инструмент его диверсионной войны.
Разведывательная деятельность Японии против США строилась на иных принципах, обусловленных давним и ожесточенным соперничеством между этими государствами в бассейне Тихого океана. Если немцы долгое время рассматривали Соединенные Штаты лишь в качестве объекта научно-технической разведки, то японцы изначально знали, что в ближайшем будущем им предстоит столкнуться с американцами в морских сражениях. Поэтому с 1920-х годов разведывательную деятельность Страны Восходящего Солнца в основном вела ее военно-морская разведка. Она преследовала исключительно военные цели и попадала при этом в поле зрения преимущественно морской контрразведки США, и в значительно меньшей степени ФБР.
Уже в 1920 году военно-морской атташе Японии капитан 1-го ранга Уэда приобрел привычку развлекаться с американками, среди которых в основном преобладали секретарши различных чиновников министерства ВМС. Одна из его подружек была стенографисткой по секретному делопроизводству из секретариата военного министра. Неизвестно, успел ли Уэда добыть какую-либо полезную для себя информацию, или только отрабатывал подходы к ее носителям, но американцы прореагировали быстро и аккуратно, без всякого шума переместив некоторых из его знакомых на посты, исключавшие доступ к секретным материалам.
Японцы активно разведывали закрытую для любых иностранцев Зону Панамского канала, из-за чего им пришлось обставить агентурой все прилегающие к ней районы. Это направление не требовало особо изощренных оперативных комбинаций и поэтому перекрывалось массовой заброской посредственных агентов, успешно решавших поставленные перед ними достаточно примитивные задачи. Особенно излюбленным прикрытием японских разведчиков служили парикмахерские салоны и кабинеты дантистов, где из болтовни клиентов можно было почерпнуть массу полезных сведений. Там же оборудовались явочные и конспиративные квартиры, и ни один контрразведчик, наблюдая за кабинетом зубного врача, не мог с уверенностью сказать, идет ли его посетитель действительно лечиться или же прикрывает свой агентурный контакт со связником. Кроме того, масса ничего не подозревающих обычных пациентов надежно отвлекала силы и средства наружного наблюдения за установленными конспиративными квартирами и распыляла их на множество ложных объектов, облегчая работу разведчиков.
Японцы весьма интересовались персонами военных и политических руководителей, а также лиц, осваивавших их язык. В Вашингтоне они задействовали силы своей общины для разработки откомандированных на японские языковые курсы офицеров, приглашали их на встречи, вечера, культурные программы, где интенсивно изучали особенности их личности. В вопросах научно-технической разведки японцы, в отличие от немцев, делали упор не на агентурное проникновение, а на широчайшее использование представляемых Соединенными Штатами легальных возможностей. Они буквально наводнили страну огромным количеством представителей различных фирм, якобы намеревавшихся закупать патенты, лицензии и продукцию военной направленности, однако переговоры с намеревающимися наладить серьезные поставки легковерными американскими предпринимателями почти всегда заканчивались покупкой единственного образца. Впоследствии на его основе японцы без особых хлопот строили собственную производственную программу.
В 1926 году из Токио в Вашингтон на должность военно-морского атташе прибыл капитан 1-го ранга Исороку Ямамото, будущий главнокомандующий Объединенным флотом Японии во Второй мировой войне. Он резко изменил направленность и приоритеты разведывательной деятельности посольства, сразу же отказавшись от добывания тактической информации (характеристики кораблей и самолетов, тактические приемы), и полностью сосредоточился на вопросах оперативного и стратегического уровней. Американские контрразведчики уверенно расценили такой поворот как свидетельство убежденности Ямамото в неотвратимости предстоящей войны, к которой он собирался всесторонне подготовить японский флот. Задача добывания тактической информации теперь целиком была переложена на мелкую агентуру, существенно активизировавшую свою деятельность и использовавшую более разнообразные прикрытия, наподобие туристического бюро или фирмы по торговле шелком. Контрразведка сумела выявить их и подставить нескольких своих агентов-двойников, но операция не вышла на серьезный уровень и ограничилась примитивной дезинформацией. Работе японцев способствовало также и фактическое отсутствие в Соединенных Штатах цензуры. Это привело к опубликованию нескольких совершенно секретных материалов, не ускользнувших от внимания разведки потенциального противника. В прессе открыто обсуждались неведомо какими путями попадавшие в нее подлинные проекты мобилизационного плана, а однажды был опубликован даже утвержденный всеми соответствующими инстанциями его окончательный вариант. Одним из наиболее результативных агентов японцев являлась скромная сотрудница библиотеки конгресса США Саканиси, обеспечившая Токио множеством закрытых материалов политического характера.
С апреля 1933 года отмечается резкое усиление оперативной работы японцев в Соединенных Штатах. Сменивший Ямамото новый военно-морской атташе капитан 1-го ранга Ямагути продолжил его линию и выделил в отдельное направление разведку Тихоокеанского флота США, поручив ее своему заместителю в Сан-Франциско капитану 3-го ранга Тосио Миядзаки. В 1935 году местный рыбак Уиллард Торнтайн явился на флагманский корабль командующего этим флотом и потребовал встречи с адмиралом. Он заявил о подозрительном поведении проживавшего вместе с ним в Аонг-Бич бывшего матроса Гарри Томпсона, регулярно посещающего корабли в форме флотского старшины и возвращающегося оттуда с какими-то бумагами. Однажды в пьяном виде Томпсон попытался завербовать Торнтайна для работы на японцев, хотя позднее объяснял это воздействием виски. Подозрения укрепились и перешли в уверенность, когда заявитель несколько раз обнаруживал в карманах пьяного соседа и читал его письма недвусмысленно шпионского содержания. Собственно, именно это и послужило причиной визита рыбака к адмиралу. Командующий поблагодарил добровольного помощника и ввиду отсутствия на тихоокеанском флоте штатных контрразведчиков поручил разобраться в этом деле флотскому хирургу капитан-лейтенанту Коггинсу, известному своим интересом к оперативной работе. Импровизированный следователь не только оправдал ожидания в отношении разоблачения Томпсона, но и превзошел их, выйдя в ходе наблюдения за ним на другого агента японцев, бывшего капитана 2-го (по другим данным, 3-го) ранга Джона Семера Фарнсуорта. Томпсон же в 1936 году направил японцам письмо с отказом сотрудничать с ними далее, однако вскоре после этого был арестован и осужден на 15-летнее тюремное заключение.
Так гласит общепринятая версия разоблачения этого японского шпиона, но Национальный центр контрразведки (НСИК) США предложил иной, более похожий на правду вариант. Согласно ему, дешифровальщица Эгги Дрисколл заинтересовалась прочтенным в одном из перехватов словом “TO-MI-MU-RA”. Она не удовлетворилась объяснением переводчика о том, что оно является просто японской фамилией, и попросила его рассмотреть и иные версии. Оказалось, что “MURA” можно перевести как “гора”, а также “сын”, и что искомое слово, возможно, означает “сын Томи”, то есть Томисон или Томпсон. Направленный по этому руслу контрразведывательный поиск привел к разоблачению и аресту гражданского служащего ВМС Гарри Томпсона. Судя по всему, версия с явившимся к адмиралу рыбаком просто прикрывала криптоаналитическую операцию, однако дать какое-либо однозначное заключение по имеющейся информации, по-видимому, невозможно.
НСИК предлагает новую информацию и по делу Фарнсуорта, который якобы был известен из тех же перехватов как “Агент К”, но в данном случае достоверным все же представляется традиционное изложение этой истории. Фарнсуорт располагал значительно более широкими разведывательными возможностями, чем бывший писарь Томпсон, а первый сигнал о его вероятной работе на противника поступил к начальнику ОНИ капитану 1-го ранга Уильяму Пулстону в августе 1934 года. Один из офицеров в Вашингтоне заметил, что Фарнсуорт тайно унес домой совершенно секретное флотское “Наставление по информации и безопасности”, а затем несколько других офицеров сообщили о задаваемых им отставным коллегой подозрительных вопросах. Получив эту информацию, морская разведка негласно издала циркуляр, запрещающий вести с ним беседы на любые служебные темы. К расследованию было подключено ФБР, зафиксировавшее несколько совершенно непрофессиональных звонков Фарнсуорта на квартиру военно-морского атташе Японии в Вашингтоне. На основании полученных данных было принято решение ретроспективно отследить перемещения объекта по стране и телефонные звонки из гостиниц, начиная с 1933 года. Выяснилось, что тот же номер телефона атташе он набирал из Бостона, Филадельфии, Нью-Йорка, Балтимора и Норфолка, что явилось убедительным, хотя и косвенным доказательством агентурной связи американца с японской морской разведкой. Тем не менее, для судебного преследования за шпионаж требовались прямые улики. Они пока отсутствовали, однако, как часто случается в подобных ситуациях, в конечном итоге правосудию непреднамеренно помог сам Фарнсуорт. В 1936 году после публикации в газетах сообщения об аресте Томпсона японцы прервали с ним связь, и встревоженный подступающей опасностью и лишившийся финансового источника шпион решил сделать нестандартный ход. За 20 тысяч долларов он попытался продать свою значительно приукрашенную историю редакции информационного агентства “Юнайтед Ньюс Сервис”, заявив, что в качестве контрразведчика-любителя внедрился в японскую разведку и несколько лет поставлял ей ничего не значащие материалы, не наносившие урона национальной безопасности Соединенных Штатов. Фарнсуорт оговорил свой гонорар, поставив условием опубликовать серию очерков о его деятельности лишь после его отбытия в Германию, куда он собирался отправиться на дирижабле “Гинденбург”. Редактор, которому все это показалось крайне подозрительным, сообщил о визитере в ФБР, после чего бывшего офицера немедленно арестовали, а в 1937 году приговорили к тюремному заключению сроком от 4 до 20 лет.
Контрразведка провела против японцев несколько наступательных акций, зачастую достаточно серьезных. Так, сотрудник аппарата военно-морского атташе капитан-лейтенант Оман оставил в гостиничном номере портфель с совершенно секретными документами всего на 15 минут, за которые к нему успели подвести привлекательную женщину. Он адекватно прореагировал на “медовую ловушку” и зашел в ее комнату, где и был заперт. Пока Оман выбирался оттуда, сотрудники морской контрразведки успели перефотографировать материалы, по которым установили основные направления оперативной работы японцев. В частности, именно тогда выяснилось, насколько большое значение противник придает изучению личностей.
В 1935 году Бюро военно-морской разведки заинтересовалось вашингтонской резиденцией капитана 1-го ранга Ямагути, одновременно служившей ему жилищем и служебным кабинетом, и решило любой ценой тайно проникнуть в нее. Постоянно висевшие на окнах квартиры тяжелые шторы еще более заинтриговывали американцев, однако осуществлению замысла препятствовало постоянное нахождение внутри нее шофера или кого-либо из сотрудников атташата. Руководивший операцией будущий заместитель начальника разведки Эллис Захариас все же сохранял убеждение в ее осуществимости и специально организовал обед, на который решил выманить возможно большее число обитателей резиденции. Готовясь к проникновению, он заблаговременно организовал периодические и нерегулярные отключения электроэнергии в комнатах японцев для создания иллюзии неисправности проводки и приучения их к обыденности этого досадного явления. В результате при очередном отключении электричества во время приема остававшиеся в резиденции клерк и шофер не насторожились, а восприняли это как рядовую поломку и вызвали ремонтника. Прибывший “монтер” обследовал помещения и не обнаружил в них специальной проводки, необходимой в те времена для питания радиопередатчика или шифровальной машины. После этого контрразведка убедилась, что все разведывательное оборудование размещено не в атташате, а в здании посольства на Массачусетс-авеню. Стабильная подача электроэнергии была восстановлена, и перебои уже никогда больше не тревожили обитателей резиденции.
Осенью 1940 года японцы совершили зондажный выход на актера и бывшего моряка Эла Блейка, а в марте 1940 года повторили его уже в более конкретной форме, не оставлявшей сомнений в характере предлагаемого ему сотрудничества. Американец оказался не только патриотом, но и достаточно изобретательным и находчивым человеком. Он сразу же заинтересовал вербовщика сообщением о якобы имевшемся у него друге по имени Джон Кэмпбелл, писаре на базировавшемся в Перл-Харборе линкоре “Пенсильвания”, после чего немедленно сообщил об этом контрразведке. ОНИ воспользовалось сложившейся удачной ситуацией и под этим именем внедрило на корабль своего сотрудника, что позволило провести успешную операцию по дезинформации противника.
В отличие от немцев и японцев, Советский Союз до самого конца 1920-х годов практически не занимался в Соединенных Штатах оперативной деятельностью. Причин тому было несколько. Прежде всего, значительное удаление страны от Европы и отсутствие в ней дипломатических представительств СССР не позволяли создать в США “легальную” инфраструктуру разведки. В других государствах в аналогичных ситуациях ИНО и Разведупр действовали через местных коммунистов. Такая стратегия хотя и грозила опасностью провала, но все же позволяла создать нелегальные сети и зачастую давала возможность выйти на вполне достойные разведывательные позиции. Однако в данном случае все обстояло иначе. На первом этапе коммунистическое движение в США было расколото на фракции и крайне неустойчиво, к тому же его составляли в основном иммигранты. Например, в 1928 году из 34 тысяч членов Рабочей партии английским языком владели только 4 тысячи человек. Опираться на подобные структуры было бы верхом легкомыслия, поэтому в условиях отсутствия насущной необходимости в ведении оперативной работы в Соединенных Штатах попытки в этом направлении не совершались. Обстановка изменилась на рубеже 1928–1929 годов. Подготовка к принятию первого пятилетнего плана развития народного хозяйства СССР вызвала необходимость усиления научно-технической разведки для добывания передовых технологий. В этом отношении США являли собой объект первостепенной важности, и руководители ИНО и Разведупра получили указание открыть новое для себя направление. Единственным каналом для более-менее уверенного проникновения в Соединенные Штаты располагал Коминтерн, работавший на континенте с начала 1920-х годов. К рассматриваемому моменту его точки уже имелись в Нью-Йорке, Новом Орлеане и Сан-Франциско, руководство ими осуществлял Вилли Мюнценберг из Берлина. Финансирование шло по каналам, созданным работавшими на советскую разведку известными предпринимателями Армандом и Джулиусом Хаммерами. Несколько позднее, после создания Англо-советского акционерного торгового общества (АРКОС), руководящий сетью Коминтерна в США центр ненадолго переместился в Аондон, позднее в Канаду, а на заключительном этапе — в Нью-Йорк, под крышу также акционерной Американской торговой компании (Амторг), за Берлином осталось лишь общее руководство американским направлением деятельности Коминтерна. К этому времени СССР уже финансировал развитие коммунистического движения в стране с прицелом на его дальнейшее использование в разведывательных целях, для чего использовались созданные в Европе предприятия ИНО и Разведупра. Одновременно с решением неотложных организационных проблем следовало выяснить, на какие силы в левом движении может опереться СССР. К 1929 году бывшая Рабочая партия наконец стала коммунистической партией США, увеличив свою численность за счет как иммигрантов, так и граждан Соединенных Штатов.
Следует отметить, что Коминтерн в США выполнял сугубо вспомогательную задачу создания инфраструктуры для разведки, в первую очередь военной, и работал достаточно вяло. Он осуществлял связь со своими контактами через журналиста Уиттакера Чэмберса, который в 1932 году получил инструкции выйти из коммунистической партии и сконцентрироваться на нелегальной деятельности, а следующем году прошел специальную подготовку и работал на связи с советской военной разведкой. В 1937 году из опасения подвергнуться репрессиям он отказался выехать в Москву и открыто объявил о тайном сотрудничестве с СССР ряда чиновников правительственных ведомств, в том числе Олджера Хисса из государственного департамента и Гарри Декстера Уайта из министерства финансов. Официальные советские источники категорически отвергали обвинения в их адрес, нарушив тем самым общеизвестный принцип, согласно которому подобные заявления не комментирует ни одна секретная служба. Существует, однако обоснованное предположение о том, что связи Хисса и Уайта с советской разведкой носили конспиративный характер.
В этой истории осталось много неясностей. В 1939 году Чэмберс обвинял Хисса не в шпионаже, а просто в приверженности коммунизму, причем его имя стояло последним в предоставленном помощнику госсекретаря Берлу длинном списке. О людях из списка он заявил: “Это была элитарная группа… члены которой должны были как можно выше подняться в правительстве, чтобы тем самым принести пользу коммунистической партии”[421]. Проведенная специальным агентом по безопасности проверка не подтвердила обвинение, и на длительный период о нем забыли, однако Чэмберс не оставлял попытки разоблачить коммунистический заговор и в 1941 году официально заявил о своих подозрениях в ФБР. После этого Бюро на протяжении семи лет прослушивало телефонные разговоры Хисса, к тому времени уже ушедшего с государственной службы и занимавшего должность президента “Фонда Карнеги”, а в 1948 году конгрессмен от штата Калифорния Ричард Никсон решил использовать эту ситуацию для набора политических очков. Зерно упало в благодатную почву послевоенного антикоммунизма, Уайт и Хисс подверглись унизительным многочасовым допросам. Первый из них три дня спустя умер от инфаркта, Хисс попытался подать встречный иск в суд, но в итоге сам попал в тюрьму по обвинению в лжесвидетельстве под присягой и находился в заключении с марта 1951 по ноябрь 1954 года. Его дело послужило серьезным толчком для упрочения позиций возглавляемой сенатором Маккарти печально знаменитой комиссии по расследованию антиамериканской деятельности, изрядно дискредитировавшей правительственную систему США. После выхода из тюрьмы Хисс безуспешно пытался оправдаться, но так и умер нереабилитированным, Чэмберс же в 1961 году умер от сердечного приступа[422], однако в 1980 году был посмертно награжден “Медалью свободы”.
С середины 1930-х годов главной линией работы советских спецслужб в Соединенных Штатах стала ориентированная на высокий промышленный и научный потенциал страны научно-техническая разведка. Одной из наиболее результативных операций стала закупка и вывоз из страны образцов танков конструкции Уолтера Кристи. Первоначально 24 декабря 1930 года из Нью-Йорка в СССР были отправлены две машины Кристи “Модель 1930 года” без башен и вооружения. Хотя в экспортном разрешении они и фигурировали под названием “тракторы”, вывоз техники являлся легальным. Госдепартамент дал согласие на поставку в Советский Союз как этих двух шасси, так и следующей модели. Образец машины прибыл в Советский Союз и даже принял участие в одном из парадов на Красной площади, став прототипом знаменитой массовой серии танков БТ. Эта последняя экспортная поставка также была вполне законной, однако последовавшая резкая реакция на нее военного министерства США породила широко бытующую легенду о контрабандном вывозе машины.
В. Е. Горев
Разведупр не ограничивался открытой деятельностью и активно использовал агентурно-оперативные методы. Его нелегальные резидентуры в Соединенных Штатах Америки возглавляли Б. Я. Буков (“Питер”, “Саша”, 1936–1939), А. А. Адамс (“Ахилл”, 1935 — 1938 и 1939 — 1945) и 3. В. Литвин (“Мулат”, 1937–1946). Однако у них имелись и предшественники, хотя деятельность этих разведчиков в большинстве случаев носила либо ознакомительный, либо нерегулярный характер. При этом в Соединенные Штаты на должность нелегального резидента направлялись весьма известные в Разведупре фигуры. Здесь следует упомянуть бывшего резидента в Вене Феликса Вольфа (под фамилией В. Б. Котлов, в действительности В. Г. Раков), Я.-А. М. Тылтыня с женой М. Ю. Шуль-Тылтынь, М. С. Штерна (под фамилией Марк Зильберт), В. Е. Горева, и А. П. Улановского.
Первым “легальным” резидентом внешней разведки в США стал П. Д. Гутцайт (П. Д. Гусев, “Николай”), первым нелегальным В. Б. Маркин (“Оскар”, “Вальтер”, “Дэвис”, “Герман”). Последний с 1926 по 1929 годы работал в военной разведке, но был направлен в США в 1932 году по линии ИНО и возглавил объединенную (ИНО и Разведупр) резидентуру. Известно о двух его агентах в государственном департаменте — “Дэниеле” и “Вилли”, с которыми резидент работал через агента-групповода “Лео”. Источники поставляли доброкачественную информацию и оплачивались сверх меры высоко: “Дэниел” ежемесячно получал по 500, а “Вилли” ежегодно — по 15 тысяч долларов США. Впоследствии выяснилось, что последний никогда не существовал, “Лео” выдумал его ради заработка. Подробные сведения о результатах работы Маркина в Соединенных Штатах отсутствуют, резидент известен в основном своей загадочной гибелью в Нью-Йорке в 1934 году, когда он был обнаружен в кинотеатре с проломленным черепом. После этого единственным человеком, знавшим обо всех его источниках, остался Чэмберс.
Б. Я. Базаров
П. Д. Гутцайт
Многие исследователи полагают, что первым реально работавшим нелегальным резидентом внешней разведки следует считать Б. Я. Базарова (Шпак, “Буков”, “Быков”, “Норд”). И он, и Гутцайт проработали в США до массовой чистки закордонных резидентур, в 1938 году были отозваны в Москву и репрессированы вместе с еще одним оперативным сотрудником Б. П. Румянцевым. Помимо прямого ущерба для работы, эта акция повлекла за собой и другие негативные последствия. Сообщение о расстреле работников американской загранточки появилось в московских газетах. Оттуда оно попало в американскую прессу и весьма напугало прочитавших его советских агентов в США, после чего убедить их не прекращать сотрудничество стоило немалых трудов. Тем временем Центр утвердился во мнении о ненужности научно-технической разведки, навеянном декларативными заявлениями Берия, Молотова и Ворошилова об изначальном превосходстве социалистической науки, которой якобы нечему учиться у капиталистов. По этой причине в Москве всерьез собрались закрывать линию НТР, отозвать в СССР и заменить абсолютно всех сотрудников нью-йоркской резидентуры и законсервировать все ее источники, за исключением работавших по линиям политической разведки (ПР) и прикрытия нелегалов (Н). Особо негативную роль в этом сыграл недолгий начальник внешней разведки В. Г. Декано-зов. К счастью, его преемник П. М. Фитин проявил дальновидность и понимание проблемы, чем фактически спас и советскую научнотехническую разведку, и американскую точку, вскоре укрепленную новыми сотрудниками.
После разгрома 1938 года фактическим резидентом внешней разведки в Соединенных Штатах Америки стал поверенный в делах, а затем посол СССР в США и Мексике К. А. Уманский, в оперативной переписке НКВД именовавшийся “Редактором”. Естественно, он ни в коей мере не являлся разведчиком, однако его роль в секретной дипломатии и общем руководстве деятельностью остатков резидентуры была крайне велика. Гибель посла в авиационной катастрофе стала сильным ударом по дипломатии и разведке, вопреки домыслам некоторых историков 1960-х годов, обвинявших НКВД в его убийстве. В том же 1938 году исполнять обязанности по руководству повседневной работой резидентуры стал И. А. Ахмеров (“Юнг”), фактически подчинявшийся Уманскому. Он осуществил несколько перспективных вербовок, весьма способствовавших сбору информации в предстоящие военные годы. Одним из важнейших источников Ахмерова оказалась Бетти Лаури (“Ада”), которая затем, несмотря на все существовавшие ограничения, официально вышла за него замуж.
Судя по всему, разрешение на брак удалось получить лишь благодаря тому, что родным дядей Бетти являлся лидер коммунистической партии США Эрл Браудер. Позднее “легальным” резидентом стал специализировавшийся по линии НТР Г. Б. Овакимян. Он начал работу в США еще в 1933 году в Нью-Йорке под прикрытием стажировки в химическом институте, а затем перешел в аппарат уполномоченного Наркомхимпрома при Амторге. Овакимяну вместе с Гутцайтом принадлежит заслуга открытия новой формы работы с закордонной агентурой, при которой один агент (групповод) руководит работой нескольких других, замыкавшихся непосредственно на него, а не на оперработника резидентуры. Эта идея возникла у них после привлечения к сотрудничеству источника “Дэвиса”, поставлявшего информацию о приборах и оборудовании, производившихся на предприятиях группы компаний “Сперри”. Овакимян и Гутцайт решили использовать его в качестве непосредственного вербовщика, причем рискнули пойти на это самостоятельно, не дожидаясь получения обязательной в подобных случаях санкции Центра. Вторым групповодом стал один из наиболее примечательных источников резидентуры, находившийся на прямой связи с резидентом — Я. Н. Голос (“Звук”, “Тимми”). Он работал на советскую разведку с 1930 года и первоначально вел несколько направлений, важнейшими из которых являлись легализационная и вербовочная работа и добывание бланков документов. Позднее он возглавил группу самостоятельно завербованных им агентов.
Г. Б. Овакимян
Я. Н. Голос
Элизабет Бентли
Групповод № 2 действовал в США по 1943 год и умер от сердечного приступа. Любовницей и фактической помощницей “Звука” являлась Элизабет Бентли (“Мирна”, “Умница”), которой он в последний период передоверил значительную часть своих связей с коммунистической партией и с агентурой, и которая после его смерти выдала ФБР все доступные ей сведения о нелегальной работе в США.
Разоблачения Бентли стали одним из самых крупных и болезненных провалов в истории советской разведки. Их тяжесть усугблялась изначально непродуманным с точки зрения конспирации построением нелегального аппарата в Соединенных Штатах, при котором широко практиковалось переплетение связей, совместная работа сетей внешней и военной разведок и негласного аппарата Коминтерна, а также “бригадный” метод деятельности резидентур.
Однако все перечисленные недостатки сказались существенно позднее, а пока за период 1939–1940 годов Центр получил из Нью-Йорка 163 образца технических новинок и более 450 информационных документов, среди которых особого внимания заслуживали материалы по атомной тематике. Овакимян первым из советских разведчиков обратил внимание на эту проблему и начал ее разрабатывать, хотя первоначально Москва и не поощряла подобную абсолютно безрезультатную, по ее мнению, деятельность. Но после получения аналогичных сигналов из Лондона скептически относившийся к этой линии НКГБ СССР занялся ей всерьез, что в дальнейшем позволило разведке внести весьма значительный вклад в создание советского атомного оружия.
Овакимян занял должность резидента в сложных условиях. В день он проводил до десяти встреч с агентурой и работал в крайнем напряжении, в итоге притупившем его бдительность и приведшим к упущению в руководстве источником “Октан” (доктор Кук). Агент самостоятельно, без санкции резидентуры решил “втемную” добыть данные о компании “Кэллог”, однако сделал это непрофессионально и насторожил своего собеседника, доложившего руководству о проявлении подозрительного интереса к его деятельности. По заявлению директора фирмы ФБР взяло “Октана” в разработку и установило факт разведывательной активности представителя Наркомхимпрома Овакимяна. Резидент уже собирался уезжать в Советский Союз и даже успел купить билет на пароход, но перед этим 5 мая 1941 года все же решил провести еще одну, последнюю встречу с агентом. Она закончилась его задержанием сотрудниками ФБР с поличным в момент получения материалов от источника “Октан”. Овакимян не пользовался дипломатическим иммунитетом и был заключен в американскую тюрьму, а вся эта история вызвала значительный резонанс в прессе. Разведчик вышел на свободу и смог покинуть США только после 22 июня 1941 года, когда правительство в Вашингтоне стало относиться к СССР как к потенциальному союзнику в весьма вероятной будущей войне с нацистской Германией. До этого в целях конспирации число активных источников резидентуры было резко уменьшено, 21 из них перевели на консервацию и оставили лишь 14 наиболее ценных. Эта мера практически не сократила объем добываемой информации, зато существенно повысила безопасность операций.
3. КРИПТОАНАЛИЗ
Лучшие страницы в историю национальных спецслужб Соединенных Штатах вписали дешифровальщики. Начало этому в 1917 году положил ведущий американский криптоаналитик Герберт Осборн Ярдли, возглавивший основанный тогда же так называемый “Черный кабинет” — существовавшее по 1929 год Бюро шифров. Иначе оно называлось 8-й секцией разведки (МИ-8). В первые же послевоенные годы это подразделение достигло весьма существенных успехов, в особенности во вскрытии японских кодов и шифров, причем в условиях постепенного сокращения штатов и финансирования. Если в ноябре 1918 года Бюро насчитывало 18 офицеров, 24 гражданских криптографа и 109 машинисток и стенографисток, то уже к маю следующего года его штатная численность сократилась до 15 офицеров, 7 гражданских криптографов и 55 технических служащих[423]. После участия Ярдли в 1919 году в Парижской мирной конференции в качестве главного криптографа американской делегации руководство разведки объявило о предстоящем свертывании дешифровальной работы ввиду утраты ее актуальности. Ярдли категорически возражал и подготовил доклад под названием “Изучение и раскрытие кодов и шифров”, в котором указывал, что Соединенные Штаты имеют достаточно врагов во всем мире, и вскрытие их шифрсистем позволит правительству заблаговременно получить информацию о возможных угрозах национальной безопасности. Ярдли предлагал не прекращать эту работу, а реорганизовать МИ-8 в криптографическую службу мирного времени с двойным подчинением государственному департаменту и штабу армии. Эта аргументация настолько впечатлила начальника разведки генерала Мальборо Черчилля, что он уговорил государственного секретаря сохранить Бюро шифров и финансировать его работу из секретного фонда. Первоначальный бюджет Бюро составил 45 тысяч долларов вместо запрошенных 96 тысяч, а к 1929 году снизился до 19630 долларов[424]. В целях маскировки в августе 1919 года Бюро переместили из Вашингтона в Нью-Йорк. Для его прикрытия использовалось наименование “Компания по составлению кодов”, почти полностью совпадавшее с названием частной компании Ярдли “Компания по составлению кодов, Инк”. Ведущий американский криптограф постоянно совмещал свою работу на правительство с бизнесом и, наряду с владением упомянутой компанией, разработавшей и продававшей “Универсальный торговый код”, являлся также консультантом одной из фирм и брокером по торговле недвижимостью.
За первое послевоенное десятилетие самым результативным делом возглавляемого Ярдли ведомства явилось вскрытие японского дипломатического кода, позволившее американцам читать инструкции, получаемые из Токио делегацией на Вашингтонской конференции 1921 года по ограничению морских вооружений. Позиция США предусматривала установление соотношения тоннажа военных флотов Соединенных Штатов и Японии в пропорции 10:6, японцы же настаивали на его увеличении до 10:7. Криптоаналитики Бюро шифров вскрыли инструкцию японской делегации о допустимом размере уступок, что позволило американцам занять жесткую позицию и настоять на своем, не опасаясь сорвать конференцию.
Конечным продуктом криптографической службы являлся рассылаемый в Отдел военной разведки и государственный департамент бюллетень, в который включались все заслуживающие внимания факты, естественно, без ссылок на подлинное происхождение информации. Все сообщения начинались стереотипно: “Из заслуживающих доверия источников установлено, что…”. При этом никакого информационно-аналитического подразделения в Бюро шифров не существовало, материалы отбирал лично его руководитель, часто по субъективным признакам.
В 1920 году Ярдли доложил о раскрытии четырех японских кодов, но это утверждение было не вполне корректным, поскольку вскрытые системы являлись не кодами, а шифрами, причем довольно невысокого уровня стойкости. Однако вскоре после этого Бюро шифров действительно достигло впечатляющих успехов. Всего с 1917 по 1929 годы американцы сумели скомпрометировать 31 японскую шифрсистему (условные обозначения от JA до JZ и от JAA до JEE) и прочесть 10000 текстов, из них 1600 относившихся к Вашингтонской конференции. Это было очень высоким показателем, особенно с учетом острой нехватки сотрудников со знанием языка. На раннем этапе работы Ярдли спланировал и совместно с Бюро военно-морской разведки осуществил операцию по получению опорных слов в закрытом тексте японской шифровки, способных служить отправными точками для ее прочтения. По его предложению заместитель директора ОНИ подполковник Р. Мак-Кенни 29 января 1920 года направил меморандум японскому военному атташе в Вашингтоне генерал-майору К. Иноуэ, в котором попросил того проверить данные на недавно прибывшего в США из Токио русского по происхождению Владислава Филопеи, или Венцеслава Филофи. Этот человек и в самом деле появился в Соединенных Штатах и прошел на границе стандартную процедуру опроса иммиграционными властями, в ходе которой предоставил им некоторую информацию, однако прибывший и понятия не имел о том, что он якобы предложил свои услуги американскому правительству и отрекомендовался при этом личным секретарем атамана Семенова. В послании содержалась также ссылка на некоего Гортинского, также проживающего в японской столице. Иноуэ попался в ловушку и запросил Токио по сути меморандума. Получив ответ, 26 февраля он проинформировал американцев, что Филопеи-Филофи и в самом деле находился в контролируемых японцами частях Семенова, но всего лишь военным священником. Комбинация Ярдли вполне удалась, в радиоперехвате появился не один, а сразу шесть ключей для дешифровки, представлявших собой все перечисленные имена и фамилии. Впрочем, она несколько запоздала и оказалась не столь полезной, как планировалось, поскольку криптоаналитики уже подошли к вскрытию японской шифрсистемы математическим путем.
По сравнению с Японией, Германия занимала в планах США значительно более скромное место, и Бюро шифров прилагало соответственно меньшие усилия по вскрытию немецкой переписки. Послевоенные дешифровки базировались на полученных в Нидерландах в 1919 году ключах, которые предложил американским представителям инициативник, известный под агентурным псевдонимом “Дачмэн”. Личность этого человека осталась неустановленной, известно лишь, что его английский язык был весьма совершенен, но акцент напоминал русский, а почерк не соответствовал принятой в Западной Европе системе каллиграфии. Вероятнее всего, он являлся подданным бывшей Российской империи, служащим ее криптографического ведомства. Как часто случается в подобных случаях, “Дачмэна” обманули: когда он оставил кодовые таблицы для изучения, их сфотографировали и вернули, якобы по причине ненадобности. На основании его данных американцы сумели вскрыть германские коды с обозначениями 2500, затем 2970, 9700, 5300 и 1219. Всего Бюро шифров читало 20 германских кодов и шифров, однако на послевоенный период из них приходилось лишь 9, фактически представлявших собой вариации двух базовых систем.
Главную проблему для дешифровальщиков составляло все же не прочтение переписки, а получение исходных текстов, а с этим положение являлось весьма сложным, если не критическим. Во время недавней войны копии всех перехваченных телеграмм в обязательном порядке предоставлялись в распоряжение военного ведомства, а представители МИ-8 отбирали представляющие интерес сообщения. Зато в мирное время частные телеграфные компании немедленно вспомнили о существовании “Закона о радиокоммуникациях”, ратифицированного конгрессом США 13 августа 1912 года на основании Международной радиотелеграфной конвенции от 5 июля 1912 года. Этот нормативный акт гарантировал тайну корреспонденции, не предусматривая никаких исключений для любого правительственного органа: “Лицо или лица, вовлеченные в процесс или осведомленные об операциях любой станции или станций, не должны распространять или публиковать содержание любых сообщений, переданных или полученных такой станцией, исключая лицо или лиц, которым таковые адресуются, или их уполномоченных агентов, или другую станцию, занятую передачей такого сообщения по его назначению, если только это не будет официально предписано судом надлежащей юрисдикции или иным компетентным органом”[425]. Криптоанализ немыслим без перехватов, но упомянутая правовая норма не допускала послаблений даже для периода военных действий. Незаконность перехватов подтвердил и “Закон о радио” 1927 года, делавший изъятие лишь для информации, специально распространяемой для всеобщего сведения. Очевидно, что под эти послабления не попадали ни телеграммы иностранных дипломатических представительств, ни их радиограммы, конкретно адресуемые своим правительствам в лице министерств иностранных дел, однако последние хотя бы можно было перехватывать из эфира, не прибегая к услугам частных телеграфных компаний.
Соединенные Штаты являются совершенно особенным, во многих отношениях непостижимым для европейцев государством. Их правовая система вполне позволяет, например, похитить, судить и отправить в тюрьму президента независимой страны или же по собственному усмотрению осуществить вооруженное вторжение в крохотное соседнее государство, однако нередко ограничивает, казалось бы, элементарно необходимые действия собственного правительства. Поразительным являлось не само по себе наличие категорического запрета на подслушивание переговоров и перехват переписки иностранных миссий, содержавшегося в законах о радиокоммуникациях 1912 года и о федеральных средствах связи. Подобные ограничения существовали и в других странах, но только на бумаге. Проблема заключалась в том, что в США эти положения неукоснительно соблюдались, и частные телеграфные компании, как правило, отказывались содействовать властям в их нарушении. Опасения связистов были совершенно обоснованы, ибо в случае утечки информации о таком их содействии существовала вполне реальная опасность не просто потерять лицензию на право деятельности, но и отправиться в тюрьму — и это за помощь собственному правительству в разведывательных и контрразведывательных операциях! Указанная ситуация почти исключила легальные возможности получения текстов зашифрованных телеграмм иностранных представительств. Радиограммы технически можно было перехватывать из эфира без всякого специального разрешения, однако в начале 1920-х годов передатчики были еще весьма несовершенны, и основной массив переписки шел по телеграфным каналам, отныне наглухо закрытым для дешифровальщиков. Безусловно, принимавшие подобный нормативный документ американские законодатели менее всего собирались ущемлять специфические интересы криптоаналитиков. Судя по всему, окончательным толчком к принятию этого закона послужила публикация в газете “Лос-Анджелес Экспресс”, в июле 1911 года напечатавшей перехваченную радиограмму, адресованную редактору конкурирующей газеты “Лос-Анджелес Геральд”. Редактора “Экспресса” Эдвина Эрла арестовали по обвинению в краже, но судья немедленно оправдал его, заявив, что использование чужих “аэрограмм” не запрещается законами штата Калифорния и поэтому не влечет за собой уголовную ответственность. Хотя в результате принятия “Закона о радиокоммуникациях” конгрессмены имели в виду лишь подобные ситуации, в результате самый сильный удар пришелся по криптоаналитикам. Однако законодателей невозможно упрекнуть в близорукости, поскольку в 1912 году никакого “Черного кабинета” еще не существовало, а позднее его наличие являлось одним из самых тщательно скрываемых государственных секретов и до 1931 года просто-напросто не было известно практически никому.
Трудности с перехватами начали сказываться на работе Бюро шифров с апреля 1921 года и вскоре стали его основной проблемой. Войска связи не смогли наладить регулярное получение текстов иностранных радиограмм, в это же время потерпела неудачу и попытка установить пост перехвата в Китае, в непосредственной близости к радиостанциям наиболее вероятного противника — Японии. Ярдли буквально метался в поисках путей решения проблемы, однако не находил их. В 1922 году он узнал о существовании устройства для автоматического перехвата сигналов азбуки Морзе из эфира и записи их на бумажную ленту и добился проведения его испытания. К сожалению, попытка использовать подобное изделие для чтения переписки генерального консульства Японии в Сан-Франциско показала его полную непригодность. Следовало искать иное решение проблемы. Первые перехваты радиограмм начали поступать лишь с 1923 года, причем в весьма незначительном количестве. Например, за весь 1926 год Бюро шифров получило от войск связи всего 11 исходных текстов, и хотя в следующем году их количество выросло до 428, этого также было крайне мало. Ввиду явного недостатка материалов для обработки криптоаналитики занялись дешифровкой сообщений прошлых лет.
Перечисленные причины привели к падению интереса к работе Бюро шифров. Первым на это отозвался Отдел военной разведки, поручивший майору Оуэну Олбрайту проанализировать всю систему шифров и дешифрования в вооруженных силах. Результаты оказались крайне неутешительными. Майор пришел к выводу о необходимости сконцентрировать всю работу по криптографии и криптоанализу в едином ведомстве, тогда как в рассматриваемый период ей занимались три армейские структуры: войска связи (перехваты, разработка систем кодов и шифров), Бюро генерал-адъютанта (печатание, хранение и рассылка шифрма-териалов) и военная разведка в лице Бюро шифров (криптоанализ). Кроме того, Олбрайт отметил, что дешифрованные материалы представляют интерес в первую очередь не для армии, а для государственного департамента, однако бремя финансирования этой деятельности в основном ложилось на военное министерство. Немало претензий предъявлялось и лично к Ярдли. Отмечалось, что он слишком много времени уделяет собственному бизнесу и абсолютно не занимается, в частности, подготовкой новых кадров криптоаналитиков. Это являлось довольно тревожащим обстоятельством, поскольку средний возраст сотрудников Бюро шифров не давал оснований надеяться на их нахождение в строю к моменту возможного возникновения будущей войны.
Заключение совпало по времени с приходом к власти новой администрации президента Герберта Гувера, назначившего государственным секретарем Генри Стимсона, дипломата старой школы, не любившего тайные операции и разведку во всех ее проявлениях. До мая 1929 года госсекретарь не имел никакого понятия о существовании Бюро шифров и не успел обнаружить, что оно частично финансируется из бюджета вверенного ему ведомства. Получив от Ярдли первый бюллетень, консервативный Стимсон пришел в ужас и в напыщенной манере заявил об абсолютной противозаконности подобной деятельности: “Джентльмены не читают переписку друг друга”[426], после чего закрыл финансирование Бюро. Впоследствии он пытался оправдаться за этот недальновидный поступок и ссылался на спокойную международную обстановку описываемого периода, однако это уже ничего не меняло. Вне зависимости от мотивов госсекретаря, после его вмешательства успешно работавшая криптографическая служба США прекратила свое существование. Оставшийся не у дел Ярдли был крайне обозлен на правительство и испытывал немалое беспокойство из-за утраты основного источника средств к существованию. Оба этих фактора подвигнули его к написанию серии разоблачительных статей, опубликованных в апреле и мае 1931 года в газете “Сэтэр-ди Ивнинг Пост”: “Секретные чернила”, “Коды” и “Шифры”. Впоследствии они вошли в бестселлер Ярдли о своей работе под названием “Американский Черный кабинет”. Книга произвела впечатление разорвавшейся бомбы и вызвала ряд официальных и неофициальных запросов иностранных правительств. Быстрее других отреагировало министерство иностранных дел Великобритании. В Форин офис выразили крайнее возмущение фактом разглашения совершенно секретной информации, в свое время предоставленной Ярдли как официальному лицу, действующему офицеру разведки союзного государства. Не меньше возмущались японцы, но по совершенно иной причине. Они не могли простить Вашингтону его коварство, а милитаристские общества успешно использовали “Американский Черный кабинет” для разжигания агрессивных настроений в стране. Спешно переведенные на японский язык 30 тысяч экземпляров книги Ярдли разошлись в Токио в течение одного месяца и принесли автору ощутимый доход, а также враждебное отношение правительства и армии США из-за выдачи тщательно охраняемых государственных тайн. Конгресс выдвинул законопроект, запретивший действующим или бывшим служащим федеральных ведомств публиковать или иным способом раскрывать имевшуюся в их распоряжении информацию ограниченного распространения. После его подписания в 1933 году президентом проект стал Законом № 37. Теперь любое лицо, использующее секретные материалы правительства в личных целях без соответствующего разрешения, подлежало уголовному преследованию.
Доходы от книги Ярдли получал недолго. Решением суда ее распространение запретили по причине разглашения секретной информации, однако бывший криптограф успел немало заработать на продаже даже части тиража. В дальнейшем он попытался добыть средства к существованию изобретением симпатических чернил, но правительство отказалось покупать их. Новую книгу Ярдли “Японские дипломатические секреты” запретили еще на стадии подачи рукописи к рассмотрению, и тогда он обратился к беллетристике, написав шпионскую комедию “Белокурая графиня”. Книга успешно распродавалась, в 1935 году на ее основе был создан киносценарий и снят фильм под названием “Рандеву”.
Герберт Ярдли
Позднее скучавший по прежней работе Ярдли попытался вернуться на правительственную дешифровальную службу, однако был отвергнут как утратившее доверие лицо, после чего в 1938 году по приглашению Чан Кайши уехал в Китай и вскрывал там японские шифры в непосредственном подчинении начальника Бюро военной статистики генерала Дай Ли. После этого в карьере американца наступил короткий (6 месяцев), но достаточно яркий период организации дешифровального органа Канады, подробно рассматриваемый в соответствующей главе данной книги. Англичане энергично воспротивились такому кадровому решению правительства своего доминиона, и в итоге драматичных переговоров Ярдли был уволен. В дальнейшем он никогда более не состоял на государственной службе, написал известное пособие по игре в покер, умер в 1958 году и был похоронен на Арлингтонском национальном кладбище.
Упоминавшиеся выводы майора Олбрайта не пропали даром и стали причиной не только ликвидации Бюро шифров, но и толчком к разработке принципиально нового подхода к организации всей криптографической и криптоаналитической работы. С учетом наличия в составе войск связи подразделений радиоперехвата и некоторого количества обученных дешифровальщиков, было принято решение о передаче в его ведение всей работы с кодами и шифрами, за исключением функций, относившихся к компетенции генерал-адъютанта (до 1934 года). Этому способствовало странное отсутствие у военной разведки интереса к вскрытою шифров противника, судя по всему, объяснявшееся исключительно финансовыми проблемами. В результате измененный раздел “е” Устава 105-5 с 10 мая 1929 года вменял войскам связи ряд соответствующих обязанностей: “разработка и пересмотр всех требующихся для армии кодов и шифров, в военное время перехват радиообмена и телеграфной переписки противника, пеленгация радиостанций противника, раскрытие перехваченных кодированных и шифрованных сообщений противника, лабораторные приготовления к обнаружению и применению секретных чернил”[427]. В том же 1929 году эту концепцию принципиально пересмотрели. В составе военного министерства создавалась абсолютно новая структура — Служба радиоразведки (СИС), в функции которой входило составление кодов и шифров, раскрытие кодов и шифров противника, перехват радиообмена противника и пеленгация его радиостанций (в военное время), а также работа с симпатическими чернилами. Дополнительной функцией военного времени являлось лабораторное исследование и изучение захваченных вражеских документов, относящихся к шифрованной и кодированной переписке.
Организационная структура центрального аппарата СИС была несложной:
— Административная секция (общие вопросы функционирования службы);
— Секция безопасности (прослушивание собственных радиопередатчиков армии и анализ их радиообмена для обнаружения пробелов и упущений в организации закрытой связи);
— Секция радиоразведки (постановка радиоразведывательным ротам конкретных задач по прослушиванию, перехвату и пеленгации станций противника);
— Секция кодов и шифров (дешифровка перехваченных текстов и составление собственных шифрсистем);
— Особая секция (вопросы применения и обнаружения симпатических чернил, передача полученных результатов в разведку и контрразведку).
Исполнительными органами Службы радиоразведки являлись периферийные подразделения в виде радиоразведывательных рот. Они состояли из штаба и трех групп, занимавшихся контролем за радиообменом противника, перехватом и пеленгацией.
Вся деятельность СИС была направлена на подготовку к будущей войне, поэтому в области криптоанализа ее усилия концентрировались только на обучении персонала и выработке методов работы. Американцы впали теперь в противоположную крайность. Ярдли абсолютно не готовился к предстоящему военному столкновению, а занимался лишь сиюминутными проблемами и совершенно не готовил кадры, зато Служба радиоразведки поставила во главу угла именно учебу. Если в ходе тренировочных занятий ее персоналу удавалось перехватить японское или германское сообщение, то дешифровка его проводилась исключительно в учебных целях, станции перехвата на Гавайях и в Панаме также работали только как учебные, что практически свело на нет поступление информации по каналу, в дальнейшем получившему условное обозначение СИГИНТ.
К этому времени Ярдли еще не опубликовал свои сенсационные разоблачения и пока не успел стать персоной нон грата для военного министерства, поэтому ему дважды предложили поступить на работу в СИС, но не руководителем, и оба раза он отказывался. Начальником Службы радиоразведки стал сын почтового чиновника из Кишинева, возможно, самый способный из американских специалистов в этой области Уильям (ранее Вольф) Фридман. По образованию он был генетиком, однако первоначально работал в “Лаборатории Ривербэнк” в Женеве, Иллинойс, где пытался отыскать в произведениях Шекспира скрытый код, указывающий на авторство Фрэнсиса Бэкона. Поиски не увенчались успехом, но в их процессе Фридман понял, что его истинным призванием являются коды и шифры, с чего и начался его путь к вершинам достижений американской криптографии и криптоанализа.
Соломон Куллбэк
Фрэнк Роулетт
Абрахам Синков
Первой и главной задачей Службы радиоразведки в области криптоанализа считалась подготовка кадров. По различным причинам, в основном организационного и административного характера, сотрудники распущенного Бюро шифров на работу в нее не попали, и подбирать следовало абсолютно новых кандидатов. В конечном итоге к обучению были допущены всего четыре человека, впоследствии занявшие должности младших криптоаналитиков: Соломон Куллбэк, Фрэнк Роулетт, Абрахам Синков и японист Джон Харт. Когда последний из них болел, его заменял прекрасно владевший японским языком бывший полковник российской императорской армии В. Айвазоглу. Вскоре группа обучающихся переросла в официальную Школу радиоразведки, ставшую не только учебным, но и теоретическим центром. К 1935 году в обстановке глубокой секретности в США вышли 19 теоретических и 4 исторические работы по криптографии и криптоанализу, в том числе и посвященные машинным способам шифрования.
Бюджет СИС с 1930 по 1937 годы был довольно постоянен и колебался в пределах от 17060 до 17400 долларов[428], значительная его часть финансировалась из неподотчетных оперативных фондов военной разведки. Это происходило по причине абсолютной незаконности перехвата и криптоанализа иностранной переписки, ответственность за которые еще более ужесточил новый “Закон о радиокоммуникациях” 1934 года. В этом же году правительство расширило и укрепило орган, контролирующий безопасность частной и иностранной переписки. Теперь он именовался не Федеральной радиокомиссией, а Федеральной комиссией по связи, а его юрисдикция распространялась уже не только на радио, но и на прочие технические средства. Парадоксальным образом это весьма способствовало сохранению тайны сотрудниками СИС, поскольку над ними довлела не только угроза абстрактной ответственности за разглашение секретной информации, но и вполне конкретный закон, который они нарушали всей своей деятельностью. Безусловно, строительство станций перехвата не позволяло полностью сохранить в тайне существование радиоразведки, однако оно маскировалось необходимостью производить на их базе обучение личного состава и его тренировку на случай военных действий. Первую армейскую точку радиоперехвата “для учебной надобности” оборудовал в подвале собственного дома в Форте Монмаут, Нью-Джерси, начальник связи 9-го военного округа Джозеф О. Моборн, в дальнейшем возглавлявший войска связи с октября 1937 года по сентябрь 1941 года. В этом неофициальном пункте перехвата была установлена аппаратура, автоматически записывавшая перехваченные сигналы на магнитную ленту, которая затем отправлялась в Вашингтон. В 1937 году активно обсуждалась идея создания станции перехвата в столице, однако на это требовалось не менее 5,5 миллионов долларов, и ввиду нехватки средств проект был похоронен. Все же к 1938 году СИС располагала уже шестью точками, записывавшими радиообмен вероятного противника, при этом основной упор делался на перехват переписки Токио с Берлином, Римом и столицами государств Латинской Америки. Штаб-квартира СИС и некоторые ее службы размещались в небольшом городке Арлингтон Холл, Вирджиния, по названию которого в дальнейшем часто именовалась армейская радиоразведка.
Важный шаг был сделан в области составления кодов. Хотя эта сторона деятельности Службы радиоразведки не относится к рассматриваемой теме, однако один из аспектов напрямую затрагивает ее. Количество составляемых шифрсистем весьма возросло, требовало огромных трудозатрат и одновременно снижало степень их безопасности из-за необходимости привлечения множества людей для выполнения технической части работы. После долгих и безрезультатных попыток как-то наладить эту деятельность на более высоком уровне решение отыскалось совершенно случайно. В 1934 году один из сотрудников СИС обратил внимание на арендованные у компании ИБМ электромеханические табуляторы, простаивавшие в службе генерал-квартирмейстера армии без всякой пользы. По неизвестной причине они не устраивали офицеров оперативного отдела, а поскольку оплаченный срок аренды заканчивался лишь через несколько месяцев, их без возражений отдали в пользование Службы радиоразведки. Результаты первой же попытки криптографов применить табуляторы в составлении таблиц кодов оказались просто ошеломляющими. Один оператор за два дня выполнил работу, ранее требовавшую усилий четырех человек в течение шести недель.
Уильям Фридман
“Дивизионный полевой код”, на составление которого всегда уходило 136 человеко-часов работы, был составлен за 50 человеко-часов, а после некоторого усовершенствования методики — всего лишь за 8. Особенно полезной оказалась готовность разработанных таблиц к размножению немедленно после составления. Теперь их не требовалось набирать на типографских машинах, сразу же исключалась и трудоемкая процедура корректуры набора. Так американская армия впервые подошла к применению машинной методики в шифровальной технике, ставшей первым признаком грядущего широкого применения машинных систем шифрования и дешифрования. Производительность работы увеличилась многократно, и на следующий год криптографы арендовали сразу три табулятора, высвободившие множество ресурсов для творческого труда.
К 1938 году офицер резерва Фридман передал руководство СИС действующему офицеру майору В. Ридеру, но продолжил работу в качестве его главного помощника и старшего технического советника Службы радиоразведки. Он оставался ключевой фигурой американской армейской криптографии. В марте этого же года обострение международной обстановки потребовало расширить и систематизировать работу по перехвату и криптоанализу, однако новый руководитель радиоразведывательной службы весьма отчетливо представлял себе возможные правовые последствия случайного или преднамеренного разглашения своей деятельности. Ридер направил начальнику штаба армии откровенный меморандум с обоснованием необходимости осуществления в мирное время перехвата и дешифровки иностранной переписки в интересах национальной безопасности. Фактически он просил официально разрешить армии и флоту нарушать “Закон о радиокоммуникациях” при условии соблюдения полной секретности. Военный министр не обладал полномочиями отменять принятые конгрессом законы, но весьма смело в условиях США взял на себя ответственность и письменно согласился с доводами СИС. После этого появилась возможность хоть немного отойти от нелепой практики, когда из опасения утечки информации важные сведения направлялись не нуждавшимся в них адресатам, а только помощнику начальника штаба армии по разведке. Высокопоставленным проверяющим теперь докладывали, что дешифровка производится исключительно в учебных целях, причем полученные при этом тексты никак не используются, а немедленно уничтожаются без раскрытия их содержания кому-либо. Возобновлялось составление информационного бюллетеня. Теперь он направлялся в разведывательную службу, где сведения маскировали под полученную из других источников информацию и лишь затем включали в сводки.
Армейское командование осознавало недостаточность штатов СИС и в апреле 1939 года рекомендовало увеличить численность службы с доведением ее к концу 1943 года до 35 человек и соответственным увеличением годового бюджета до 100500 долларов. Однако резко обострявшаяся обстановка заставила развивать СИС опережающими темпами. Уже 2 ноября 1939 года ее штат был увеличен на 26 гражданских специалистов и продолжал расти и далее. В результате к 7 декабря 1941 года он состоял из 331 офицера, рядовых и гражданских служащих[429]. Это далеко отставало от намеченных в связи с разрастанием войны показателей, но нужных специалистов взять было неоткуда. Для частичного снятия остроты проблемы корпус связи армии США добился разрешения на процедуру найма сотрудников, в отдельных случаях противоречащего требованиям к прохождению гражданской службы.
В 1933 году армейские криптоаналитики Соединенных Штатов достигли первых после роспуска Бюро шифров успехов в прочтении японской корреспонденции. Длительный перерыв в получении информации во многом объяснялся самыми серьезными мерами по защите переписки, принятыми японцами после сенсационных публикаций Ярдли. В течение 1931–1941 годов они ввели в действие 34 новых кода и шифра, по преимуществу принципиально измененных по сравнению с действовавшими ранее. Серьезным шагом вперед явилось применение с начала 1930-х годов шифровальных аппаратов типа “машина Б”, условно названных американцами “цветными”. Первое, простейшее устройство такого рода имело три ротора, один из которых шифровал исключительно гласные (6 позиций), второй — только согласные (20 позиций), а третий управлял движением первых двух. Здесь следует отметить, что японцы использовали азбуку ромадзи, предназначенную для транслитерации латинскими буквами иероглифов, а также знаков азбук катакана и хиракана. Слабостью этой техники явилась замена гласных только на гласные, а согласных только на согласные, облегчившая подбор ключей к ней. Любопытно, что японцы создали именно такую систему для того, чтобы в итоге закрытия своей переписки получить “произносимые” слова и тем самым сэкономить на телеграфных расходах, поскольку связисты брали меньшую плату за передачу комбинаций наподобие LORNLI по сравнению, например, с NXJPQ. Несколько позднее “машину Б” существенно изменили, дав первому ротору возможность заменять не только гласные, но и любые другие буквы алфавита. Американские армейские криптоаналитики, приступившие к попыткам вскрытия в 1932 году и добившиеся успехов лишь тремя годами позднее, условно назвали первую машинную шифрсистему “красной”. В дальнейшем, по мере совершенствования японцами своих систем, они употребляли для их обозначения иные оттенки красного цвета, наибольшую известность среди которых получил применявшийся с 1938 года “пурпурный” шифр. Его главной особенностью являлось применение особых коммутаторов, периодически прерывавших или изменявших характер движения роторов и весьма осложнявших дешифрование. Японцы использовали эти устройства в основном в дипломатической переписке, программа вскрытия которой в СИС носила кодовое обозначение “Мэджик”. Значительные трудности заставили армейцев не ограничиваться своими силами, а обратиться за помощью к морякам. Следует отметить, что в морской радиоразведке термин “Мэджик” не употреблялся, там использовалось обозначение “пурпурный” шифр или “Машина Б”. Как уже указывалось, в 1935 году армейские криптоаналитики условно обозначили первую японскую машинную шифрсистему “красной”. Поскольку морские радиоразведчики работали над системой этого же ряда, они назвали ее “оранжевой”, а затем, по мере ее усложнения, именовали новые системы этого же ряда все более насыщенными оттенками красного цвета, придя вместе с армейцами в 1938 году к “пурпурному” шифру.
История радиоразведывательной службы флота началась в 1920-х годах, когда разведка ВМС влачила жалкое существование. Ей было запрещено иметь в своем составе информационно-аналитическое подразделение и вести агентурную работу, поэтому фактически она превратилась в своего рода почтовую контору для накопления поступающих из разных мест отрывочных сообщений и передачи их руководству флота. В 1921 году сменивший Альберта Паркера на посту ее начальника капитан 1-го ранга Эндрю Лонг решил исправить ситуацию и резко усилить роль дешифровальной службы, совершив тем самым прорыв в подлинную криптографию двадцатого столетия. Не менее существенным оказался приказ об увеличении числа офицеров, направляемых в Японию для изучения языка наиболее вероятного противника. Еще одним важным этапом на пути к вскрытию японских шифров стала операция под руководством будущего заместителя директора ОНИ Захариаса по снятию копии с содержащей так называемой “Красной книги” военно-морских кодов. Ее переводили на английский язык на протяжении нескольких лет, зато, как долгое время утверждали историки, в результате дешифрование японских немашинных кодов стало для американцев намного более легкой задачей. На самом деле все обстояло не вполне так и значительно сложнее. Сообщения не только кодировались по книге, но и перешифровывались затем по системе, аналогичной блокнотам разовых ключей, а эти материалы остались в неприкосновенности. Успехи криптоаналитиков Соединенных Штатов в этой области прежде всего объясняются довольно частой неаккуратностью японцев в кодировании и шифровании своей переписки.
До создания морской радиоразведки флот во время Первой мировой войны занимался пеленгацией радиоустановок противника и перехватом его сообщений, но не дешифровывал их, а передавал полученные тексты для обработки в Бюро шифров в Вашингтоне. На практике, однако, эта совместная структура армии и госдепартамента вскрывала в основном дипломатическую переписку, а на проблемы флота у нее просто не оставалось ресурсов. После войны такая деятельность вообще прекратилась, но в 1923 году по требованию военно-морской разведки всем кораблям Азиатского флота Соединенных Штатов была вменена обязанность перехватывать японские радиограммы, а станция в Сан-Франциско начала нелегально фиксировать всю официальную переписку консульства Японии с Токио. Весьма острой оставалась проблема использования японцами не знаков азбуки Морзе, а ставивших американцев в тупик закодированных символов национального алфавита катакана. Ситуацию изменил обычный старший радиооператор флота Гарри Киддер. В 1923 году с помощью жены одного из своих коллег, этнической японки, он сумел составить таблицу телеграфных эквивалентов знаков катакана, после чего начал перехватывать их вполне осознанно. В тот же период аналогичной деятельностью занимались еще несколько добровольцев, однако подобных успехов не смог достичь более никто. Благодаря усилиям Киддера, в 1924 году американцы открыли в Шанхае свой первый пост перехвата радиообмена японских консульств в Китае с Токио. В дальнейшем морские криптоаналитики пошли по перспективному пути, сопоставив одинаковые сочетания точек и тире, обозначавшие как латинские буквы, так и символы катаканы. На заводах компании “Ундервуд” была заказана специальная пишущая машинка, автоматически преобразовывавшая нанесенные на клавишах буквы в печатавшиеся знаки японской азбуки и позволявшая не знающим японского языка операторам без проблем печатать перехваченные тексты.
В январе 1924 года лейтенант Лоуренс Саффорд в строжайшем секрете от армейских криптографов организовал дешифровальную группу в Секции кодов и сигналов Бюро военно-морской связи. Этот орган радиоразведки первоначально в целях прикрытия именовался “Исследовательским сектором”, а его штат состоял из самого Саффорда и четырех гражданских криптографов. Позднее к ним присоединились два радиооператора. Практически одновременно в составе тихоокеанского флота США было организовано собственное дешифровальное подразделение, официально также предназначавшееся для тренировки личного состава и подготовки к действиям в период войны. Следует отметить, что трудности правового характера всегда меньше беспокоили моряков, чем их коллег из армии, поскольку радиограммы для кораблей в море с некоторой натяжкой можно было квалифицировать как направляемые для всеобщего сведения, что автоматически исключало их из защищаемых американскими законами категорий корреспонденции. Почти сразу же после этого в комнате 2646 здания министерства ВМС появилась постоянная группа морских криптоаналитиков, а на острове Гуам, в Оаху, на Филиппинах и в консульстве США в Шанхае были учреждены посты радиоразведки. Однако на систематическом уровне морская радиоразведка начала осуществляться в Соединенных Штатах лишь с июля 1928 года, когда 150 моряков и 26 морских пехотинцев окончили руководимую Гарри Киддером специальную школу по перехвату и анализу иностранного радиообмена и пополнили ряды “Исследовательского сектора”. Первоначально они размещались в особой пристройке на крыше старого здания министерства ВМС, за что и заслужили ироническое прозвище “банды на крыше”. С июля 1922 года дешифровальную группу флота вывели из состава Секции кодов и сигналов и включили в Отделение военно-морской связи. С марта 1935 по сентябрь 1939 года она именовалась Группой безопасности связи (КОМСЕК) и входила в занимавшийся организацией связи 20-й отдел штаба ВМС. Это название было дано службе исключительно из соображений конспирации, однако и оно применялось достаточно редко, а в обиходе с 1920-х годов обычно употреблялось ее кодовое обозначение OP-20-G. Такая практика продолжилась и после официального переименования группы в октябре 1939 года в Секцию радиоразведки. Она постепенно разрасталась, и вскоре в ее составе образовались собственные секции криптографии, безопасности связи, радиоперехвата и пеленгации, дешифрования и переводов.
Лоуренс Саффорд
Цели и задачи морской радиоразведки были намного более скромными, чем у ее армейских коллег. Первоначально они вообще не выходили за жесткие рамки военно-морской тематики, тогда как СИС отвечала за вскрытие не только военной, но и дипломатической переписки японцев. Флотские дешифровальщики успешно справлялись с сообщениями вероятного противника, закрытыми с помощью похищенного американцами в Сан-Франциско в 1922 году “кода 1918 года”. Однако OP-20-G не всегда занималась только морскими проблемами. В 1930 году в рамках сенатского расследования о ведении коммунистической пропаганды в Соединенных Штатах была совершена попытка вскрыть коды торгового предприятия Амторг, являвшегося, как обоснованно полагали американцы, крышей “легальной” резидентуры советской разведки. Эту работу поручили морякам, но стойкость советских шифров превзошла их возможности, после чего за дело взялись армейцы. Из архива комитета конгресса по расследованию коммунистической деятельности в США они получили для обследования более 3 тысяч телеграмм, однако преуспели не более моряков. Фиаско нанесло серьезный удар по престижу американской криптографии. В дальнейшем оказалось, что столь высокая стойкость была обусловлена применением практически невскрываемой системы блокнотов разовых ключей, но это стало известно много позднее, в ходе осуществления описанной далее операции “Венона”.
Постепенно морские радиоразведчики накапливали опыт и увеличивали свою численность. Если в 1931 году обучать новых криптоаналитиков могли лишь Лоуренс Саффорд и его помощник Джозеф Рошфор, а вообще подготовку в этой области получили всего пять офицеров, из которых только один проучился свыше полугода, то по состоянию на 1 июня 1939 года штат дешифровальной группы составлял уже 36 человек. Во второй половине 1930-х годов криптоаналитики флота заметно опередили своих армейских коллег, что объяснялось не какой-либо их особенной талантливостью, а вполне прозаическими причинами лучшего бюджетного финансирования. Например, в 1936 году флот мог позволить себе довести численность OP-20-G до сорока сотрудников, тогда как СИС насчитывала лишь семерых, постоянно действовавших под угрозой разоблачения своей противозаконной деятельности и неминуемого наказания. На рубеже десятилетий японцы заменили свой военно-морской код, но новый “код 1930 года” был создан на базе предыдущего и поэтому достаточно быстро поддался усилиям дешифровальщиков. Осуществленная в 1932 году его компрометация вплоть до 1938–1939 годов позволяла OP-20-G читать до 90 % японской немашинной переписки. Морякам было чем гордиться перед армией, но в 1932 году СИС несколько умерила их гордость. Криптоаналитики Фридмана проверили на стойкость тексты, закрытые с помощью созданного специалистами флота механического шифратора, и доказали его несовершенство. Моряки не были одиноки в своем неуспехе: разработанный компанией ИТТ для государственного департамента США телеграфный шифровальный аппарат оказался еще хуже. Некоторые из представленных для испытания текстов криптоаналитики СИС прочли за 30 минут, на другие ушло не более нескольких часов. Японская “машина Б” была значительно эффективнее, хотя тоже далека от совершенства.
Постепенно доля машинных шифров в общем радиообмене возрастала, и в этом отношении крайне удачной и своевременной оказалась проведенная в свое время ОНИ операция по похищению деталей механического шифровального аппарата из бюро военно-морского атташе Японии. Когда в рамках установившегося в 1935–1936 годах сотрудничества OP-20-G и СИС моряки передали армейцам все имевшиеся у них детали и материалы по нему, вскоре оказалось, что загадочная “машина Б” устроена совершенно идентично. Это позволило значительно продвинуться в ее реконструкции. Однако с 31 октября 1938 года криптоаналитики из OP-20-G вновь полностью переключились на вскрытие ручного кода японцев, сменивших свой военно-морской оперативный код на принципиально новый. Внезапно флот, уже привыкший регулярно читать переписку своего наиболее вероятного противника, лишился такой возможности. Все ресурсы криптоаналитиков были брошены на решение возникшей проблемы, впервые в широких масштабах применялись табуляторы ИБМ, и через некоторое время “код 1938 года” поддался усилиям американцев. Теперь флот вновь был в курсе обстановки, и объем ежедневного потока информации лимитировала лишь нехватка переводчиков.
В 1938 году произошел инцидент, в результате которого непродуманные действия флота едва не свели на нет все предыдущие достижения американских дешифровальщиков. Управление морской разведки 20-го округа в Сан-Франциско наняло частного детектива С. Гэддиса, прибывшего на японское торговое судно под видом таможенника. При досмотре сейфа капитана он якобы обнаружил наркотики и обыскал каюту, изъяв при этом кодовую книгу торгового флота. Разведчики перефотографировали ее, но японцы приняли серьезные меры предосторожности и немедленно сменили код. Узнавшие об этом армейские криптоаналитики пришли буквально в ужас и потребовали от коллег более не совершать подобных акций, способных заставить противника полностью пересмотреть всю систему безопасности своей переписки.
По мере роста активности японцев американцы перехватывали все больше текстов, закрытых с помощью механической шифровальной аппаратуры. Этот огромный массив исходной информации следовало обработать, а также тщательно скоординировать действия разведывательных служб, избегая ненужного параллелизма, особенно в реализации программы “Мэджик” — “пурпурный” шифр. Чтобы исключить дублирование, решено было перехваченные по четным числам японские радиограммы передавать для обработки армейцам, а по нечетным — морякам. Отчасти это объяснялось хронической нехваткой в обеих службах переводчиков с японского языка, а отчасти — все более серьезным вниманием, которое СИС стала уделять германской переписке. Теперь СИС и OP-20-G ежедневно обменивались как полученными исходными текстами, так и результатами их обработки. Программа “Мэджик” — “пурпурный” шифр получила высший приоритет. Дешифровальщикам было приказано не распыляться на вскрытие рутинной переписки, а работать исключительно над важнейшими сообщениями, которые определялись достаточно просто. В 1930-е годы применение самой стойкой из четырех существовавших систем японских дипломатических шифров являлось безошибочным признаком того, что именно этой радиограммой следует заняться особо. Сложившееся разделение труда касалось только дипломатических документов, в своих традиционных сферах армия и флот действовали самостоятельно и не делились данными друг с другом.
Американским криптоаналитикам зачастую невольно помогали их противники, регулярно допускавшие в своей работе грубые ошибки. Неоднократно отмечались случаи закрытия одного и того же, даже не перефразированного сообщения и “пурпурным”, и менее стойким шифром, что способствовало отысканию ключей и дешифровке. Однако главным залогом успеха являлся, конечно, высокий профессионализм специалистов и государственная программа развития этого вида секретной деятельности. Перечисленные факторы позволили к августу 1940 года создать дешифровальную машину для прочтения сообщений, зашифрованных “пурпурной” шифрсистемой, и начать ее производство на орудийном заводе флота. 25 сентября 1940 года зашифрованная “пурпурным” шифром японская радиограмма впервые была прочтена американцами полностью и без искажений. С точки зрения конспирации, полученные совершенно секретные материалы использовались американцами из рук вон плохо. Вероятно, самым вопиющим был июньский эпизод 1941 года, когда отвечавший за передачу в президентскую администрацию дешифрованных по программе “Мэджик” японских документов полковник Руфус Брэттон обнаружил их у помощника Рузвельта по военным вопросам Уотсона. Помимо прочего, Уотсон не входил в список лиц, имевших допуск к информации о проводившейся СИС и OP-20-G операции. Полковник немедленно доложил об этом начальнику военной разведки генералу Майлсу, который распорядился более в Белый дом дешифрованные тексты не передавать. До конца месяца их доставлял президенту специальный курьер ВМС, а за весь июль к Рузвельту не попал ни один текст. В августе система несколько изменилась. Не желавшая иметь дело с исполнительной властью армия передавала дешифровки флоту, и тот выделял особого курьера, который вначале вслух зачитывал президенту тексты, а затем кратко резюмировал их содержание. Давать Рузвельту любые бумаги в руки ему строго воспрещалось. Президент терпел эту странную процедуру до ноября, после чего распорядился немедленно прекратить “спектакль” и вручать ему тексты.
Несколько менее жесткие меры были введены в отношении дипломатического ведомства. Единственным уполномоченным лицом на получение материалов “Мэджик” был государственный секретарь Корделл Хелл, также, как выяснилось, грубо нарушавший установленные правила. Он делал с документов по шесть копий для своих помощников, один из которых, в свою очередь, снимал по четыре следующие копии и раздавал их своим подчиненным в Дальневосточном отделении. На этом этапе система безопасности дала самый серьезный сбой. Оператором мимеографа являлся крайний изоляционист Джозеф Дункан, внимательно читавший оригиналы и делившийся их содержанием со своим другом, находившимся на содержании у германского поверенного в делах Ганса Томсена. В конечном итоге, как уже указывалось, утечка информации о программе “Мэджик” дошла до японцев. К счастью для Соединенных Штатов, в Токио высокомерно проигнорировали сигнал и тем самым лишили себя шанса закрыть свои самые секретные сообщения от чужих глаз.
Японцы периодически внезапно меняли свои военно-морские коды, и каждый раз это весьма настораживало командование флота США. Дело было не только в том, что на определенный период американские моряки лишались возможности знать обстановку у противника. Смена шифрсистем является одним из признаков возможного начала боевых действий, поэтому любая подобная ситуация требует отнестись к ней со всей серьезностью. Одним из таких дней стало 1 июля 1939 года, когда в ответ на введение нового оперативного “кода 1939 года” Соединенные Штаты привели свои военно-морские силы в полную боевую готовность. Как известно, тогда боевые действия не начались, и это притупило бдительность американцев в следующий раз, когда 1 декабря 1941 года они вновь лишились возможности читать японскую переписку. Шесть дней спустя авианосное соединение под командованием вице-адмирала Тюити Нагумо атаковало Перл-Харбор.
Через год после начала войны в Европе криптографические службы США и Великобритании попытались установить сотрудничество. До октября 1940 года научно-техническое взаимодействие этих стран в военной области включало в себя практически все новинки, включая радарные технологии. Черчилль умолчал лишь о программе “Ультра”, не только из-за сверхсекретности этой операции, но и ввиду убежденности в том, что американцы не могут предложить взамен ничего аналогичного. Однако после того, как британский премьер убедился в ошибочности своего мнения, в ноябре 1940 года родилось секретное соглашение, предусматривавшее “полный обмен криптографическими системами, криптоаналитической техникой, пеленгаторами, оборудованием для радиоперехвата и другими техническими средствами связи, имеющими отношение к дипломатическому, военному, военно-морскому и авиационному ведомствам Германии, Японии и Италии”[430]. В рамках этого соглашения американцы планировали отдать англичанам две из семи имевшихся у них в наличии “пурпурных” машин, две “красные”, а также огромный массив документации, включая собственное руководство по военно-морской радиоразведке, об “Ультре” же англичане по-прежнему умалчивали. Неравноценный обмен сильно поразил эмоционального Фридмана и пошатнул его и без того слабое здоровье. В довершение он должен был возглавить миссию в Великобританию и собственноручно передать все оборудование, что особенно поразило американского криптографа. Он стал сильно нервничать и все свои силы направил на саботаж дискриминационного соглашения, однако такая линия поведения не увенчалась успехом. 26 декабря его вызвал заместитель начальника штаба по разведке и категорически приказал прекратить препирательства, отправиться в Лондон, поступить там в распоряжение военного атташе и исполнять все инструкции военного министерства. Фридман почувствовал, что это будет свыше его сил, и миссию он неизбежно сорвет по причине плохого здоровья. Криптоаналитик впал в депрессию и обдумывал самоубийство, а отъезд американской делегации тем временем задерживался в ожидании улучшения его состояния. Но ее участники ждали напрасно. 5 января 1941 года Фридмана госпитализировали в психиатрическое отделение местного госпиталя на довольно длительный срок, хотя впоследствии он выздоровел и вернулся к службе. Отбывшую миссию возглавил майор Абрахам Синков.
Ранее историки полагали, что хотя в Британии американцам предоставили новейшее оборудование для радиоперехвата, включая секретнейший пеленгатор “Маркони-Адкок”, технику операции “Ультра”им вновь не только не показали, но даже не намекнули на ее существование. Приказ министра иностранных дел запрещал любую передачу машинных криптологических технологий, вне зависимости от причин, и правительство пока не имело оснований изменять сложившуюся практику. Однако исследования последних лет показали, что в действительности события развивались совершенно иначе. В феврале 1941 года двух представителей армии Соединенных Штатов и двух представителей флота из состава миссии Синкова все же проинформировали о британских достижениях. Вопреки бытовавшему ранее утверждению о том, что это было сделано лишь в самых общих чертах и в устной форме с запрещением делать даже пометки в блокнотах и с предварительным подписанием обязательства о том, что полученная информация будет передана ими лишь непосредственным руководителям и опять-таки устно, миссия Синкова увезла в США техническую документацию, сведения о соответствии контактов в морской “Энигме” и список ключей. Денни стон, позднее даже утверждал, что 15 июля 1941 года Вашингтон запрашивал у Лондона информацию о ежедневных установках роторов “Энигмы”, и что лишь категорические возражения Мензиса помешали прибытию в ПШКШ нескольких молодых математиков из США. С сентября 1942 года OP-20-G начала программу разработки и создания собственной “Бомбы”, которая в итоге оказалось намного надежнее британской конструкции. Американцы решили взяться за дело с присущим им размахом и известили ПШКШ о намерении построить 336 копий немецкого шифратора, по одной на каждое возможное расположение роторов на оси морской 4-роторной “Энигмы”. Англичан немало позабавил столь масштабный и явно ненужный замысел. После серии рекомендаций американцы, чья радиоразведка в Европе почти не работала, уменьшили заказ на производство машин до 96. В результате в первой половине 1944 года 45 % имевшихся в распоряжении ВМС США “Бомб” использовалась во вскрытии переписки, не имеющей к флоту никакого отношения. В это же время собственный парк британских “Бомб” не превышал 30, а к январю 1943 года увеличился до 49. Гордон Уэлчман оценивал потребности ПШКШ/ШКПС в 120 3-роторных машин и 134 4-роторные.
В дальнейшем развитие сотрудничества привело к заключению 2 октября 1942 года так называемого “Соглашения Холдена — Трейвиса”, установившего принципы взаимодействия в военно-морской криптографии, в частности, общее направление усилий по вскрытию японских криптосистем и полное сотрудничество в отношении шифров кригсмарине. А в 1943 году Британия принципиально изменила свою позицию, после чего взаимодействие криптоаналитиков двух государств вышло на новый уровень.
4. БСК И КОИ
После начала войны в Европе Соединенные Штаты оказались в сложном, двусмысленном положении, которое отразило своеобразную раздвоенность их общества. С одной стороны, симпатии большинства американцев принадлежали Великобритании и Франции, политический курс президента Рузвельта также был совершенно определенно направлен на поддержку европейских демократических государств, вплоть до участия в военных действиях. Кроме того, воспоминания о рывке вперед, совершенном страной после Первой мировой войны, наводили на неизбежные параллели с днем сегодняшним и искушали вступить в новую схватку, чтобы в полной мере воспользоваться плодами вероятной победы над Германией. С другой же стороны, симпатии — понятие эфемерное и ни к чему не обязывающее, зато совершенно очевидным для американцев являлось непреложное последствие любых боевых действий в виде многочисленных жертв, и это лучше прочих аргументов поддерживало в обществе нежелание ввязываться в затяжной и широкомасштабный вооруженный конфликт с неизбежными людскими потерями. Не требовалось быть искушенным политиком, чтобы понять, что именно в вовлечении США в войну на своей стороне состояла в тот момент главная задача Лондона, тогла как перспектива стать поставщиком пушечного мяса для заокеанского стратегического союзника никак не могла быть привлекательной для Соединенных Штатов. Общество разделилось на полярные группы так называемых интервенционистов и изоляционистов, причем последние нередко тоже являлись активными сторонниками борьбы с нацизмом, но не вооруженной, а лишь экономической и политической. Составлявшие явное большинство населения изоляционисты вполне резонно утверждали, что “в случае войны каждый четвертый американский парень будет оторван от своей семьи для того, чтобы на иностранных полях сражений защищать интересы разваливающейся Британской империи”[431]. Рост влияния Соединенных Штатов в мире, считали они, куда менее важен, чем сохранение жизней молодого поколения, и, пока на страну никто не нападает, она должна пользоваться преимуществами нейтрального государства и извлекать из него все возможные выгоды. Этой позиции неукоснительно придерживался и госдепартамент США, бдительно надзиравший за всеми другими государственными органами с целью не допустить даже малейших нарушений закона о нейтралитете.
В связи с этим одной из основных задач германской дипломатии и разведки в Соединенных Штатах стала пропаганда в пользу неучастия в войне, поскольку Гитлер достаточно ясно понимал, сколь велика экономическая и военная мощь этой страны, и как опасно получить в ее лице врага. Задача аналогичных британских структур, естественно, была прямо противоположной. Президент Рузвельт разделял позицию Лондона, но не располагал, однако, безоговорочной поддержкой в конгрессе. В качестве фигуры для проведения предварительных переговоров о взаимодействии с США англичане выбрали директора ФБР, позицию которого прозондировал его друг, бывший чемпион мира по боксу Джим Танни. Гувер быстро согласился на контакт, после чего в самом начале 1940 года в Вашингтон под прикрытием должности представителя английских торговых компаний прибыл эмиссар руководителя СИС Мензиса. Канадец Уильям Сэмюэль Стивенсон (в русском переводе обычно неправильно именуемый Стефенсоном) привез из Лондона предложение об установлении сотрудничества в вопросах безопасности. Этот ход оказался безошибочным. Гувер давно и неоднократно предлагал Рузвельту поручить Федеральному бюро расследований осуществление функций внешней разведки, но всякий раз получал обескураживающий отказ. Теперь же у него появлялась возможность приблизиться к заветной цели, хотя бы и обходным путем, с помощью сотрудничества с британцами, поэтому директор ФБР с энтузиазмом согласился поддержать создание в Соединенных Штатах соответствующей структуры СИС. Он оговорил при этом две важные детали. Прежде всего, Гувер сослался на запрет госдепартамента на общение с англичанами и поставил непременным условием такого сотрудничества получение прямого указания президента. Это было ясно и без особого разъяснения, однако второй пункт обрадовал Стивенсона значительно меньше. Директор ФБР потребовал осуществлять взаимодействие исключительно на основе их личного контакта, без вовлечения каких-либо других структур, и сохранять его в секрете даже от госдепартамента. Хотя такой эгоистичный подход к делу неизбежно ухудшал условия будущей работы, альтернатива ему отсутствовала. Стивенсон приступил к обработке Рузвельта, что оказалось несложно, и вскоре президент Соединенных Штатов уведомил посла Великобритании в Вашингтоне лорда Лотиана о том, что “между ФБР и английской разведкой должен быть по возможности самый тесный контакт"[432].
Возвратившись в Лондон, Стивенсон доложил Мензису об итогах поездки, и тот сразу же предложил ему возглавить создаваемую в Соединенных Штатах структуру британской разведки в должности по прикрытию офицера бюро паспортного контроля генерального консульства в Нью-Йорке. Надо сказать, что выбор руководителя МИ-6 был отнюдь не случаен. Стивенсон являлся весьма примечательной, неординарной личностью, блестяще проявившей себя во множестве далеко отстоящих друг от друга сфер деятельности, хотя начинал свою карьеру блекло и неприметно. Следует, однако, отметить достаточно прискорбный и весьма компрометирующий этого действительно незаурядного человека факт его активного участия в создании легенд вокруг собственной личности и приписывание себе чужих заслуг руками биографов. И если бывший офицер-разведчик Монтгомери Хайд невольно исказил лишь события начального периода его биографии и некоторые второстепенные эпизоды, то почти полный однофамилец Уильяма Стивенсона (William Stephenson) Уильям Стивенсон (William Stevenson) повинен в крупномасштабной дезинформации читательской аудитории. Ее весьма убедительно разоблачил известный исследователь Найджел Уэст[433] и другие авторы[434], однако суммарный тираж их книг намного уступает многократно переиздававшейся панегирической биографии Стивенсона под сенсационным заглавием “Его звали Неустрашимым”, разошедшейся по миру в миллионах экземпляров и оставившей значительно более заметный след. Очевидно, что проживший до 1990 года бывший главный представитель британской разведки в Западном полушарии имел полную возможность внести ясность в свое искаженное жизнеописание, но, к сожалению, не сделал этого, предпочитая пожинать незаслуженные лавры участия чуть ли не во всех самых громких событиях тайной войны 1939–1945 годов. Это тем более удивительно, что у Стивенсона имелись действительные заслуги, отрицать которые никто не собирается. Отставной разведчик лишь уронил этим свое достоинство и отчасти дискредитировал собственные реальные, а не мнимые достижения. В настоящей книге приводятся подлинные факты его деятельности, а в необходимых случаях обращается внимание и на их искажения, допущенные недобросовестными биографами.
Родившийся в 1896 году в Канаде (отсюда и его прозвище “тихий канадец”), молодой человек едва успел окончить школу и в звании 2-го лейтенанта инженерных войск в 1914 году отбыл на французский фронт, но уже в конце следующего года после отравления газами получил инвалидность и уехал в Англию. Наскоро подлечившийся, однако все еще страдавший от последствий газовой атаки, Стивенсон по собственной инициативе решил научиться летать и с 1916 года вернулся во Францию уже в звании капитана авиации. Полтора года он летал вяло и посредственно, ничем себя не проявлял, но в марте 1918 года с ним произошел неожиданный перелом. Немецкий истребитель подбил канадца прямо над собственным аэродромом, и тот едва сумел посадить на полосу свой уже падавший “сопвич”. На удивление всем, на земле он вскочил в ближайший свободный самолет, вновь взлетел и сразу же сбил двух противников, после чего молодого летчика словно подменили. За несколько недель Стивенсон уничтожил 18 самолетов и 2 аэростата немцев, в короткий срок получил “Военный крест” и “Крест за летные заслуги”, а также французские ордена “Почетного легиона” и “Военный крест с пальмовыми листьями”. В промежутке между боями, несмотря на инвалидность, он завоевал звание чемпиона мира по боксу в легком весе среди любителей.
Уильям Стивенсон
Однако 28 июля 1918 года молодого аса по ошибке сбил летчик-наблюдатель французского самолета, которого Стивенсон спас, сбив три и отогнав четыре атаковавших “фарман” немецких истребителя. Раненый в ногу канадец попал в лагерь для военнопленных, но сумел сбежать оттуда, захватив на память фотографию со стола в кабинете коменданта. Так гласит версия Хайда, в действительности же архивы 73-й эскадрильи Королевского авиационного корпуса содержат лишь рапорты Стивенсона об одержанных им девяти индивидуальных воздушных победах и трех групповых, увы, не подтвержденных другими свидетельствами. К примеру, на уничтожение 21 июля 1918 года одного из заявленных летчиком “Фоккеров” претендовали еще восемь пилотов. Сведения о полученных им французских орденах также легко проверяются и не соответствуют действительности, как и утверждение о титуле чемпиона по боксу, который Стивенсон якобы завоевал, подтверждал в течение 11 лет и в 1929 году оставил ринг непобежденным. Однако, строго говоря, все эти незначительные преувеличения достаточно невинны по сравнению с упомянутыми далее претензиями на ликвидацию обергруппенфюрера СС Гейдриха, вскрытие шифров “Энигмы” и прочие чужие достижения. Кстати, в последнем случае следует отметить любопытный курьез, содержащийся в упомянутой книге Стивенсона. Ее автор настолько не в курсе событий раннего периода этой дешифровальной работы, что полагает польского криптоаналитика Мариана Реевского женщиной и утверждает, что герой его книги высоко ценил результаты, полученные “мадемуазель Марианной Реевской”[435]!
После Первой мировой войны канадец занялся изобретательством и бизнесом. Он сделал верную ставку на производство дешевых массовых радиоприемников, и к 1930 году состояние Стивенсона уже оценивалось в миллион фунтов стерлингов. Ему принадлежит заслуга в усовершенствовании метода передачи изображений по беспроволочному фототелеграфу, позволившего от теоретических изысканий перейти к его практическому использованию. Одновременно Стивенсон продолжал летать, в 1934 году завоевал Королевский кубок по воздушным гонкам, и постепенно приобрел известность в качестве прекрасного стрелка из винтовки. Принадлежащая ему компания “Саунд сити филмз” выпускала более половины всех снимавшихся в Британии кинолент, он успешно вкладывал средства в строительство, в производство автомобильных кузовов, пластмасс, цемента. Столь различные сферы деятельности помогли канадцу обзавестись многочисленными контактами, в том числе и в разведывательной службе, и в начале сентября 1939 года на него была возложена секретная миссия по срыву поставок в Германию шведской железной руды.
Именно такого человека руководитель СИС хотел видеть на посту главного резидента в Западном полушарии, особенно с учетом того, что официальные задачи резидентуры по координации разведывательной работы и обеспечению безопасности британских судов и грузов являлись лишь верхушкой айсберга. Даже проведение секретных разведывательных операций в Северной и Южной Америке имело второстепенное значение, основной упор следовало делать на постепенное и осторожное втягивание США в войну на стороне Великобритании. Сам Стивенсон отнюдь не был уверен в своем желании принять это назначение, однако все его сомнения рассеялись якобы после того, как сам Уинстон Черчилль лично заявил ему: “Ваш долг — быть там, Вы должны ехать”[436]. Последнее утверждение также, как это ни прискорбно, вымышлено, поскольку премьер-министр не напутствовал его ни этими словами, ни какими-либо иными, ибо вообще не давал ему аудиенцию.
“Тихий канадец” прилетел в Нью-Йорк накануне полного разгрома Франции. Его первой задачей являлось доведение до конца дела, уже начатого Черчиллем в переписке с Рузвельтом — получения 40 или 50 жизненно необходимых для защиты морских конвоев эсминцев в обмен на сдачу в долгосрочную аренду американцам военно-морских баз в Карибском море, на Бермудских островах и полуострове Ньюфаундленд. Для этой сделки Рузвельту требовалось согласие конгресса, а тот явно не одобрил бы ее из-за нарушения действовавшего с 1937 года федерального закона о нейтралитете, согласно которому Соединенные Штаты добровольно отказывались от многих общепринятых прав нейтрального государства. Этот нормативный акт устанавливал единый принцип продажи товаров всем воюющим сторонам, сформулированный как “cash and carry” (“плати и вези”), что означало предоплату и вывоз грузов судами под флагом страны покупателя. До ноября 1939 года указанный закон запрещал также продавать им любые предметы вооружения, военного снаряжения и оборудования, однако конгресс отменил этот параграф, лишавший производителей оружия привлекательной возможности зарабатывать на чужих войнах.
Великобритания получила требовавшиеся ей эсминцы. В значительной степени это явилось результатом проделанной Стивенсоном значительной подготовительной работы, но его миссия изначально облегчалась тем, что и сам президент искал способ ее осуществления. К поиску обходных путей подключились военный министр Генри Стимсон, морской министр Фрэнк Нокс и будущий руководитель американской разведывательной службы Уильям Джозеф Донован, по прозвищу “Дикий Билл”, которому Британия во многом обязана широкомасштабной военной помощью со стороны якобы нейтральных до 1941 года Соединенных Штатов. Покопавшись в законодательстве, они обнаружили, что стоящие на приколе устаревшие эскадренные миноносцы проданы не могут быть ни в коем случае. Зато они могут быть переданы и исключительно на безвозмездной основе, если президент представит доказательство, что подобная передача укрепит безопасность страны. Такой путь позволял обойти требование получения санкции конгресса и законно оформить сделку исполнительным указом Рузвельта, что и было сделано. Свою первую задачу в США Стивенсон решил успешно. Точно так же попали к англичанам и другие виды военного снаряжения, например, сто бомбардировщиков, миллион винтовок и совершенно секретные бомбардировочные прицелы “Норден”, передачу которых правительство долго не разрешало из опасения возможности попадания их в руки немцев со сбитых британских бомбардировщиков. Однако Стивенсон сумел доказать, что германские агенты успели похитить технологию их изготовления, и секрета для Германии этот прицел уже не представляет. Позднее на пути оказания военной помощи вообще перестали попадаться подводные камни американского законодательства, поскольку принятый в марте 1941 года закон о “ленд-лизе” окончательно развязал президенту руки. Теперь глава исполнительной власти уже вполне официально имел право “продавать, передавать, обменивать, давать взаймы, сдавать в аренду и иным путем распоряжаться военными материалами, необходимыми для правительства любой страны, оборону которой президент считает жизненно важной в интересах обороны Соединенных Штатов”[437].
Вторая тактическая задача британцев была жизненно важной и сама по себе, однако в действительности являлась составной частью стратегической линии Лондона по постепенному втягиванию США в войну. Необходимо было добиться участия американских боевых кораблей в конвоировании британских транспортов с грузами. Успешному выполнению поставленной задачи весьма способствовало непродуманное эмоциональное решение Гитлера. После получения сведений о передаче американских эскадренных миноносцев англичанам он отменил последние ограничения на ведение подводной войны и при некоторых условиях разрешил своим подводникам атаковать также и суда под флагом США. Естественно было ожидать, что на этой почве рано или поздно возникнут инциденты, и они не замедлили последовать. Потопление немцами в мае 1941 года египетского парохода “Замзай” со 150 американцами на борту не было напрямую связано с новой военно-морской политикой США, однако уничтожение американского судна “Робин Мур”, команду которого германские подводники даже и не подумали спасать, уже явилось ее непосредственным следствием. Ситуация неотвратимо вела к боевым столкновениям между кораблями, казалось бы, не враждовавших друг с другом Соединенных Штатов и Германии, и 4 сентября 1941 года произошло первое из них. Эсминец “Грир” установил эхолокационный контакт с немецкой подводной лодкой, та в ответ выпустила торпеду, а корабль в свою очередь атаковал ее глубинными бомбами. Все атаки остались безрезультатными. Первая жертва была понесена 31 октября, когда подводная лодка кригсмарине в 600 милях к западу от Ирландии потопила сопровождавший конвой НХ-156 американский эсминец “Рубен Джеймс”. Необъявленная война США против Германии в Атлантике разгоралась.
Еще до всех этих драматических событий в январе 1941 года государственный департамент принял решение зарегистрировать в качестве действующего на территории Соединенных Штатов иностранного агентства “Британскую миссию по координации безопасности” (БСК). В тексте документа указывалось: “С целью координации и связи между различными британскими миссиями и правительственными органами Соединенных Штатов Америки по всем вопросам безопасности, возникающим в настоящей ненормальной обстановке, организовывается Британская миссия по координации безопасности, работающая под контролем директора по координации безопасности, действующего с помощью находящегося при нем аппарата”[438]. Этим директором, естественно, являлся Стивенсон, а нейтральное название для новой службы придумал сам Гувер. Он же распорядился передать в пользование англичан один из собственных защищенных каналов коротковолновой радиосвязи. Задачи БСК далеко не ограничивались координацией безопасности. Она изначально планировалась как полноценная региональная резидентура, своего рода совместный филиал МИ-6, МИ-5 и СОЕ в Западном полушарии, с задачами вскрытая деятельности противника, мобилизации общественного мнения США в пользу Британии, организации мер безопасности против угрозы диверсий на британских судах и других объектах, а также для руководства мексиканской и латиноамериканскими резидентурами разведки. Следует отметать, что “станция” СИС существовала в Нью-Йорке с 1921 года, ее поочередно возглавляли Морис Джефе, Генри Мэйн, Джордж Тэйлор и Джеймс Пэджет. Основной задачей резидентуры являлось не проведение операций, а поддержание контактов с ФБР, поскольку Гувер крайне негативно относился к действиям на территории США любых, в том числе и самых дружественных разведывательных служб.
На первых порах деятельность БСК протекала под традиционным прикрытием бюро паспортного контроля, но позже, по мере разрастания аппарата, ее основные службы перебрались на 35-й и 36-й этажи “Рокфеллеровского центра” в Нью-Йорке. Штат своей штаб-квартиры Стивенсон в основном набирал не из числа профессионалов разведки. Он делал ставку на людей с широкими связями в деловых и политических кругах, а также на специалистов в экономике, финансах, транспорте и других сферах деятельности, на которые, как он предполагал, вскоре распространятся операции БСК. На первом этапе “тихий канадец” планировал осуществить проникновение в прогерманские и пронацистские институты, а также дипломатические представительства рейха в США, поэтому географически, помимо Нью-Йорка, миссия должна была действовать в Вашингтоне, Сиэтле, Лос-Анжелесе и Сан-Франциско. Первые же месяцы работы показали, что ограничение операций исключительно территорией Соединенных Штатов не позволит достичь существенных результатов, и БСК немедленно распространила свое влияние значительно дальше. В качестве следующего шага Стивенсон установил взаимодействие с возглавлявшимся Чарльзом Уоткинс-Менсом британским цензорским пунктом на Бермудских островах, а позднее активно способствовал организации аналогичного пункта и в самом Нью-Йорке. В число зарубежных партнеров БСК вошла Канадская королевская конная полиция (РКМП), на которую возлагалось контрразведывательное обеспечение доминиона. Операции в странах Латинской Америки относились к компетенции местных резидентур, однако руководила ими все та же БСК. В отличие от центрального аппарата миссии, их штаты были укомплектованы преимущественно профессиональными разведчиками, и сочетание оперативных возможностей загранточек с позициями штаб-квартиры в США давало неплохие результаты. Это оказалось весьма полезным, когда 1 июля 1940 года Гувер наконец-то добился от президента разрешения заниматься внешней разведкой, хотя его радость и омрачалась ограничением на работу ФБР исключительно в Западном полушарии.
История создания в составе Федерального бюро расследований структуры для ведения оперативной работы за пределами Соединенных Штатов началась 3 июня 1940 года, после образования в составе Межведомственного комитета по разведке (ИИК) подкомитета для подготовки и выработки рекомендаций по созданию отдельной Службы специальной разведки. Итоги его работы были рассмотрены и утверждены 11 июня на очередном заседании ИИК. Поскольку деятельность предлагаемого к созданию органа должна была осуществляться за рубежом, окончательные рекомендации было предложено сделать помощнику государственного секретаря США Берлу. Президент изучил представленные материалы и не согласился с рядом выводов, прежде всего, с автономностью предполагаемого к созданию органа. Рузвельт распорядился: “ФБР должно быть ответственным за внешнюю разведывательную работу в Западном полушарии по запросам государственного департамента… Существующие структуры военной разведки и военно-морской разведки должны ведать остальным миром, в случае возникновения такой необходимости… Разумеется, предлагаемая дополнительная разведывательная работа не должна осуществляться за счет какой-либо работы, выполняемой в настоящее время”[439]. В результате Гувер получил шанс, которого добивался уже давно, и 1 июля организовал с составе ФБР Службу специальной разведки (СИС) с задачами добывания информации по операциям германских, итальянских и японских спецслужб в Латинской Америке, а также вскрытия, отслеживания и нейтрализации вражеских разведывательных, диверсионных и пропагандистских агентурных сетей. Ее первым руководителем стал помощник директора ФБР Перси Е. (“Сэм”) Фоксуорт. Впоследствии, 15 января 1943 года он вместе со специальным агентом ФБР и 33 другими американцами разбился насмерть во время катастрофы военно-транспортного самолета С-54 в джунглях Голландской Гвианы. Направляемые на места специальные агенты проходили серьезную подготовку в области истории и социальной системы стран пребывания, изучали местный язык, шифры и методы работы германской разведки в той мере, в какой они были тогда известны американцам. Богатая сырьем Латинская Америка была разделена на шесть зон безопасности, в каждую из которых отправились спецагенты СИС со статусом консульских офицеров безопасности. В 1941 году в 26 портах континента разместились 26 спецагентов по охране грузов и судов. Помимо них, к октябрю 1942 года Служба специальной разведки располагала в Латинской Америке 156 специальными агентами под разнообразными прикрытиями[440].
Возникновение СИС буквально сразу же встретило резкие возражения военных. Уже 23 июля глава МИД Шерман Майлс письменно предложил Гуверу ограничиться внешней контрразведкой и борьбой с подрывными элементами в странах Латинской Америки, поскольку, по его словам, СИС была создана вследствие необходимости подтверждения информации, поступающей от военных атташе, сведениями, добытыми оперативным путем. Однако опытный в административной борьбе директор ФБР отверг это требование, сославшись на отсутствие в рекомендациях ИИК каких-либо ограничений направлений оперативной работы Службы специальной разведки. В течение 1940 и 1941 годов Гувер продолжал вести аппаратные битвы с генералом Майлсом, опасавшимся, что специальные агенты СИС ФБР в Западном полушарии затмят его военных атташе в области сбора информации. На протяжении полутора лет работа СИС осуществлялась на, мягко говоря, не вполне легитимных началах, а именно исключительно на телефонном указании президента от 24 июня 1942 года. Даже после вступления США в войну в декабре 1941 года Гувер не сразу смог получить от Рузвельта официальное подтверждение законности существования СИС, лишь 16 января 1942 года президент подписал директиву, официально уполномочивающую ФБР на проведение секретной разведывательной работы в Западном полушарии. Строго говоря, именно Служба специальной разведки ФБР, а не ведомство Координатора информации, являлась первым правительственным органом Соединенных Штатов Америки, уполномоченным на ведение агентурно-оперативной работы за рубежом.
С внешней разведкой Гувер ранее не сталкивался и поэтому, естественно, соответствующим образом подготовленных сотрудников не имел. Директора Федерального бюро расследований выручил Стивенсон, организовавший стажировку в Аондоне двух его старших специальных агентов по курсу разведывательной подготовки с уклоном в германское направление. Британцы помогли Гуверу создать собственные латиноамериканские резидентуры, а один из сотрудников Бюро прошел практику в цензорском пункте на Бермудах, где обучился не только филигранной технике негласного вскрытия корреспонденции, но также методам оценки и использования полученной таким путем информации. В результате ФБР на протяжении Второй мировой войны смогло подготовить и направить в Аатинскую Америку 360 своих агентов. Оказанная Стивенсоном помощь еще более сблизила руководителей БСК и ФБР, хотя их отношения в течение последующих лет неоднократно подвергались серьезным испытаниям, особенно в ходе создания американцами политической разведывательной службы.
Все же на первом месте в БСК стояли вопросы безопасности, которыми непосредственно занимались 30 офицеров в США и 45 в Латинской Америке. В течение первого года Второй мировой войны объем британских заказов в Соединенных Штатах достиг четырех миллиардов долларов, из которых не менее трех миллиардов были направлены на расширение принадлежащих англичанам предприятий. Естественно, весь этот громадный финансово-промышленный комплекс нуждался в защите. Прежде всего, следовало попытаться отсечь недобросовестных контрагентов, способных воспользоваться лихорадкой военных заказов и, получив оплату, либо вообще не выполнить их, либо выполнить с существенными нарушениями по срокам и качеству. Для этого летом 1940 года руководитель Британской закупочной комиссии Артур Парвис назначил Митчелла Хэммита офицером безопасности, курировавшим секции расследований в сфере кредитования и безопасности торгового флота. БСК вначале тесно сотрудничала с этими секциями, но почти сразу же они были переданы в ее состав. Все привлеченные к выполнению британских заказов подрядчики проверялись как на деловую надежность, так и на возможную связь с противником. Контроль за безопасностью выполнения контрактов не являлся разовой процедурой, он сопровождал весь производственный процесс, начиная от поставок сырья и заканчивая отгрузкой готовой продукции. Естественно, технический контроль считался прерогативой не спецслужбы, а Инспекционного совета Великобритании и Канады, подразделения которого располагались в Оттаве, Нью-Йорке и некоторых других городах. Помимо коммерческой и финансовой безопасности, БСК обеспечивала и физическую безопасность британских интересов в США. В стране проживало не менее 6 миллионов этнических немцев и 4 миллионов итальянцев, работавших на разных, в том числе весьма ответственных объектах и постах и представлявших для германской и итальянской разведок обширнейшую вербовочную базу. Важным направлением являлось предотвращение диверсий на судах с британскими грузами, поэтому в портах США им занимались свыше 30 консульских офицеров безопасности и их помощников, а в портах Южной Америки — свыше 45. За время войны они провели не менее 30 тысяч противодиверсионных проверок и иных мероприятий[441].
Однако Британская миссия по координации безопасности не собиралась замыкаться на противодействии примитивному шпионажу, поскольку намного более серьезную угрозу представляли совершаемые в обход закона о нейтралитете, но приносящие высокую прибыль торговые сделки респектабельных бизнесменов с державами “оси”. Для работы по этой линии в БСК существовал отдел безопасности с секциями по проведению расследований в области безопасности и кредитования. Они были укомплектованы первоклассными финансовыми и торговыми экспертами, да и сам Стивенсон являлся весьма авторитетной фигурой в этой области и почти всегда был способен профессионально оценить тот или иной проект или сделку. Несколько позже из Британской закупочной комиссии в БСК перекочевал отдел статистики и анализа, оказавшийся едва ли не самым полезным ее подразделением.
Миссия вела против немцев самую настоящую тайную экономическую войну. Широкие связи Стивенсона в правительственных, промышленных и финансовых кругах позволили со временем создать подробную картину реальной собственности немцев в Соединенных Штатах, а позднее и в других странах Западного полушария. Далее БСК действовала по обстановке, но чаще всего проводила массированные акции по дискредитации работавших с немцами бизнесменов. Серьезное внимание уделялось пресечению контрабанды стратегически важных материалов, в особенности платины, в перевозке которой германские агенты достигли немалой изощренности. Она вывозилась в фотоаппаратах, в банках с персиковым компотом, из нее даже делали миски для воды, которые затем отправлялись в Европу в клетках с канарейками. БСК немало поработала для разоблачения импорта в США награбленных немцами в Голландии и Бельгии бриллиантов и в основном сумела перекрыть этот источник поступления в рейх твердой валюты. Бриллианты из Брюсселя и Амстердама попадали на американский континент сложным путем. Вначале камни доставлялись в Рим, оттуда самолетами авиакомпании “ЛАТИ” прибывали в Бразилию, после чего в дипломатической почте приходили в Вашингтон и там продавались для финансирования агентурных и пропагандистских операций. В 1940 году по тому же маршруту из Германии в США прибыли 8 миллионов наличных долларов для ведения антирузвельтовской пропаганды на предстоящих президентских выборах. БСК провела операцию против “А.А.Т.П” и сыграла некоторую, хотя и второстепенную роль в обрыве этой цепочки транспортировки.
Однако “торговля с врагом”, то есть внешнеэкономические связи предприятий Соединенных Штатов с Германией, была значительно шире, масштабнее и опаснее. Она приносила своим участникам настолько крупную прибыль, что ее прекращение требовало неимоверных усилий и во множестве случаев оказалось не под силу даже президенту. В связи с этим в первую очередь следует упомянуть организованный в 1930 году в Базеле Банк международных расчетов (БИС), первоначально специально учрежденный центральными банками Великобритании, Бельгии, Франции, Германии и Италии, а также крупнейшими частными банками США и Японии для обеспечения взимания с Германии репарационных платежей. Достаточно скоро он превратился в свою полную противоположность и стал служить одним из основных каналов подпитки Третьего рейха валютой. Несмотря на усилия правительств стран антигитлеровской коалиции, банк активно выполнял эти функции до самого конца войны. В 1938 году после аншлюса в БИС попало захваченное нацистами австрийское золото, а несколько позже и все 48 миллионов долларов золотого запаса Чехословакии. Перед самым захватом Праги банк ЧСР успел дать указание о переводе золота в Великобританию, однако немцы принудили членов его правления отменить собственные инструкции и вернуть активы обратно. Впоследствии выяснилось, что золото все это время хранилось в Лондоне, но британские банкиры исправно зачислили его стоимость на корреспондентские счета БИС и не заблокировали их даже после вступления страны в войну. Для пресечения этой деятельности влияние разведки оказалось недостаточным, находившиеся в распоряжении банка гигантские суммы давали ему практически полную независимость и позволили просуществовать до 1946 года. Пресечению деятельности БИС не помогло и активное противодействие друга Рузвельта, министра финансов Соединенных Штатов Генри Моргентау, влияние денег оказалось сильнее.
Глубоко интегрировались в торговлю и финансовые операции с рейхом компании, принадлежащие Нельсону Рокфеллеру, особенно “Чейз Нэйшнл Бэнк” и “Стандард Ойл Компани оф Нью-Джерси”. Банк, например, только в 1939 году инвестировал 25 миллионов долларов в военную экономику Германии и не отозвал кредит после начала войны и вступления в силу закона о нейтралитете. Якобы обычная финансовая деятельность по скупке и продаже немецкой марки в действительности была направлена на реализацию специальной программы, согласно которой проживающие в США немцы могли скупать ее значительно дешевле рыночной стоимости. Это вызвало бум рейхсмарки и значительно способствовало поддержанию экономики рейха в условиях войны. Не следует полагать, что “Чейз” действовал вслепую, члены его правления были прекрасно осведомлены о состоянии дел и о том, что все подобные сделки проходят тщательный контроль с немецкой стороны. Оценивая ситуацию, юрист К. Фат пришел к заключению: “С середины 30-х годов стало непреложным правило, по которому любая немецкая промышленная группа, если она собиралась заключить сделку вне пределов Германии, должна была представить в “Рейхсбанк” полный текст проекта контракта. “Рейхсбанк” был вправе отклонить его или изменить по своему усмотрению. Следует отметить, что “Рейхсбанк” не санкционировал ни одной сделки, которая шла вразрез с планами нацистского государства и не продвигала его хоть на шаг вперед на пути к мировому господству. Иными словами, любая американская компания, заключавшая соглашение или просто торговавшая с немецкой фирмой, практически имела дело непосредственно с самим Гитлером”[442]. Совершенно вопиющая ситуация возникла после падения Франции, когда Рузвельт, во избежание попадания активов в руки немцев, 17 июня 1940 года распорядился заморозить все французские авуары в американских банках. Вопреки этому руководство “Чейза” перевело в Южную Америку один миллион долларов, сохранив эту сумму для финансирования операций немцев в Западном полушарии.
“Стандард Ойл Компани оф Нью-Джерси” в 1941 году являлась крупнейшей среди нефтяных компаний мира и располагала собственным танкерным флотом с немецкими экипажами. Ее суда регулярно перевозили германских агентов, которых время от времени перехватывали осуществлявшие блокаду побережья британские корабли. Позднее, во избежание конфискации своих танкеров, “Стандард Ойл” уволила немецкие экипажи, а флот перевела под панамский флаг, но продолжала поддерживать тесное сотрудничество с рейхом. Суда компании везли нефть из венесуэльского порта Аруба на Канарские острова, где ее частично использовали для бункеровки германских подводных лодок, а частично перекачивали в немецкие танкеры и доставляли в Гамбург. Морская разведка США докладывала: “Примерно 20 % этих поставок предназначаются для фашистской Германии, причем команды шести судов из тех, которые осуществляют перевозки по этому маршруту, набраны преимущественно из нацистов. Нашему агенту удалось выяснить, что немецкие подводные лодки, постоянно курсирующие в районе Канарских островов, подходят туда именно с целью заправки. Этот же агент обратил внимание на следующее: до сих пор ни один из танкеров концерна “Стандард Ойл” не был торпедирован ВМС Германии, в то время как суда других американских компаний, действовавших на иных маршрутах, постигла такая участь”[443]. Однако в пресечении сделок подобного уровня усилия и американской, и британской секретных служб оказывались, как правило, безрезультатными.
Зато в менее высоких эшелонах общества работа шла намного успешнее. На канале морского судоходства действовала созданная англичанами система судовых наблюдателей, а проще говоря, негласных сотрудников БСК из числа экипажей английских, американских и нейтральных торговых судов. Эта люди не только боролись с контрабандой, но иногда выполняли и настоящие разведывательные поручения, особенно в части отслеживания перемещений кораблей и судов стран “оси”. Однако осенью 1941 года государственный департамент расценил подобную деятельность как нарушающую американское законодательство, и БСК передала наблюдателей морской разведке США (ОНИ), сохранив агентуру только в составе британских экипажей.
Англичане всегда придавали большое значение пропагандистским мероприятиям и мобилизовывали на них значительные силы. Прежде всего, они стали проводить кампании против изоляционистских организаций, среди которых наиболее влиятельным являлся комитет “Америка прежде всего”. Он пользовался в Соединенных Штатах значительным авторитетом и имел на своем счету немало шумных акций. Например, выступавшего в Детройте посла Великобритании лорда Галифакса американки забросали яйцами и помидорами, и после сорванного мероприятия тому оставалось лишь грустно отметить: “У нас в Англии нет таких излишков”[444]. БСК пыталась дезорганизовывать публичные мероприятия комитета “Америка прежде всего”, при этом одним из излюбленных методов срыва заседаний являлось распространение фальшивых дубликатов билетов на них. Посетители спорили и ссорились из-за мест, и мероприятия проходили далеко не так гладко, как планировали их организаторы. Однако, как минимум, в одном случае эта тактика привела к противоположному результату, поскольку с невольной помощью миссии Стивенсона полупустой зал значительно пополнился слушателями. В тесном контакте с англичанами действовали антанацистские общественные организации “Комитет борьбы за свободу” и “Группа ста”. Однажды после выступления прогерманского конгрессмена Гамильтона Фиша один из членов “Комитета борьбы за свободу” демонстративно передал ему карточку с надписью: “Фюрер благодарит Вас за Вашу лояльность”[445], а специально дежуривший фотограф крупным планом запечатлел эту сцену. Снимок вместе с текстом был помещен на первые полосы нескольких антана-цистских изданий и ощутимо дискредитировал Фиша. Нельзя сказать, что усилия Британии оставались для изоляционистов секретом. Когда после нападения на Перл-Харбор Соединенные Штаты объявили войну Японии, один из сенаторов-изоляционистов меланхолично отметил: “Это как раз то, что планировали для нас англичане”[446].
Одним из наиболее серьезных расследований в этой области являлось возникшее в начале 1941 года так называемое “Дело о черной почте”. Сенаторы и конгрессмены-изоляционисты рассылали в полагавшихся им по должности франкированных, то есть освобожденных от уплаты почтовых расходов конвертах не только собственные изоляционистские речи, но и другие специально подготовленные пропагандистские материалы. Специалисты БСК сравнили конверты, исходившие из офисов различных членов конгресса, и обнаружили, что адреса на них печатались, как ни странно, на одной и той же пишущей машинке весьма редкой марки “Эллиот”. Проверка показала, что во всем Нью-Йорке имеются только три машинки такого типа, одна из которых принадлежит немецкой культурной организации “Общество Штойбен”. Стивенсон предал гласности этот факт, и в ходе последующего расследования выяснилось, что в обход существовавших правил общество приобрело для своих целей миллион франкированных конвертов. Однако наложенный решением суда на “Общество Штойбен” штраф не помог сократить поток пропагандистских посланий. Вскоре продолжавшая расследование БСК выяснила, что все они исходят из офиса Фиша, и что процессом дирижирует его неприметный секретарь Джордж Хилл. По состоянию на 18 июня 1941 года они разослали выбранным наугад респондентам 107 тысяч писем, в каждом из которых содержалось краткое послание конгрессмена с предупреждением об опасности грядущей войны и опять-таки франкированная открытка с обратным адресом его офиса, в которой предлагалось отметить один из двух возможных ответов: “Я против вступления Соединенных Штатов в войну” или “Я за вступление Соединенных Штатов в войну”. Следует констатировать, что в полученных Фишем открытках американцы высказались за изоляционизм в весьма убедительной пропорции 9:1. Это являлось вполне добротным материалом для подготовки общественного мнения и базой для соответствующих речей в конгрессе. Гамильтон Фиш отнюдь не был ни приверженцем нацизма, ни германофилом, ни антисемитом, наоборот он постоянно и последовательно выступал против всех перечисленных явлений. Он совершенно искренно полагал, что Соединенные Штаты должны держаться в стороне от военного конфликта в Европе, и только это привлекло к нему внимание немцев, фактически использовавших конгрессмена втемную. Тем не менее, объективно его деятельность оказалась на руку рейху. Суд учел это обстоятельство и приговорил Джорджа Хилла к тюремному заключению на срок от 2 до 6 лет, а Фиш избежал скандала, добровольно поступив на военную службу. Возникшие неприятности не отразились на здоровье конгрессмена, он прожил долгую жизнь и умер в 102-летнем возрасте 18 января 1991 года.
В ходе следствия всплыла фигура намного более значительного пропагандиста, уже упоминавшегося талантливого журналиста немецкого происхождения Георга Сильвестра Вирека, по слухам, внебрачного сына бывшего германского императора Вильгельма II. Он состоял в постоянной переписке с отделом внешнеполитической пропаганды МИД Германии и в период между сентябрем 1939 и декабрем 1941 года получил для финансирования пропагандистской деятельности более 100 тысяч долларов (по другим данным — не более 50 тысяч). В сентябре 1941 года большое жюри признало его виновным в сокрытии от американской общественности подлинных имен авторов книг, издававшимся им через упоминавшегося ранее Фландерса Холла. Совершенно очевидно, что такой вердикт явился следствием действий БСК, поскольку подобная практика в еще более широких масштабах осуществлялась в США англичанами, но никто из них не услышал даже упрек в свой адрес.
Однако подлинные неприятности начались у Вирека месяцем позднее. 8 октября семь агентов министерства юстиции без ордера на обыск вторглись в его квартиру, изъяли погашенные чеки, книги и другие бумаги и арестовали немца, который вскоре был выпущен на свободу под залог в 15 тысяч долларов. Само по себе ведение антивоенной и прогерманской пропаганды не являлось преступлением, но Вирек, согласно обвинительному заключению, “готовился к массовому распространению речей, содержавших нападки на внешнюю политику правительства США, путем использования привилегий депутатов во франкировании писем”[447], а также был уличен в тайных сношениях с министерством иностранных дел Третьего рейха. Прокурор в своей речи высокопарно назвал его “главой и мозгом вероломной пропагандистской машины, занятой саботированием усилий президента по обращению внимания американского народа на эту угрозу”[448]. Доказательства связи Вирека с правительственными органами рейха БСК получила от контролера цензорского пункта на Бермудских островах Нади Гарднер, ранее отличившейся в перехвате корреспонденции за подписью “Джо. К”. На суде журналист-разведчик заявил, что хотел лишь воспрепятствовать войне между страной его рождения и страной его выбора, которой он всецело предан и верен. 5 марта 1942 года Вирека признали виновным и приговорили к максимально возможному тюремному заключению сроком от 2 до 6 лет. Адвокаты опротестовали решение, и новый суд состоялся лишь в 1943 году. Судья, отменив предыдущий приговор как необоснованный и ущемляющий права подсудимого, тем не менее, по новым обстоятельствам подтвердил заключение его в тюрьму, на этот раз на срок от 1 до 5 лет.
БСК проводила множество пропагандистских акций, в том числе и с помощью контролируемых ей коротковолновых вещательных радиостанций, которыми не располагало даже правительство Соединенных Штатов, однако их рассмотрение не входит в задачу данной книги. Следует отметить лишь наличие в распоряжении Стивенсона специальной секции активных дезинформационных мероприятий (“Станция М”) с химической лабораторией. В ней подделывались письма и документы, имитировались шрифты пишущих машинок, почерки и подписи на любом языке мира. В этой работе “Станции М” активно помогал цензорский пункт, периодически поставлявший бумагу, образцы подписей и оттисков печатей, подлинные письма для последующего использования в пропаганде и активных операциях. В качестве примера можно упомянуть одну из акций по дискредитации чеха-коллаборациониста, родственники которого проживали в Латинской Америке. Специалисты “Станции М” извлекли из их корреспонденции подлинные факты его биографии и за подписью некоей Анны отправили ему же из Сантьяго три письма, с расчетом на их несомненный перехват немецкими цензорами. Там наряду с неопровержимо точной информацией, фигурировали специально имитировавшие код фразы, например: “Отец поймал 75 рыб в среду 17-го, брат был нездоров, но поймал 82”, или “Я вязал Карлу свитер, на который пошло 14 мотков шерсти, каждый по 60 футов длиной, хотя два были только по 28 футов”[449]. Расчет БСК оказался верен. Цензоры немедленно обратили внимание на странные высказывания, а контрразведчики из гестапо были полностью убеждены, что за непонятными фразами скрывается неуклюжая попытка передать какое-то закрытое сообщение. Чех, естественно, ни в чем не признавался, однако не смог опровергнуть приведенных в письмах действительных фактов своей биографии и был казнен.
“Станция М” организовала интересную операцию по психологическому давлению на сторонников нацизма в нейтральных странах, преимущественно латиноамериканских. Ее автором был польский профессор-эмигрант, придумавший “захватывающее времяпровождение для всех сторонников демократии”[450] под названием “Вик” (сокращение от “victory” — “победа”). Эта игра, описанная в анонимно изданных БСК брошюрах, состояла в том, что группы противников нацизма избирали себе жертвы из числа местных фашистов и травили их всеми возможными способами. За различные, желательно вписывавшиеся в рамки закона более или менее крупные пакости начислялись очки, и участники “Вика” соревновались между собой в счете. В брошюрах рекомендовались типовые акции, начиная от заказа по телефону на адрес жертвы массы громоздких и дорогих товаров с оплатой после доставки и кончая телеграммой на домашний адрес, извещавшей женатый объект о беременности якобы имеющейся у него любовницы. Не были забыты и более тривиальные способы. Можно было отравить собаку нациста, проколоть шины его автомобиля, вылить ведро бензина или краски в резервуар с питьевой водой, а также доверительно распространять в обществе слухи о его импотенции, гомосексуальных наклонностях или венерическом заболевании. Список являлся далеко не исчерпывающим и лишь систематизировал основные направления, главная ставка делалась на фантазию исполнителей. В ряде случаев “Вик” серьезно отравил жизнь своим жертвам, которым часто становилось просто не до политической деятельности.
Безусловно, “игры сторонников демократии” представляли отнюдь не главную задачу британской разведки на американском континенте, одним из важнейших направлений деятельности БСК считалось проведение разведывательных операций против расположенных в Вашингтоне посольств вишистской Франции и Италии.
Итальянское посольство представляло значительный интерес как с точки зрения получения информации, так и в качестве возможного источника военно-морского шифра, поскольку как раз в 1940 и 1941 годах проходили самые ожесточенные сражения за господство на Средиземном море. Считается, что наряду с использованием радиолокации именно компрометация шифров послужила причиной поражения итальянцев в бою у мыса Матапан 28–29 марта 1941 года. Они потеряли три крейсера и два эсминца, тяжелые повреждения получил линкор “Витторио Венетто”, а их противники добились всего этого ценой потери одного самолета и легкого повреждения крейсера. Агентурное проникновение в посольство сумела осуществить 30-летняя американка Эми Элизабет Пак (“Синтия”, позднее “Кэтрин Гордон”), один из лучших агентов БСК и обаятельная женщина, без труда возобновившая прерванные ей еще в 1938 году близкие отношения с 60-летним военно-морским атташе Италии в Вашингтоне контр-адмиралом Альберто Лаисом. Трудно поверить, но, по утверждению М. Хайда, атташе настолько увлекся новой любовницей, что в начале 1941 года по ее просьбе дал прямой приказ шифровальщику посольства за вознаграждение передать ей шифрблокноты, которые в БСК немедленно скопировали и переслали в Лондон. Верить в эту историю и в самом деле не следует, поскольку ее приписали реально существовавшей и вполне успешно работавшей “Синтии” для маскировки долго скрывавшегося факта прочтения англичанами шифров “Энигмы”. Британские дешифровальщики действительно проинформировали командующего флотом на Средиземном море адмирала Каннингхэма о предстоящем выходе итальянской эскадры, однако эта информация была извлечена из радиообмена люфтваффе, прикрывавшего выход кораблей своего союзника. Кстати, в 1967 году сыновья умершего в 1951 году Лаиса опротестовали в итальянском суде публикации, в которых адмирала изображали предателем. Они выиграли процесс, и информация об этом по настоянию министерства обороны Италии была опубликована в трех ведущих газетах Восточного побережья Соединенных Штатов.
Элизабет Пак
Сказанное ни в коей мере не умаляет действительные заслуги Пак. Секретный послевоенный отчет БСК характеризовал заслуги “Синтии” следующим образом: “Трудно переоценить важность ее работы… Ее убежденность была безупречной, а ее лояльность к руководству — полной. Она не была жадной к деньгам, а лишь жадно служила делу, в которое верила. Фактически ей платили небольшое вознаграждение, лишь немного превышавшее ее расходы на жизнь, хотя общую ценность ее работы для Британии можно измерить миллионами”[451]. Эта женщина (девичья фамилия Тоурп) работала на СИС еще с предвоенного времени, когда после брака с 49-летним дипломатом Артуром Джорджем Паком она получила второе (британское) гражданство и жила вначале в Латинской Америке, а позднее — в Испании. Однако, судя по всему, формальная вербовка молодой красавицы состоялась в марте 1938 года в период ее пребывания в Польше, где она сумела обольстить руководителя аппарата министра иностранных дел Йозефа Бека графа Михаила Дубенского. Пак принял на связь резидент СИС, глава бюро паспортного контроля посольства Британии в Варшаве подполковник Джек Шелли. По некоторым, правда, непроверенным утверждениям, именно по этому каналу англичане впервые узнали о ведущихся в Польше работах по вскрытию германской “Энигмы”. В сентябре того же года связь американки с польским ответственным работником получила огласку, и хотя контрразведка не усмотрела в ней шпионского подтекста, Артура Пака попросили покинуть страну вместе с супругой. Госдепартамент США в мае 1939 года направил его в Чили, где Элизабет под псевдонимом “Томас” регулярно публиковала в местной прессе острые антигерманские статьи. Вскоре личность их автора перестала быть секретом, и посол рейха в Сантьяго обратился к правительству с жалобой на неправильное понимание госпожой Пак дипломатического статуса. В результате в январе 1941 года “Синтия” возвратилась в Вашингтон без мужа и получила полную возможность удовлетворить свою страсть к авантюрам и сексуальным похождениям. Основная деятельность агентессы проходила после 1941 года, поэтому она будет описана в соответствующей главе. В отличие от ситуации со Стивенсоном, приписывание “Синтии” отдельных не существовавших в действительности достижений не может считаться банальным обманом, поскольку оно было частью проводившейся операции по прикрытию программы “Ультра”.
В марте 1941 года морская разведка Италии запланировала диверсионную акцию против собственных торговых судов, блокированных англичанами в портах США. Справедливо полагая, что вступление Соединенных Штатов в войну против держав “оси” является вопросом нескольких месяцев, после чего суда все равно перейдут в руки американцев как военные трофеи, итальянцы собирались безвозвратно привести в негодность их главные двигатели и навигационное оборудование. Аналогичную акцию в отношении своих судов намеревались осуществить и немцы. Адмирал доверительно поделился с “Синтией” этой информацией, после чего БСК, выждав, пока несколько единиц будут приведены в немореходное состояние, сообщила об этом американцам. В результате госдепартамент США односторонним актом взял суда под правительственный контроль, мотивируя это серьезной угрозой для безопасности мореплавания, которую создают потерявшие способность к передвижению плавсредства. Германская и итальянская ноты протеста были отклонены, а самому Лаису как персоне нон грата предложили в кратчайший срок покинуть страну. Адмирал благоразумно предпочел не подвергать семью опасностям войны и оставил ее в спокойной Америке, а перед посадкой на судно демонстративно прощался на причале с “Синтией”, не обращая внимания на находившихся тут же заплаканную и опозоренную жену и детей. Вскоре посольство закрылось, и у БСК стало одним объектом меньше.
После подписания перемирия с Германией правительство побежденной Франции перебралось из оккупированного Парижа на юг, в Виши. Новый министр иностранных дел урезанной страны Пьер Лаваль назначил на ответственный пост посла в Вашингтоне своего верного сторонника Гастона Анри-Хайе, немедленно по прибытии в американскую столицу заявившего персоналу: “Наша первейшая задача заключается в том, чтобы установить тот факт, что Англия предала Францию и поэтому является ее действительным врагом. Любые средства, находящиеся в нашем распоряжении, должны быть использованы для того, чтобы убедить американские официальные круги и общественность в том, что это является правдой”[452]. Главной задачей БСК в отношении французского посольства считалось проведение активных контрпропагандистских мероприятий, и лишь во вторую очередь — получение разведывательной информации.
Следуя давним традициям французской секретной службы, посольство Виши включилось в проведение оперативных мероприятий в Соединенных Штатах, что оказалось фатальной ошибкой. Достаточно быстро БСК установила, что контрразведкой и вопросами безопасности в нем занимается помощник посла Жан-Луи Мюза, разведку же по направлениям возглавляют военный атташе Бертран Вин и бывший пресс-атташе Шарль Брусе. Вскоре эти данные с приведением убедительных подробностей появились в американских газетах и сильно дискредитировали правительство Виши, тем самым оказав содействие возглавляемому Шарлем де Голлем движению “Свободная Франция”. БСК располагала в посольстве агентом, которым являлся тот самый Брусе, в связи с сокращением штатов в июле 1941 года переведенный на более низкую и значительно хуже оплачиваемую должность. Финансовые проблемы француза и его более чем прохладное отношение к режиму Виши явились фоном, на который наложилось личное обаяние “Синтии”, прибывшей в посольство в сопровождении еще одной женщины под видом журналистки для взятия интервью у посла Анри-Хайе. Знакомство продолжилось, вскоре Пак и Брусе стали любовниками, и почти сразу же француз согласился на сделанное ему вербовочное предложение. Вербовка была произведена под “чужим флагом” — от имени разведки Соединенных Штатов. Новый источник оказался очень полезным и давал массу информации, а в дальнейшем помог в проведении мероприятия по физическому проникновению в посольство.
В июне 1940 года англичане интенсивно готовились к операции “Катапульта” — захвату и выведению из строя боевых кораблей Виши, которые могли быть использованы немцами после оккупации юга Франции. В этот период особо важной задачей являлось получение ключей к французскому военно-морскому шифру, который в ПШКШ никак не могли вскрыть и ограничивались лишь анализом перехвата. Как оказалось позднее, французские моряки использовали код, которой затем перешифровывали с помощью одноразовых блокнотов и решетки. Стивенсон поставил задачу добывания этих материалов перед несколькими своими офицерами и агентами, в том числе “Синтией”. Дело осложнялось тем, что код и шифр не знал никто из сотрудников посольства, за исключением военно-морского атташе, а все телеграммы закрывались исключительно штатным шифровальщиком или его руководителем Бенуа, служащим с многолетним стажем и противником Лаваля. В описываемый период времени он подал в отставку по идеологическим причинам и в ожидании ее принятия продолжал исполнять прежние обязанности. Англичане обратились к нему с просьбой похитить блокноты разовых ключей для борьбы с общим врагом, однако неприятие Бенуа коллаборационистского режима не простиралось столь далеко, и он категорически отказался. Этика не позволила ему способствовать компрометации тех самых кодов и шифров, которые он охранял много лет, но вербовочное предложение француз все же сохранил в тайне. Прямой подход к шифровальщику был сочтен нецелесообразным, а кроме этих двоих никто не имел права входить в режимное помещение, где хранились шифрматериалы.
Вскоре в посольство прибыл преемник Бенуа. Времени для разработки нового начальника шифровальной службы не оставалось, и Элизабет решила воспользоваться традиционным для нее способом. Она быстро обольстила объект, после чего попыталась завербовать его “в лоб” от имени разведки Соединенных Штатов. Предложение строилось как на идеологических мотивах, так и на обещании существенного вознаграждения, француз отказался и доложил о произошедшем Анри-Хайе, но тот не мог поверить в правдивость рассказанной истории, поскольку прекрасно знал Пак и считал ее высоконравственной женщиной. Посла подогревал Брусе, уже ставший любовником “Синтии” и наивно полагавший, что не делит ее благосклонность ни с кем. Агентесса не стала его разубеждать и заявила, что начальник шифровальной службы клевещет на нее в отместку за отказ в близости. В итоге посол объявил того лжецом и отстранил от работы с шифрами. Теперь в шифровальную комнату мог входить лишь один шифровальщик, однако англичане не приблизились к решению задачи, поскольку вербовка этого сотрудника была сочтена нецелесообразной. Помимо него, доступ к интересовавшим англичан шифрам имел лишь военно-морской атташе, которого в БСК сочли неподходящим объектом для вербовки.
Невзирая на все трудности, поставленную задачу требовалось выполнять, и единственным способом для этого являлось похищение шифрматериалов для снятия с них копий. Для этого “Синтия” с Бруссом несколько вечеров подряд заходили в посольство и проводили время в одной из комнат, изображая тайное любовное свидание в месте, недосягаемом для жены француза. Постепенное приучение персонала посольства к вечерним появлениям пары было первой стадией, необходимой для дальнейшей реализации плана. После этого следовало усыпить охранника и его собаку и дать возможность находившимся наготове взломщикам проникнуть к нужному сейфу. Первая попытка не увенчалась успехом. Охранник, которого Брусе угостил “заряженным” шампанским, действительно заснул, но пробравшийся в посольство слесарь не смог справиться с замком сейфа и заявил, что ему понадобится еще одна попытка. Охранник заподозрил неладное, однако не доложил послу, а решил разобраться в проблеме собственными силами. “Синтия” ожидала этого, и когда на следующий вечер он якобы по ошибке внезапно вошел в кабинет, где находились Пак и Брусе, то в луче фонарика увидел женщину полностью раздетой. Пробормотав извинения, охранник успокоился и ушел. Вскоре его снова усыпили, и на этот раз замок сейфа поддался усилиям взломщика. Шифрматериалы были успешно перефотографированы и к утру возвращены на место.
Взаимоотношения бывших британских агентов продолжились и после окончания войны. Они развелись со своими супругами (позднее Артур Пак покончил с собой), обвенчались и поселились в замке Брусса во Франции. Однако идиллия длилась недолго. 1 декабря 1963 году Элизабет умерла от рака губы. На десять лет переживший ее муж погиб в результате короткого замыкания электрического одеяла. Возникший при этом пожар уничтожил половину замка.
Романтическая история “Синтии” дополняется весьма прозаической историей реконструирования канадскими криптоаналитиками решетки к французскому военно-морскому коду. Это произошло позднее, в апреле 1942 года, здесь же следует подчеркнуть, что без этого последнего компонента добытые агентессой материалы использоваться не могли.
В апреле 1941 года генеральный консул Германии в Сан-Франциско Ф. Видеман установил негласный контакт со своим британским коллегой и сообщил ему, что желает неофициально встретиться с представителем Лондона. Во время Первой мировой войны офицер 16-го баварского пехотного полка Видеман был прямым начальником молодого Гитлера. В отличие от распространенной ситуации, бывший ефрейтор сохранил самые лучшие воспоминания о службе под его началом и после прихода к власти некоторое время держал бывшего командира в качестве личного адъютанта, а летом 1938 года направил в Лондон прозондировать почву для несостоявшегося визита Геринга. Министр иностранных дел фон Риббентроп навсегда возненавидел Видемана из-за этого, но, тем не менее, в начале 1939 года все же согласился зачислить его в систему МИД и направил на службу в Сан-Франциско. ФБР сильно подозревало генерального консула в ведении разведывательной деятельности.
Обоснованно опасавшийся враждебности рейхсминистра Видеман попытался вступить с англичанами в мирные переговоры в преддверии, как он полагал, скорого падения нацистов и реставрации династии Гогенцоллернов. Из перехваченных ФБР телефонных переговоров сотрудников германского посольства стало ясно, что берлинское начальство и в самом деле относится к генеральному консулу не слишком терпимо. На этом основании англичане и американцы заключили, что тот, скорее всего, искренен в своих попытках наладить взаимоотношения. Переговоры вели сотрудники БСК. Естественно, англичане рассматривали все надежды Видемана на скорое изменение государственного строя Германии как беспочвенные фантазии, однако любому разведчику известно, как много ценной информации можно почерпнуть из подобных контактов. Так произошло и в данном случае. Британия получила от консула полезные и, как выяснилось впоследствии, достоверные сведения о предстоящей политике Гитлера на Балканах и в отношении Испании. После закрытия госдепартаментом США всех германских консульств Видеман отбыл на аналогичную должность в Тяньзцин.
БСК была довольно многочисленной структурой, в ее центральном аппарате временами работало до тысячи человек, и это без учета персонала периферийных подразделений. Для некоторых американских политиков и государственных служащих высокого ранга миссия являлась образцом для подражания, другие же, в частности, руководство обеих военных разведывательных служб США, видели в ней только отрицательные стороны и категорически возражали против сотрудничества с ней. Такое отношение диктовалось главным образом их узкими ведомственными интересами, поскольку и ОНИ, и МИД обоснованно опасались, что пример англичан подтолкнет президента к образованию автономной политической разведки. Именно так и случилось, и эту давно вынашиваемую Рузвельтом мысль подкрепил своими доводами Уильям Донован.
Это произошло после его второй поездки в Великобританию, на Средиземное море, Балканы и Средний Восток в декабре 1940 — марте 1941 года в ранге официального представителя военно-морского министерства и с полномочиями неофициального представителя президента. Первая поездка Донована проходила с середины июля по начало августа 1940 года и сыграла важную роль в принятии решения о передаче 50 эсминцев и начале оказания широкомасштабной помощи Британии. По возвращении домой он опубликовал в газете “Чикаго дейли ньюс” серию статей под общим заголовком “О тактике германской пятой колонны”, заключение к которой написал морской министр Нокс. Интерес к теме оказался столь велик, что Донован стал первым после президента американцем, получившим возможность транслировать свое выступление по общенациональной сети радиовещания.
В обеих поездках на него неизгладимое впечатление произвела решимость британцев бороться с Германией до конца, и 58-летний ветеран Первой мировой войны, бывший командир 69-го полка, заслуживший на этом посту прозвище “Дикий Билл”, вернулся в США убежденным сторонником создания централизованной разведывательной службы. Никогда ранее он не имел дела с тайными операциями, в межвоенный период являлся преуспевающим адвокатом, заработал миллионное состояние, а его знакомство с разведкой ограничивалось увиденным в Лондоне. Однако в активе Донована имелся весьма существенный фактор: на него делали ставку англичане, и Стивенсон получил широчайшие полномочия по введению его в курс дела ради общего блага. Они близко подружились, знакомые даже дали им прозвища “Большой Билл” и “Маленький Билл”, отражавшие разницу между огромным, энергичным и шумным американцем и маленьким и спокойным “тихим канадцем”.
Летом 1941 года Донован направил президенту меморандум с обоснованием необходимости создания долговременной, то есть предназначенной для работы в военный и послевоенный период, стратегической разведывательной службы. В документе он перечислял обязательные условия эффективности ее работы:
1. Служба не должна зависеть от союзников, то есть должна располагать собственным агентурным аппаратом, каналами связи и транспортом. Это позволит ей достичь безопасности (провал одного звена не повлечет за собой провала остальных), достоверности (перекрытие информации не позволит противнику осуществлять дезинформацию из единого центра) и самостоятельности (работа разведки не будет зависеть от любого другого правительственного органа).
2. Служба должна собирать политическую, экономическую, социологическую и психологическую информацию.
3. Сбор информации должен осуществляться тайными методами.
4. Для защиты основной службы необходима собственная контрразведка.
5. Необходима организация информационно-аналитического аппарата из специалистов в различных областях знания и регионах мира.
6. Служба должна иметь доступ к коротковолновым радиопередатчикам.
7. Служба должна руководить психологическими и физическими подрывными действиями.
8. Служба должна иметь независимые каналы связи, в том числе дипломатические, и собственные коды, отдельный бюджет с секретными фондами и особые права на выдачу паспортов.
9. Директором службы должен быть гражданский человек, ее личный состав также в основном должен быть гражданским, с опытом и стажем в различных сферах деятельности.
Согласно изложенной концепции, предлагаемая к созданию служба была призвана координировать в первую очередь стратегическую военную разведывательную информацию. Это весьма насторожило армию и ВМС, разведорганы которых крайне отрицательно отнеслись к идее централизованной разведки. Следует отметить, что первые этапы этой борьбы начались еще на стадии предварительных проработок структуры и функций будущей центральной разведки. Еще в апреле 1941 года начальник МИД бригадный генерал Майлс докладывал начальнику штаба армии генералу Маршаллу: “Имеются веские причины предполагать, что существует постепенное движение, направляемое полковником Донованом, к созданию сверхагентства, контролирующего всю разведку. Это будет означать, что такое агентство, вне всякого сомнения, возглавляемое полковником Донованом, будет собирать, сопоставлять и даже оценивать все материалы военной разведки, которые мы сейчас получаем из зарубежных стран. С точки зрения министерства обороны, такое движение является несчастьем, если не бедствием”[453]. Майлс предупреждал, что первое проявление активности нового органа следует ожидать на Дальнем Востоке. Получив это предостережение, Маршалл распорядился немедленно создать военную миссию и направить ее в Китай, чтобы опередить потенциального соперника и не дать ему внедриться в регион. При подборе руководителя миссии рассматривались кандидатуры генералов Джозефа Стилуэлла, А. Боули и Джона Магрудера, но выбор был сделан в пользу последнего исключительно ввиду его разведывательного опыта, полезного в предстоящем противостоянии с Донованом.
Еще резче прореагировал на грядущие перемены директор ФБР, который воспринял Донована как нетерпимого конкурента и относился к нему соответственно. Для правильного понимания создавшейся ситуации следует иметь в виду, что в американской истории найдется мало столь амбициозных, влиятельных, целеустремленных и злопамятных людей, поэтому враждебность Гувера являлась очень серьезным фактором, с которым нельзя было не считаться. Даже Стивенсон, к которому директор ФБР явно благоволил, на полтора года попал к нему в немилость. Донована же он ненавидел всегда, и после окончания войны, когда уже не было в живых главного покровителя “Дикого Билла” президента Рузвельта, Федеральное бюро расследований накопило на него довольно объемистое досье. Однако Доновану было не привыкать к плохому отношению и обидам. Еще в 1928 году отставного полковника рассматривали как наиболее реального кандидата на пост министра юстиции в правительстве Герберта Гувера, но республиканские конгрессмены и сенаторы дружно забаллотировали его. Причин к тому имелось множество, и первой из них являлся неукротимый нрав кандидата, которого многие определенно побаивались. Другая причина была довольно курьезной: Донован происходил из семьи бедных католиков-ирландцев, в пуританские годы “сухого закона” поголовно считавшихся пьяницами, и это помешало ему занять кресло в правительстве. Парадокс заключался в том, что сам Донован был практически абсолютным трезвенником и терпеть не мог спиртного.
Уильям Донован
В конечном итоге мнение президента возобладало, и 11 июля 1941 года состоялось официальное назначение Донована на должность Координатора информации (КОИ), возглавляющего ведомство Координатора информации (та же аббревиатура КОИ[454]), которому надлежало “собирать и анализировать информацию и данные, которые могут иметь значение для национальной безопасности; сопоставлять такую информацию и данные и предоставлять такую информацию и данные в распоряжение президента, а также правительственных органов и чиновников, которых может указать президент; и осуществлять, когда этого потребует президент, такие дополнительные действия, которые обеспечивают получение важной для национальной безопасности информации, которой правительство в настоящее время не располагает”[455]. Создание КОИ являлось первой в американской истории попыткой объединить в одной структуре информационно-аналитическую работу, пропаганду, разведку, диверсии и боевые операции, то есть попыткой создать своего рода совершенно новый вид вооруженных сил. Тем не менее, исчезновение из руководящих документов ведомства слов “стратегической военной” в применении к информации свидетельствовало о том, что идея Донована не была воспринята полностью. Противодействие армии и ВМС не позволило распространить деятельность КОИ на традиционные сферы действия их разведорганов и ограничило ее гражданской областью.
Первоначально Координатор информации строил свою концепцию на идее централизации ведения психологической войны, которую, однако, трактовал весьма расширительно. Под этим термином он подразумевал абсолютно все способы воздействия на действительного и потенциального противника, за исключением чисто военных, применяемые в целях подрыва его воли и способности к сопротивлению. Донован включал сюда не только “белую” и “черную” пропаганду, но и диверсии, саботаж и иные виды деятельности, обычно относящиеся к области разведки или специальных операций. Для невоюющих Соединенных Штатов Америки все это было несколько преждевременно. Пока что следовало организовать КОИ не просто с нуля, айв условиях отсутствия какого-либо опыта в рассматриваемых сферах.
18 августа 1941 года, когда штат ведомства Координатора информации составлял всего 18 человек, Донован направил свой первый бюджетный запрос. До 30 июня 1942 года ему требовалось 10 миллионов 560 тысяч долларов, что вызвало в Бюро по бюджету замешательство, близкое к шоку. Однако средства постепенно начали поступать, и через два с половиной месяца в структуре КОИ уже появились три основных сектора, которые Донован планировал расширять. Первоначальный годовой бюджет ведомства был утвержден в размере 450 тысяч долларов. Из них 350 тысяч предназначались собственно для КОИ, а 100 тысяч имели целевое предназначение финансирования созданного в составе библиотеки конгресса США Отделения специальной информации (ДСИ)[456].
Центральным подразделением ведомства Координатора информации стал Сектор исследований и анализа (РА), занимавший ключевое место в стратегической концепции КОИ. Его появление в структуре центральной разведки Соединенных Штатов явилось в известной мере случайным и вынужденным, хотя и многократно оправдавшимся впоследствии актом в противостоянии с военными разведчиками. Как уже указывалось, начальник штаба армии направил в Китай миссию под руководством генерала Магрудера. Среди задач миссии разведка занимала весьма скромное место, однако назначением профессионала в этой области военные сразу же выбивали козыри из рук уже сформированного к этому времени КОИ. Генерал считался опытным разведчиком и специалистом по Китаю, служил там с 1920 по 1924 годы в должности помощника военного атташе, с 1927 по 1930 годы — военным атташе, немного владел китайским языком. О развитии событий узнали и в руководстве военно-морских сил. В это время начальник управления боевой подготовки и учебных заведений ВМС Уиллис Ли активизировал изучение японских ВМС как наиболее вероятного противника. Флот попытался прикомандировать к миссии Магрудера своего наблюдателя капитана 1-го ранга Милтона Майлса, но встретил резкий отказ. Военные без обиняков заявили, что новая структура является чисто армейской, и морякам там не место. Донована, также категорически требовавшего места в миссии для своего сотрудника, постигла та же участь. Он пожаловался президенту, однако безрезультатно. Тогда руководитель КОИ совершил обходной маневр, которого от него никто не ожидал. Специально для проникновения на Дальний Восток он сформировал в своей службе Сектор информации и анализа (РА). Это являлось весьма непростой задачей, однако Донован был не просто бывшим командиром пехотного полка, а также преуспевающим адвокатом, умеющим достигать своих целей интеллектуальным путем. Он собрал под своим началом команду из блестящих умов мира университетов, бизнеса и юриспруденции, сразу же выдвинувшую его ведомство в этом вопросе вперед по сравнению с военными. В середине сентября 1941 года РА возглавил Джеймс Бакстер, а вскоре его сменил Уильям Лангер, остававшийся на этом посту до окончания войны.
На первых порах задачей новой структуры являлись анализ и сопоставление информации, но ее, однако, еще требовалось где-то и как-то добыть. Донован понимал, что создание агентурных сетей займет немало времени, а к данным радиоразведки, так же, как и к сообщениям военных и военно-морских атташе, его просто не допустят. Следовательно, добыть информацию можно было только из открытых источников, чем он и занялся еще до формального создания КОИ и своего назначения на пост его руководителя. Одним из наибольших в Соединенных Штатах книжным и журнальным фондом располагала библиотека конгресса, директор которой Арчибальд Мак-Лейш охотно согласился принять участие в процессе укрепления национальной безопасности страны. Он разрешил Доновану организовать в составе библиотеки Отделение специальной информации (ДСИ), на должность руководителя которого (директор по исследованиям) был приглашен профессор истории Гарвардского университета Уильям Л. Лангер. В дальнейшем, в 1942 году, он возглавил весь Сектор РА. Одновременно Лангера ввели в Совет аналитиков КОИ, фактически представлявший собой нечто вроде коллегии ведомства из шести ученых, специалистов в различных областях знания. Совет просуществовал недолго и был распущен, но, тем не менее, стал прообразом Совета национальных оценок ЦРУ США, сформированного в 1950 году все тем же доктором Лангером. ДСИ являлось структурным подразделением библиотеки конгресса, но финансировалось по смете КОИ. Приглашенные на работу в новую разведывательную службу ученые из различных университетов и колледжей, в основном специалисты по истории, социологии, политологии, экономике, этнографии и географии, уже в начале сентября 1941 года приступили к обработке книжного и особенно журнального фондов с целью создания тематической аннотированной картотеки по различным регионам мира и направлениям деятельности. Постепенно в составе ДСИ появились восемь структурных подразделений:
— Отделение Британской империи (исключая Южную Африку, но включая Индию);
— Отделение Западной Европы (Нидерланды, Бельгия, Иберийский полуостров и Франция);
— Отделение Центральной Европы (Германия, Италия, Словакия, Польша, Венгрия);
— Отделение Восточной Европы (СССР, Финляндия, Прибалтика, Балканы, включая Грецию);
— Средиземноморское отделение (с мая 1942 года именовалось Африканским отделением и первоначально ведало только Северной, а позднее и всей Африкой, кроме Египта и атлантических островов);
— Отделение Ближнего Востока (арабские страны, Турция, Иран);
— Отделение Дальнего Востока (Япония и оккупированные территории Китая, Филиппины, Голландская Восточная Индия);
— Отделение Латинской Америки (Центральная и Южная Америка).
После этого Донован начал формировать собственно Сектор РА, руководителем которого назначил президента Уильямс-колледжа Джеймса Финли Бакстера III. В середине октября в секторе уже действовали географическое, экономическое и психологическое отделения, в большей степени подчинявшиеся Совету аналитиков, нежели ДСП, которое оставалось хотя и крайне важным, но все же техническим подразделением. Совет аналитиков же начинал приобретать авторитет, и вскоре в него были введены представители различных ведомств: от армии — генерал-майор в отставке Фрэнк Мак-Кой, от флота — капитан 2-го ранга Ф. Денестринк и от госдепартамента — бывший посол в Прибалтийских государствах Джон Уили.
Библиотека конгресса и книжные собрания ряда ведущих университетов обладали огромными запасами информации, но она чаще носила не столько практический, сколько академический характер и далеко не всегда была свежей. Поэтому деятельность Отделения специальной информации в большей степени приближалась к научной, а не к разведывательной. Для компенсации нехватки современных данных Донован организовал в широких масштабах скупку и иные методы добывания книг и периодических изданий в книжных магазинах, внешнеторговых компаниях и банках по всей Америке, а также с этой же целью направил представителя КОИ в Чунцин. Вскоре Сектор РА начал выдавать первые информационные документы в виде краткосрочных и стратегических обзоров и прогнозов. К концу года появилась возможность расформировать ДСИ, а занятых в нем специалистов рассредоточить по вновь образованным структурным подразделениям сектора:
— Экономическое отделение:
— Секция сельского хозяйства и уровня жизни;
— Секция военного снабжения;
— Секция трудовых ресурсов;
— Секция промышленных ресурсов;
— Географическое отделение:
— Картографическая секция;
— Секция географических отчетов;
— Секция картографической информации (организована в феврале 1942 года);
— Психологическое отделение;
— Центральное информационное отделение (СИД):
— Секция указателя (впоследствии Секция анализа документов);
— Подразделение службы (впоследствии разделилось на Секцию допусков и Секцию контроля за документами);
— Подразделение перехвата (впоследствии Подразделение цензурных материалов).
Сектор РА обладал высочайшим интеллектуальным потенциалом. В нем работали специалисты по истории, политологии, психологии, картографии, социологии и экономике из более, чем 35 университетов США, а также лингвисты, в общей сложности владевшие 40 языками и диалектами. Однако подлинного развития это подразделение КОИ достигло лишь после вступления США во Вторую мировую войну.
Информация поступала в КОИ также от устных разведывательных опросов прибывающих из-за границы бизнесменов, дипломатов и крайне немногочисленных туристов; для ее сбора и систематизации было образовано Отделение устной разведки (ОИ). Оно являлось первым в КОИ подразделением, занимавшимся активным и зачастую нелегальным сбором разведывательной информации. Ввиду значительного транзита через Нью-Йорк, это отделение располагалось именно там, а не в Вашингтоне. ОИ возглавлял Дж. Эдуард Бакстон, весной 1942 года назначенный на должность помощника директора КОИ и пробывший на ней до июля 1945 года.
Многолетний опыт Донована в бизнесе подсказывал ему необходимость преподносить информацию руководству в максимально сжатой и наглядной форме, чего невозможно было достичь с помощью традиционных таблиц и графиков. С этой целью он разработал масштабный план “быстрого и ясного представления сводок и данных путем развития и использования визуальной техники”[457]. Эта деятельность была сосредоточена в Секторе визуального представления (ВП), конечной целью создания которого являлась постройка специального двухэтажного здания (Q-2) с двумя полуциркульными залами и двенадцатью демонстрационными комнатами, где в любое время можно было вывести на огромные экраны состояние мира в любой его точке. Там планировалось установить полупрозрачные экраны для карт и других изображений и непрозрачные — для статистической информации. Планировалось использование кинопроекторов, телевидения, анимации, трехмерных ландшафтных макетов и других средств, с помощью которых президент в любой момент сможет быстро и отчетливо составить себе представление о происходящем в выбранной им точке земного шара. Кроме создания Q-2, за которое отвечала Секция представления, Сектор ВП руководил Секцией записей изображений, Секцией графиков и Отделением полевой фотографии.
Следующим важнейшим подразделением КОИ и первым, участвовавшим в реальных операциях, являлся Сектор Службы зарубежной информации (ФИС). В июне 1941 года идея создания подобной службы активно обсуждалась с ее будущим руководителем Робертом Шервудом, а в начале августа первые сотрудники сектора уже приступили к работе. Пропаганду планировалось вести через Отделение связи КОИ, а в самом ведомстве намеревались создать организацию, для которой никак не могли подобрать названия. Вначале из пропагандистов собирались сформировать Совет по стратегии с Секцией производства программ, Секцией новостей и Технической секцией радио, и лишь несколько позднее появилось название “Служба зарубежной информации”. В краткий период от создания Сектора ФИС до вступления Соединенных Штатов в войну КОИ приступило к подготовке к распространению своих материалов в Восточном полушарии. Шервуд официально именовался администратором ФИС и имел статус заместителя Координатора информации, то есть входил в высший эшелон руководства ведомством. Он изменил внутреннюю структуру сектора и разделил его на отделения новостей, радио и публикаций. Первоначально Служба зарубежной информации не располагала техническими средствами для ведения пропаганды, и Шервуд договорился с ведущими обозревателями новостных и политических радиопрограмм о включении своих материалов в их вещание. Однако этого было абсолютно недостаточно, и вскоре после вступления США во Вторую мировую войну пропаганду пришлось поставить на совершенно иной уровень.
Существенной частью работы КОИ, впоследствии развившейся в масштабные направления, являлась так называемая особая деятельность, выделенная в отдельную Секцию особой деятельности — фонды “К” и “Л”. Буквенные обозначения повторяли условные обозначения источников финансирования и соответственно кодировали направления агентурной разведки и подрывной деятельности, включая партизанскую войну. В первый период после организации КОИ Донован не сразу приступил к созданию разведывательных и диверсионных сетей, поскольку просто не знал, как к этому подступиться. Однако вскоре, в результате постепенного потепления отношений армии и флота к ведомству Координатора информации, их разведорганы предпочли избавиться от такого хлопотного и небезопасного занятия, как агентурная разведка. Уже 5 сентября 1941 года МИД, а 10 октября и ОНИ подтвердили свое стремление сосредоточить этот вид разведки под руководством КОИ, на что имелся ряд причин. Было желательно иметь его под одним началом, причем именно гражданского ведомства, связанного меньшими ограничениями, чем министерства видов вооруженных сил. В качестве дополнительного и весомого аргумента использовалось наличие у Донована доступа к секретному и неподотчетному оперативному фонду в размере 100 тысяч долларов, 3 сентября выделенных на эти цели Бюро по бюджету. Координатор информации доложил президенту о достигнутом соглашении, сообщив о необходимости направить за границу резидентов КОИ с задачей организации разведывательной деятельности как в периоды сохранения дипломатических отношений с тем или иным государством, так и после их возможного разрыва. Для обеспечения такого положения резидентам требовалось дипломатическое прикрытие на мирное время, доступ к каналам дипломатической почты и организация независимой линии связи, желательно по радио. Получив согласие Рузвельта, Донован направил энергичные усилия на развертывание зарубежной деятельности и, в частности, приступил к открытию крайне важной в последующие годы загранточки в Лондоне. В письме к Черчиллю от 24 октября 1941 года президент Соединенных Штатов подтвердил полномочия Координатора информации, а Стивенсон продублировал их по линии БСК.
К этому времени КОИ уже отправил за рубеж свою первую разведывательную миссию, которой стала посланная 21 октября в Исландию группа Отделения полевой фотографии Сектора ВП. Но, безусловно, подлинные разведывательные и диверсионные задачи возлагались на фонды (проекты) “К” и “Л” Секции особой деятельности. Первоначально соответствующих специалистов “одолжили” Доновану МИД и ОНИ. Из армии в КОИ пришли подполковник Роберт Солборг и майор, впоследствии подполковник М. Престон Гудфеллоу. Второй из них до середины 1942 года оставался в штате военного министерства. ВМС направили в КОИ майора Уоллеса Б. Филлипса. Почти сразу же после перевода в ведомство Координатора информации Солборг был командирован в Великобританию для обмена опытом, который правильнее было бы назвать просьбой о шефской помощи. В Юго-Восточную Азию в июле 1941 года срочно отбыла миссия под руководством Уоррена Клиа-ра. Она провела два месяца в Сингапуре, затем посетила Таиланд, Французский Индокитай, Голландскую Восточную Индию, Тимор, Молуккский архипелаг и остановилась на Филиппинах, где ее и застало начало войны. Китай был исключен из маршрута, поскольку армия по-прежнему активно противодействовала появлению там КОИ. Специалисты настаивали на необходимости сосредоточения руководства разведкой и специальными операциями в одном подразделении. Этой точки придерживался Солболрг, так же полагал и Филлипс, однако Донован решил иначе. Мотивы своего решения полковник не обнародовал. Существует мнение, что он просто неправильно понял аргументацию своих новых подчиненных, хотя с учетом личности Координатора информации такое предположение вызывает крайнее сомнение. И уже после 7 декабря 1941 года план реорганизации Секции особой деятельности начал воплощаться в жизнь.
Прямое отношение к специальным проектам КОИ имел появившийся в нем в период становления ведомства Сектор иностранных граждан (ФН). Первоначально он, наряду с агентурной разведкой и специальными операциями, вполне официально считался особым предприятием КОИ. Сектор занимался информационной работой среди проживавших в Соединенных Штатах иностранных граждан и особенно их компактных групп, а также выдавал наводки на вербовку агентуры в их среде. Сектор возглавлялся директором, а в его структуре имелись три подразделения:
— Бюро директора;
— Отделение полевых исследований;
— Архив (славянское, латинское, германское и смешанное делопроизводства).
КОИ в целом должно было выполнять четыре основные функции: координировать операции всех американских разведывательных служб, осуществлять связь и сотрудничество с СИС, добывать и анализировать разведывательную информацию и проводить диверсионно-подрывные операции. К началу декабря организационная структура ведомства уже несколько устоялась и выглядела следующим образом:
— Сектор исследований и анализа (РА) — сбор разведывательной информации из открытых источников и оценка данных, полученных от всех видов разведки;
— Сектор визуального представления (ВП) — графическое и фотографическое представление разведывательной информации;
— Отделение устной разведки (ОМ) — разведывательные опросы прибывающих в США иностранцев, беженцев, а также представителей международных деловых и культурных организаций;
— Сектор Службы зарубежной информации (ФИС) — ведение пропаганды, ориентированной на различные группы иностранных граждан;
— Сектор иностранных граждан (ФН) — сбор разведывательной информации путем изучения и наблюдения за группами иностранцев в США и рассылка ее среди других правительственных учреждений;
— Центр сбора донесений (МЦ) — поддержание связи с резидентурами и агентами КОИ в нейтральных странах;
— проект “Специальная деятельность — К” — секретный разведывательный отдел для сбора информации тайными методами за пределами Западного полушария;
— проект “Специальная деятельность — Л” — секретный отдел планирования и координации подрывных операций во вражеских и контролируемых врагом странах.
Кроме того, ряд отделений и служб подчинялся непосредственно директору КОИ.
Единственной организацией, полностью и безоговорочно поддерживавшей Донована, являлась Британская миссия по координации безопасности, причем на основе полной взаимности. Когда в августе 1941 года в Соединенные Штаты для налаживания взаимодействия прибыл начальник британской морской разведки контр-адмирал Джон Годфри, директор ФБР просто уклонился от встречи с ним. Тогда руководитель НИД направил Доновану письмо, в котором аргументировал необходимость создания в США агентурной разведки по прообразу британской МИ-6 и особо подчеркивал, что ФБР на эту роль никак не подходит ввиду отсутствия у его директора стратегического мышления. Годфри предложил обучить в Великобритании американских агентов и в случае их дальнейшей деятельности без дипломатического прикрытия сообщил о возможности использовать позиции СИС. В заключении он просил Донована не обсуждать содержание данного письма с любыми третьими лицами без согласия Стивенсона. Таких примеров взаимной поддержки БСК и КОИ/ОСС куда больше, чем примеров аналогичной лояльности этих же структур по отношению к смежным спецслужбам их собственных государств.
Специально для связи с КОИ Стивенсон немедленно организовал филиал БСК в Вашингтоне, англичане обучали сотрудников Донована, предоставляли информацию и выделили контролировавшиеся ими коротковолновые станции. Все это они преследовало ту же цель втягивания США в войну на своей стороне, в которой Британии требовался боеготовый союзник, в том числе и в разведывательном отношении. Тем не менее, до середины 1942 года КОИ не представляло собой серьезной силы и без поддержки англичан непременно было бы расформировано. Но все сложилось иначе, и в результате во Второй мировой войне американцы смогли создать одну из наиболее сильных, широкомасштабных и хорошо финансируемых разведывательных служб мира.
5. 7 ДЕКАБРЯ 1941 ГОДА
Нападение Японии на военно-морскую базу США в Перл-Харборе 7 декабря 1941 года чаще всего расценивается и как провал всех ветвей и звеньев американской разведки, не сумевшей вскрыть намерения и военные приготовления противника, и как полная несостоятельность Вашингтона в оценке возможных действий Токио. Ряд исследователей, правда, утверждает, что президент США знал о предстоящем нападении и сознательно пожертвовал своими линкорами ради требуемой реакции населения страны на национальный позор и унижение. Хотя оценка деятельности Ф. Д. Рузвельта и не входит в задачу данной книги, следует все же констатировать, что такое заключение представляется сомнительным. Игнорирование данных разведки может иметь место только при условии наличия таковых, а в случае с атакой на Тихоокеанский флот в Перл-Харборе приходится констатировать неспособность всех государственных и военных учреждений Соединенных Штатов спрогнозировать действия Японии.
Впрочем, при всех несомненных упущениях американской разведки, прежде всего военно-морской, следует учитывать ряд обстоятельств, не позволяющих однозначно обвинять ее в абсолютном невыполнении поставленных задач. Непременным условием вскрытия намерений противника является наличие у него таковых, а летом и осенью 1941 года политическое и военное руководство Японии практически до самого последнего момента не могло определиться ни с направлением своей агрессии, ни с ее приоритетами. Токио и Вашингтон давно соперничали в бассейне Тихого океана, их военно-морские силы строились с учетом противостояния друг другу, однако до некоторого времени противоборство двух государств ограничивалось сферами дипломатии и экономики. Даже экстремистские элементы в Токио редко призывали к войне с Соединенными Штатами, видя перед собой куда более реальные и привлекательные цели в Китае, Сибири, Приморье и азиатских колониях Великобритании и Нидерландов.
Однако в бассейне Тихого океана двум претендентам на гегемонию оказалось тесно. В Вашингтоне с крайним недовольством наблюдали за японской экспансией и после вторжения Японии в Северный Индокитай и опасного приближения к границе британских и голландских владений решились на серьезный шаг. 27 июля 1941 года правительства США, Великобритании и Нидерландов совместно заморозили японские активы в своих банках и фактически отрезали островное государство от источников нефти и иных сырьевых ресурсов. Для снятия санкций Токио следовало отказаться от территориальных захватов в Китае и от продвижения в Юго-Восточную Азию. Одновременно иссяк и альтернативный источник получения нефти из СССР в связи с его вступлением в войну, и вскоре флот, авиация и транспорт должны были бы остановиться из-за нехватки, а потом и полного исчерпания запасов горючего. Стране требовалось 4,5 миллиона тонн нефти в год, но с лета 1941 года рассчитывать на удовлетворение потребностей не приходилось. Уже к весне 1942 года это привело бы Японию к краху из-за топливного кризиса без единого сделанного по ней выстрела. Переломить сложившуюся тупиковую ситуацию можно было двумя способами. Первый из них заключался в принятии американских, британских и голландских требований, однако для агрессивного и милитаристского государства это было совершенно неприемлемо. Второй способ означал войну. При этом направление агрессии могло быть различным: либо советские Приморье и Сибирь, либо владения Великобритании и Нидерландов, либо Таиланд, либо Филиппины, либо частичное их сочетание.
Трудно сказать, учитывал ли президент Соединенных Штатов возможную готовность Японии воевать за пределами Китая. Во всяком случае, разведка информировала его об изнурении потенциального противника в континентальных операциях и не прогнозировала решимость японцев нанести новый удар в нескольких направлениях. В Вашингтоне были убеждены, что в Токио любой ценой желают избежать конфликта с США, что действительно было абсолютно верно. Страна и в самом деле увязла в Китае, но расширение агрессии являлось ее единственным, хотя и эфемерным шансом на выживание. Тем не менее, лишь почти через полтора месяца после введения санкций, 6 сентября 1941 года на совете в присутствии императора было принято решение с начала октября взять курс на войну против США, Великобритании и Нидерландов, если к этому времени не обозначатся перспективы мирного разрешения конфликта. В Вашингтоне же полагали, что японцы не рискнут начинать войну либо, по крайней мере, направят свою агрессию на едва держащийся под ударами вермахта Советский Союз. Однако 31 июля Рузвельт с крайней обескураженностью прочел дешифрованный текст информационного сообщения из Токио в свои посольства: “Торговые и экономические отношения Японии с третьими странами, возглавляемыми Англией и Соединенными Штатами, постепенно приобретают крайнюю напряженность, что не может быть терпимо далее. Вследствие этого наша империя ради спасения своего существования должна принять меры к получению сырья из Южных морей”[458]. Это очевидным образом указывало на агрессивные намерения Японии и на ее нежелание принять условия ультиматума, на что весьма надеялись в Вашингтоне. Однако нападение на США опять-таки не прогнозировалось, поскольку японцы могли добыть нефть в Голландской Восточной Индии или в СССР, не рискуя своим флотом. То есть намерения Токио начать войну как таковую постепенно обнаруживались, но ее направленность оставалась полностью неопределенной.
Руководство Соединенных Штатов рассчитывало достигнуть своих целей мирным путем, при этом его уверенность отнюдь не была беспочвенной. Из многочисленных перехватов и дешифровок японской дипломатической переписки явствовало, что многие влиятельные политики и военные в Токио категорически возражают против ее вовлечения в войну с США. Последнюю по счету попытку достичь взаимопонимания сделал посол в Вашингтоне Номура 29 ноября 1941 года, чуть более, чем за неделю до нападения. Но при этом за вторую половину ноября американцы вскрыли не менее 25 дипломатических телеграмм, содержавших указание на возможность разрыва дипломатических отношений или войны между двумя странами. Прочтенная 5 декабря телеграмма содержала соображения относительно возможного вторжения в Японии в Монголию, однако при этом ее общий тон был откровенно враждебен по отношению к Великобритании и США. Ясное видение ближайшей перспективы отсутствовало не только у вашингтонского, но, как это ни парадоксально, и у самого токийского руководства. Это иллюстрирует циркуляр № 2353 от 19 ноября 1941 года, гласивший: “В случае чрезвычайного положения (опасность разрыва наших дипломатических отношений) и пресечения международной связи следующее предупреждение будет добавлено в середине передачи ежедневных новостей на японском языке на коротких волнах:
(1) В случае кризиса в японо-американских отношениях: хигаши но кадзе аме (“восточный ветер, дождь”).
(2) Японо-советские отношения: кита но кадзе кумори (“северный ветер, облачно”).
(3) Японо-английские отношения: ниши но кадзе хари (“Западный ветер, ясно”).
Сигнал будет передаваться в середине и конце прогноза погоды, и каждое предложение будет повторено дважды. При получении сигнала прошу уничтожить все шифрматериалы”[459]. Циркуляр № 2354 от того же числа несколько корректировал предыдущий документ и указывал, что в перечисленных случаях в начале и конце каждого сообщения будет по пять раз повторено слово “хигаши”, “кита” или “ниши”. Обращает на себя внимание отсутствие четкого обозначения противника, не слишком характерное для решившего начать войну правительства. Первый циркуляр был дешифрован американцами 28 ноября, второй — несколько ранее, 26 ноября 1941 года. После этого радиоразведка получила четкие отправные точки для отслеживания непосредственной угрозы со стороны Японии на указанных направлениях. Именно это и стало одним из основных факторов, заведших США в перл-харборскую ловушку.
Информация военной и морской разведок Соединенных Штатов в непосредственно предшествовавший войне период была сумбурной и противоречивой. Приведем лишь несколько взаимоисключающих информационных документов:
а) 2 июля 1941 года — доклад Бюро военно-морской разведки (ОНИ) командованию ВМС о готовности японцев к 20 июля напасть на СССР. В Вашингтоне этому не поверили, так как летом американцы ожидали агрессии Токио в южном направлении.
б) 25 июля 1941 года — меморандум Отдела военной разведки (МИД) начальнику штаба армии с утверждением о том, что экономические санкции против Японии не подтолкнут ее к вступлению в войну, поскольку таковое уже предопределено, в Токио лишь ожидают удобный момент.
в) 15 сентября 1941 года предупреждение МИД о предстоящей агрессии Японии в направлении Юго-Восточной Азии и Голландской Восточной Индии, а также о ее возможном выходе из военно-политического союза с Германией и Италией.
г) 25 сентября 1941 года — информационный документ ОНИ, в пяти важнейших пунктах которого утверждалось, что Япония:
1. Будет продолжать переговоры с США.
2. Будет наблюдать за событиями на советско-германском фронте.
3. В случае удачного наступления вермахта попытается захватить Сибирь.
4. В случае переброски основных сил Тихоокеанского флота США в Атлантику ударит в южном направлении.
5. Если Советский Союз выстоит до 1 декабря, воздержится от агрессии против него и будет выжидать, как минимум, до весны.
д) 2 октября 1941 года — доклад МИД с выводами о том, что лучшим способом для поддержания мира на Тихом океане и предотвращения расширения боевых действий в Азии является политическое и экономическое давление США на Японию.
е) 21 октября 1941 года — сообщение ОНИ командованию ВМС об окончании полной мобилизации японского флота и его готовности к операциям.
ж) 27 ноября 1941 года — доклад МИД о прогнозируемом направлении агрессии Токио на Юго-Восточную Азию, прежде всего на Таиланд, в случае провала ведущихся с Вашингтоном переговоров.
з) 27 ноября 1941 года — запись в дневнике военного министра Стимсона, в которой он констатировал свою убежденность в намерении Японии продвигаться на юг для захвата Бирмы и Бирманской железной дороги или Голландской Восточной Индии, хотя не исключал и возможность захвата Таиланда с целью создания позиций для удара по Сингапуру.
и) 1 декабря 1941 года — сообщение ОНИ о решимости японцев нанести удар по Таиланду с дальнейшим развитием экспансии на Бирму и Сингапур.
к) 6 декабря 1941 года — прогноз МИД на период с 1 декабря 1941 по 31 марта 1942 года. В нем разведка уверяла руководство армии в том, что Япония уже выбрала цели для своей агрессии, но по ряду причин не может нанести гарантированно успешный удар ни по одной из них, за исключением Сибири. Этот прогноз стал венцом самоуспокоительных информационных документов разведки. С поразительной близорукостью ее начальник генерал Стронг сообщал, что полномасштабной агрессии Токио ожидать не следует, японцы могут атаковать Гонконг или Филиппины, однако будут избегать конфликта с Соединенными Штатами и скорее всего нападут на Таиланд. В очередной раз прогнозировался выход Японии из союза с Германией. В любом случае, отмечалось в прогнозе, японцы стремятся избежать полномасштабных боевых действий на Тихом океане. Менее, чем через 48 часов после выхода этого документа японская армия и флот нанесли мощные удары по Гавайским островам, Филиппинам, Малайе и Голландской Восточной Индии.
Как видим, почти до самого начала войны ни один из документов не содержал и намек на возможность японского удара не только по США, но даже по Филиппинам, что в Вашингтоне расценивалось наравне с нападением на Соединенные Штаты. В последние критические дни в сводках разведки стали упоминаться Филиппины, однако отнюдь не Гавайи. Если перечислить прогнозировавшиеся в США направления агрессии Японии в порядке убывания вероятности, список будет иметь следующий вид: Таиланд — Малайя — Голландская Восточная Индия — Филиппины — Дальний Восток и Приморье. Вероятность подвергнуться непосредственной агрессии в Вашингтоне считали пренебрежимо малой и рассматривали лишь вероятность собственного вступления в войну в случае нападения на Филиппины. В правительстве отсутствовало единое мнение о возможной линии поведения в случае начала боевых действий на Тихом океане против владений Британской империи или Нидерландов. Многие в американском руководстве не верили в саму возможность оказаться в состоянии войны с Японией. В частности, министр ВМС Нокс, получив сообщение об атаке японцами Гавайев, заявил, что в текст, по всей видимости, вкралась опечатка, и следует читать “Филиппины”. Безусловно, в оперативных проработках американских штабов присутствовал вариант нападения японцев на главную базу Тихоокеанского флота, но всерьез он не рассматривался и являлся не более, чем обычной рутинной работой офицеров оперативных отделов. Ввиду общей взрывоопасной ситуации в регионе, командованию флота 1 апреля 1941 года было направлено предупреждение о повышении боевой готовности в выходные и праздничные дни, поскольку опыт показал, что страны “оси” совершали нападения именно в эти моменты, когда бдительность противостоявшей стороны ослабевала.
На более низких командных уровнях к угрозе со стороны Японии относились серьезнее, возможно из-за существенно меньшего доступа к успокоительной дипломатической информации. В частности, руководитель военно-морских операций вице-адмирал Гарольд Р. Старк неоднократно предупреждал главнокомандующего Тихоокеанским флотом США контр-адмирала Хасбэнда Киммеля о возможности внезапного нападения японцев. Воздушная и морская разведка прилегающих к Гавайям водных пространств велась довольно регулярно, из-за ограниченного числа имевшихся в распоряжении самолетов ее вынужденно ограничили 128-градусным сектором в направлении на юго-запад. Командиров авиационных подразделений крайне беспокоили “пустые моря” к северу и северо-западу от Гавайев, где не пролегали рекомендованные курсы торговых судов, и авианосное ударное соединение противника вполне могло пройти незамеченным до рубежа выпуска самолетов. Именно такой маневр и осуществил японский флот в декабре 1941 года. Он выдвинулся на исходные рубежи, причем группировка в Юго-восточной Азии резко увеличила свой радиообмен, а вышедшее с базы на Курильских островах соединение сохраняло радиомолчание. Более того, японцы оставили на берегу часть корабельных радистов и усадили их за береговые передатчики, справедливо полагая, что американские радиоразведчики будут фиксировать знакомые им почерки и убедятся, что авианосцы не покинули собственные воды. Тем временем корабли направились на восток, севернее судоходных маршрутов, через те самые “пустые моря”, чего так опасались американские авиаразведчики. 3 декабря соединение приняло топливо и направилось на юг, к Гавайям, имея приказ возвращаться обратно в случае визуального обнаружения любым судном. Однако этого так и не произошло. В ночь с 6 на 7 декабря эскадра увеличила ход до 26 узлов и к 06.00 вышла на рубеж выпуска первой волны самолетов.
Нельзя сказать, что морские радиоразведчики Соединенных Штатов в это время бездействовали. С 1 июня 1939 по 30 ноября 1941 года японцы пользовались версиями весьма совершенной криптосистемы, получившей в США условное обозначение JN-25. Впоследствии выяснилось, что в ее основе лежала серьезно переработанная американская кодовая книга 1898 года, отвергнутая в 1917 году по причине низкой секретности. В этом коде имелось 25000 слов и фраз (в дальнейшем, в коде JN-25B — 33333), представленных в виде пятизначных групп, которые перешифровывались путем добавления к ним случайного пятизначного числа из отдельной книги, заменявшейся каждые три или шесть месяцев. Помимо смысловых групп, в текст включались “пустышки”, еще более затруднявшие вскрытие JN-25. Тем не менее, криптоаналитики ВМС США все же смогли преодолеть все препятствия, что существенно облегчало отслеживание перемещений военно-морских единиц потенциального противника и прогнозирование действий его командования. За шесть предшествовавших нападению на Перл-Харбор месяцев радиоразведывательные органы армии и ВМС перехватили, дешифровали и перевели около 7 тысяч японских радиограмм, то есть около 300 в неделю. Из них 1561 были сочтены заслуживающими внимания командования, и их содержание было включено в информационные документы радиоразведки[460].
1 декабря 1941 года японцы внезапно сменили свои военно-морские коды и позывные кораблей. Встревоженные этим обстоятельством криптоаналитики в Вашингтоне и на острове Коррехидор немедленно приступили к их вскрытию, но безуспешно. Кроме объективных факторов, ситуацию усугубляли и субъективные: криптоаналитическое оборудование, комплекты японских шифровальных ключей и скелеты их кодовых книг еще в ноябре 1941 года вместо Перл-Харбора были отправлены на Коррехидор. Группа криптоаналитиков на Гавайях в основном работала над вскрытием японского военно-морского шифра высокого уровня, использовавшегося для связи между командующими соединений. О смене кодов адмирал Киммель немедленно известил Вашингтон и запросил, следует ли рассматривать это как признак предстоящего скорого нападения или же просто как технический элемент работы японцев по защите своей переписки? Второе было вполне вероятно, поскольку отмененные коды и шифры находились в работе уже на протяжении двух с половиной лет, то есть достаточно долго. Позднее, в середине декабря, дешифровальщики на Коррехидоре пришли к заключению, что новые системы фактически не столь уж новы и представляют собой прежние коды с другими шифровальными добавлениями.
Более, чем смена кодов, американских радиоразведчиков встревожила внезапная смена позывных японских кораблей. Исчезновение способности читать переписку потенциального противника, безусловно, являлась прискорбным для флота фактором, но намного худшей оказалась утрата возможности полноценного анализа перехвата. Это лишило американцев возможностей отслеживать перемещения отдельных единиц, в том числе вызывавших их наибольшее опасение авианосцев. Однако и не это оказалось важнейшим фактором в маскировке перемещения японского ударного соединения. Командовавший им вице-адмирал Тюити Нагумо строго контролировал режим радиомолчания и тем самым под корень подсек все возможности радиоразведки противника. При отсутствии у противника радиообмена невозможно производить ни анализ перехвата, ни дешифровку сообщений, что делает все усилия в данном направлении бесполезными. В этот период работу радиоразведки следовало подкрепить визуальной или агентурной разведкой, но такими возможностями Соединенные Штаты тогда не располагали. Оставалось полагаться на дешифровки японских дипломатических телеграмм, однако Тихоокеанский флот не был допущен к информации, закрывавшейся “пурпурным” шифром. Начальник разведки флота капитан 1-го ранга Эдвин Лэйтон попросил включить его в список рассылки этих материалов, но получил отказ из-за неудовлетворительной криптоаналитической защиты средств связи в Перл-Харборе. В результате 2 декабря ему пришлось уведомить Киммеля о неспособности разведки установить местонахождение японских авианосцев. Командующий иронически поинтересовался, не хочет ли он сказать, что вражеские корабли могут огибать оконечность острова Даймонд Хэд, и при этом разведка не будет знать о происходящем? Лэйтон меланхолично выразил надежду на то, что флот противника будет визуально обнаружен несколько ранее. Как это иногда случается, обмен горькими шутками оказался вполне соответствовавшим действительности. К 3 декабря американцы идентифицировали позывные 200 кораблей, но авианосцев среди них не было. Командование ВМС и Тихоокеанского флота США, естественно, беспокоилось по этому поводу, однако не слишком. Соединенные Штаты не ожидали агрессию, поэтому ускользнувшая японская эскадра отнюдь не представлялась им угрожающей.
Тем временем напряженность в отношениях между двумя государствами нарастала, и 1 декабря военно-морской атташе Японии в Вашингтоне получил указание уничтожить все шифрматериалы химическим способом. Руководителям японских дипломатических учреждений в Лондоне, Гонконге и Сингапуре было предписано уничтожить шифровальные машины, однако посольство в США получило указание сохранить один шифратор на случай продолжения переговоров. Как известно, эта ситуация так и не возникла. 5 декабря послу Японии в Вашингтоне было предписано срочно отправить часть персонала самолетом на родину. Американцы прочли эту телеграмму 6 декабря. В тот же день посольство получило, а радиоразведка США перехватила и вечером того же дня вскрыла 13 частей меморандума МИД Японии, содержавшего ответ на предложения Вашингтона от 26 ноября. Утром 7 декабря была отправлена завершающая, самая важная часть документа, в которой выражалось сожаление ввиду исчерпания возможностей достижения соглашения путем переговоров из-за неконструктивной позиции правительства Соединенных Штатов. В телеграмме содержалось указание вручить меморандум государственному секретарю к 13.00 7 декабря 1941 года, но тот прочел его дешифровку раньше. Вывод политического руководства и военного командования был однозначен: меморандум фактически являлся документом об объявлении войны.
В связи с этим во время расследования в Объединенном комитете конгресса по расследованию атаки на Перл-Харбор вполне закономерно прозвучало: “В процессе слушаний по Перл-Харбору нас занимал один загадочный и главный вопрос: почему, имея одни из лучших разведывательных данных в нашей истории, с почти уверенным знанием того, что война у нас на пороге, с планами, описывавшими точный характер нападения, совершенного японцами утром 7 декабря — почему все это стало возможным в Перл-Харборе?”[461].
Американская разведка оказалась несостоятельной во вскрытии военных приготовлений Японии по целому ряду обстоятельств, и прежде всего из-за отсутствия единого аналитического центра, способного должным образом обработать всю поступающую информацию. Знаменитая система “Мэджик” — “пурпурный” шифр оказалась абсолютно неспособной выявить намерения командования Объединенным флотом Японии по двум причинам. Во-первых, во вскрываемой американцами дипломатической переписке почти полностью отсутствовала военная информация оперативного и тактического уровня. Это было вполне естественно, однако отсутствие в перехватах данных о намерении Японии атаковать США абсолютно безосновательно трактовалось как отсутствие таких планов вообще. В Вашингтоне из вскрытых японских сообщений извлекали информацию исключительно об устремлениях Токио в Таиланд, Юго-Восточную Азию, Голландскую Восточную Индию или Сибирь, но никоим образом не на Соединенные Штаты. Таковая там просто отсутствовала, однако неопытная американская разведка, проявляя неоправданно высокое доверие к одному источнику, не сопоставляла добытую информацию и излишне полагалась на “Мэджик”. Строго говоря, применительно к событиям 7 декабря 1941 года эта криптоаналитическая операция сыграла крайне негативную роль, породив у политического и военного руководства США ложную успокоенность. В данном случае проявилась характерная для американцев склонность переоценивать важность данных радиоразведки, не раз создававшая им серьезные проблемы. Второй причиной, обесценившей вскрытие перехватов японской дипломатической переписки, явились чрезмерные меры безопасности, отсекавшие большинство аналитиков от полученной таким образом информации.
Кроме того, Перл-Харбор настолько не выглядел в глазах ВМС США реальной целью для Японии, что, как известно, в штабе флота не поверили даже операторам радиолокационной станции, случайно обнаружившим массу приближавшихся самолетов и в установленном порядке доложивших об этом. Незадолго до нападения командования Тихоокеанского флота, военного округа и базы были предупреждены о необходимости повысить готовность из-за опасности нападения, однако морское и воздушное патрулирование прилегающих водных пространств так и не было усилено. Американцы не отреагировали адекватно и после внезапной смены позывных кораблями японского флота. Безусловно, такая являющаяся рутинным элементом обеспечения безопасности связи смена сама по себе не может служить признаком подготовки к войне, но она представляет собой ее необходимый компонент. Следует констатировать, что Тихоокеанский флот США был готов к войне как таковой, а не к конкретной войне с Японией, начавшейся с удара по его главной базе. На Гавайях ожидались лишь возможные диверсии, но никак не полномасштабное нападение. В довершение всего, Перл-Харбор безосновательно считался хорошо защищенным. В 1940 году, после перебазирования туда Тихоокеанского флота США, его главнокомандующий адмирал Дж. О. Ричардсон дважды поднимал вопрос об уязвимости как самой базы, так и Гавайских островов от внезапного нападения, что было сочтено обычной перестраховкой и паникерством. Вскоре Ричардсона сместили с занимаемого поста и заменили адмиралом Киммелем. Приблизительно в это же время, 11 ноября 1940 года, в Европе произошло знаменательное событие, которое должно было заставить моряков всего мира задуматься об уязвимости находящихся в базах кораблей от внезапной атаки с воздуха. Британская авиация совершила налет на итальянский флот в Таранто и успешно применила торпеды на сравнительно небольших глубинах. Японцы в полной мере учли и использовали этот опыт, но американцы по-прежнему считали торпедную атаку находящихся в Перл-Харборе кораблей абсолютно невозможной.
Среди обвинений в адрес американских спецслужб, не сумевших разгадать японский замысел 7 декабря 1941 года начать войну с Соединенными Штатами ударом по главной базе Тихоокеанского флота, следует особо выделить претензии к Федеральному бюро расследований. Некоторые исследователи выдвигают ряд обвинений в адрес директора ФБР, якобы проигнорировавшего доступные ему сведения о планируемом нападении. Гувера обвиняют даже в том, что он не сделал должных выводов из налета британских торпедоносцев на итальянские корабли в военно-морской базе Таранто. Утверждение более чем странное. Гувер возглавлял гражданскую контрразведку, и изучение хода боевых действий на Средиземном море и применяемых тактических приемов никоим образом не входило в компетенцию Бюро, а являлось обязанностью морской разведки, которой та и в самом деле пренебрегла. Абсолютно безосновательными выглядят и обвинения в адрес Гувера в его якобы нежелании принять к сведению информацию британского двойного агента Душко Попова (“Трицикл”) о намечаемой немцами глубокой разведке Перл-Харбора с целью обеспечить японского союзника информацией для нападения на базировавшийся там флот. Приверженцы этой версии обычно утверждают, что МИ-5 направила директору ФБР предупреждение о вопроснике, которым “Трицикла” снабдили в абвере перед поездкой в США. В нем якобы содержались вопросы относительно боеготовности Тихоокеанского флота Соединенных Штатов и системе обороны базы Перл-Харбор, что также совершенно не соответствует действительности. Ни МИ-5, ни МИ-6 никогда не предупреждали Гувера об угрозе японского нападения на Перл-Харбор, не говоря уже о том, что если бы они пожелали сделать это, то адресовали бы его напрямую морской разведке США. Вопросник “Трицикла” касался лишь общих сведений о базе, наличии в ней аэродромов, мастерских, складов боеприпасов и прочего, никак не позволяющих спланировать атаку на корабли. Сказанное не умаляет негативную роль Гувера в американской фазе операции “20-го комитета” с Поповым, но это уже абсолютно другая тема, совершенно не относящаяся к японскому нападению. Более того, ФБР, пожалуй, являлось единственной спецслужбой Соединенных Штатов, абсолютно не скомпрометировавшей себя провалами во вскрытии сроков и объекта японского нападения.
Вероятно, последним звеном в цепи причин, позволивших японцам достичь внезапности атаки Перл-Харбора, как ни странно, явилась опять-таки система “Мэджик” — “пурпурный” шифр. Как уже указывалось, закрытые с помощью этой криптосистемы дипломатические телеграммы не содержали никаких сведений о готовившемся ударе по американской базе на Гавайях. Некоторую информацию можно было извлечь из сообщений, закрытых с помощью дипломатических кодов более низкого уровня — J-19 и РА-К2, известных в OP-20-G под жаргонным обозначением “бомбового заговора”. В одной из таких телеграмм, полученной консульством в Гонолулу от 24 сентября 1941 года и прочтенной американцами 10 октября, содержалась информация, заметно отличавшаяся от типичных сообщений, направляемых в японские консульства в портовых городах США и Панаме. Однако соответствующие выводы по ней в тот период сделать было также невозможно, поскольку подлинный смысл телеграммы стал ясен лишь после 7 декабря 1941 года. Негативную роль в этом сыграла чрезмерная загруженность радиоразведчиков. Бывший начальник OP-20-G Лоуренс Саффорд впоследствии вспоминал: “Агентство было просто слишком маленьким и слишком измученным… Наши глаза покраснели и потускнели; изнурение и затемнение сознания одолели нас за несколько месяцев до событий… Если бы эти (критики — И. Л.) были среди нас и видели, как мы тонули в штабелях сообщений “пурпурной” машины, имевших… высший приоритет, они не удивились бы, как смогли мы не обработать и не перевести несколько сообщений (закрытых кодами J-19 и РА-К2 — И. Л.)[462]. Свою лепту в заблуждения внесла и такая, казалось бы, удача, как вскрытие уже упоминавшегося “кода ветров”. После дешифровки японских циркуляров № 2353 и № 2354 радиоразведчики постоянно прослушивали все сводки погоды на коротких волнах, но условленного сигнала так и не дождались, поскольку командование Объединенного флота благоразумно настояло на отсрочке его передачи в эфир. А после атаки на Перл-Харбор извещать о состоянии войны с США было уже незачем, поэтому сигнал прозвучал в эфире лишь позднее и в варианте “ниши но кадзе хари”, то есть известил о нападении на азиатские владения Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии.
Этот аспект имеет и другую, несколько неожиданную сторону. Судя по всему, уверенность в том, что своевременное вскрытие американской разведкой японских намерений могло бы уберечь Тихоокеанский флот от разгрома, является более чем неоправданной. Через девять часов после атаки Перл-Харбора, когда война уже вышла из области предположений и стала реальностью, все командующие гарнизонами и базами уже знали о случившемся, и застигнуть их врасплох, казалось бы, было уже невозможно. Однако именно тогда 27 японских бомбардировщиков совершили опять-таки внезапный налет на авиабазу Кларк Филд около Манилы, где фактически без сопротивления уничтожили на земле 17 и повредили 18 бомбардировщиков Б-17 и 56 истребителей. Собственные потери нападавших составили 7 самолетов. Понятно, что разведка была здесь явно ни при чем, проблема заключалась в общей организации и боевой готовности армии и флота Соединенных Штатов.
Все перечисленные факторы привели к тому, что первый удар 183 самолетов по кораблям в главной базе Тихоокеанского флота США оказался полностью неожиданным. Корабли стояли без противоторпедных сетей, аэростаты заграждения не были подняты, ПВО острова не была приведена в боевую готовность, а объявленная по флоту готовность № 3 предусматривала дежурство на каждом линкоре расчетов всего двух 5-дюймовых орудий и двух крупнокалиберных пулеметов. Дислокация целей в гавани Перл-Харбора была известна японцам из агентурных источников, все летчики знали свои задачи. Фатальные результаты последовательных налетов на остров Оаху известны. Казалось бы, нападение на Гавайские острова явилось триумфом японских вооруженных сил вообще и разведки в частности. Однако это утверждение бесконечно далеко от реальности. В действительности японские действия в данном направлении были еще более провальными, чем американские, хотя понятно это стало далеко не сразу. Первая и основная ошибка заключалась в стратегической недооценке протавника. Операция проводилась с целью нанести сильный удар по Тихоокеанскому флоту США и заставить Вашингтон пойте на уступки, дающие Японии возможность сконцентрироваться на атлантаческом направлении. Но в Токио фатальным образом заблуждались относительно готовносте Соединенных Штатов воевать на Тихом океане в обстановке почти прямого вовлечения в ширящийся конфликт в Европе. Японское руководство допускало вероятность продолжения войны после уничтожения флота в Перл-Харборе, но полагало, что она будет ограниченной и закончится выгодным для нее миром. Трудно сказать, почему в Токио не приняли во внимание ни громадный промышленный и экономический потенциал своего противника, ни особенности национальной психологии американцев, однако факт остается фактом: в этом вопросе был допущен грубый просчет, оказавшийся роковым. Ни разведка, ни военное командование, ни политаческое руководство не смогли спрогнозировать результаты удара по американским кораблям. Японцы настолько не рассчитывали на долгосрочную войну с Соединенными Штатами, что даже не уничтожили в Перл-Харборе ни запасы топлива, ни сухой док, то есть не разрушили тыл флота, восстановить который не менее, а иногда и более сложно, чем корабельный состав. В итоге триумфальная в тактическом плане операция явилась одной из наиболее неудачных в мировой истории единичных акций и повлекла за собой катастрофические последствия для ее инициатора: полный и невиданный в истории страны разгром, миллионные жертвы, в том числе от двух ядерных бомбардировок, и утрату всех ранее захваченных обширных территорий.
Утром 7 декабря 1941 года это было понятно еще далеко не всем. Зато весь мир понял, что война из европейской, советско-германской, североафриканской и прочей теперь действительно превратилась в мировую.
6. КАНАДА
Расположенная к северу от Соединенных Штатов Канада в межвоенный период имела статус доминиона Британской империи, поэтому ее разведывательные и контрразведывательные органы не обладали самостоятельностью, а были достаточно жестко прикреплены к системе спецслужб Соединенного Королевства. В те годы страна сама по себе не привлекала особое внимание противников, поскольку не могла похвастаться высокими технологическими достижениями, а ее влияние в мировом политическом процессе равнялось нулю. Иностранные разведывательные службы она могла заинтересовать лишь в качестве плацдарма для работы против Великобритании или же как один из этапов в легализации своих нелегалов, особенно засылаемых в Соединенные Штаты.
Контрразведывательная служба государства входила в компетенцию органа, романтически именовавшегося Канадской королевской конной полицией[463] (РКМП). Она была сформирована в соответствии с парламентским актом от 23 мая 1873 года как силовое правоохранительное подразделение численностью в 300 человек для обеспечения порядка и законности на Северо-Западных территориях (ныне провинции Альберта и Саскачеван) и именовалась Северо-Западной конной полицией (НВМП). Первоначально рассматривался вариант названия “Северо-Западные конные стрелки”, но Соединенные Штаты весьма резко прореагировали на появление на границе армейского формирования, и стрелков немедленно переименовали в относительно нейтральных полицейских. Следует подчеркнуть, что указанный парламентский акт не содержал наименования нового органа поддержания правопорядка, и Северо-Западная конная полиция стала официально именоваться так лишь с 1879 года.
Практический набор в полицию предполагалось начать лишь весной 1874 года, но после получения в сентябре 1873 года известия об убийстве бандой белых охотников на волков из-за спора по поводу кражи лошадей множества индейцев-ассинибойнов, в числе которых были женщины и дети, премьер-министр распорядился сформировать и направить в регион для пресечения преступлений и наказания виновных три отряда НВМП по 50 человек. Естественно, в те давние годы ни о какой контрразведке речи идти не могло, офицеры и рядовые конной полиции патрулировали прерии, контролировали торговлю виски с индейцами и охраняли поселенцев. В 1904 году король Британии Эдуард VII в ознаменование заслуг НВМП распорядился добавить к ее названию слово “Королевская”. К моменту начала Первой мировой войны на Королевскую Северо-Западную конную полицию были возложены обязанности по охране границ страны, надзору за гражданами враждебных государств и силовому обеспечению государственной безопасности Канады. В это время в ее составе была организована первая секретная служба, предназначенная для борьбы с возможными подрывными элементами и для ведения внутренней разведки в западных районах страны. Из опасения утечки информации об этом и возможной крайне резкой реакции со стороны левых сил правительство крайне законспирировало этот орган, первоначально никак структурно не оформлявшийся.
В 1919 году в провинции Манитоба вспыхнула всеобщая забастовка, быстро принявшая угрожающие размеры и переросшая в беспорядки. В некоторых соседних городах положение также было весьма напряженным, причем на фоне явных симпатий к забастовщикам со стороны местных полицейских органов. В результате полиция Виннипега была полностью распущена по причине ее ненадежности, такая же участь едва не постигла полицию Ванкувера. Правительство Канады убедилось в необходимости иметь в своем распоряжении полицейские силы центрального подчинения, что реально достигалось только путем принципиальной реорганизации правоохранительной системы. Таковая была проведена в начале 1920 года. Ее основными направлениями стали:
1. Включение Королевской Северо-Западной конной полиции в состав Полиции доминиона и создание на их базе единой системы федеральной полиции.
2. Открытие в восточных провинциях Канады четырех отделений РНВМП.
3. Перевод штаб-квартиры РНВМП в Оттаву.
4. Официальная организация в системе РНВМП секретной службы и расширение ее функций.
По вполне понятным причинам уточнение “Северо-Восточная” в названии РНВМП при этом утрачивало смысл, поэтому с 1 февраля 1920 года этот орган формально распускался, а вместо него в составе Полиции доминиона организовывалась якобы новая Канадская королевская конная полиция (РКМП). На нее возлагался ряд дополнительных обязанностей, начиная от борьбы с пожарами и защиты суверенитета страны в Арктике и заканчивая производством метеорологических наблюдений и переписью поголовья водоплавающих птиц на внутренних водоемах. Во всем этом многообразии задач ведение внутренней разведки и обеспечение государственной безопасности занимали весьма скромное место. Тем не менее, они также подверглись некоторой корректировке. Отныне РКМП отвечала за освещение деятельности недавно организованной коммунистической партии Канады, а также была обязана изучать лиц, подавших заявления на приобретение канадского гражданства. Внутренняя разведка (или разведка в области безопасности) отныне становилась централизованной и переходила под федеральное управление. Организационно это выразилось в организации в составе Сектора криминальных расследования (КИБ) РКМП крайне малочисленной и слабой Разведывательной секции. Ее штат даже в 1939 году состоял всего из трех офицеров и двух стенографистов, которым подчинялись весьма компактные аппараты офицеров по отслеживанию фашистской и коммунистической активности в крупных городах страны. Территориальных органов в РКМП вообще не существовало, лишь в каждом из крупных городов имелась должность единственного оперативного офицера, не располагавшего ни агентурными возможностями, ни финансовыми средствами. Вплоть до середины 1930-х годов в Канаде мало кто понимал отличие внутренней разведки от следственной работы, хотя после 1936 года полиция уже начала осторожно использовать агентуру и перехват телефонных переговоров разрабатываемых объектов. Еще долгое время она не представляла опасность для иностранной агентуры и как контрразведка оставалась в зачаточном состоянии. Вплоть до 1939 года ее центральный аппарат в Оттаве насчитывал всего трех оперативных сотрудников и двух стенографисток.
Среди органов безопасности Канады особый статус имела цензура, организованная в составе почтового ведомства Канады после Мюнхенской конференции 1938 года. Она была создана совершенно самостоятельно, без оглядки на метрополию, и потому первоначально действовала собственными, отличными от британских методами. Канадское руководство не ограничилось введением контроля за почтовыми отправлениями, а решило использовать в интересах обеспечения безопасности государства факт прохода через территорию страны международных телеграфных кабелей. В том же 1938 году несколько отставных телеграфистов были тайно подготовлены к работе в случае войны и внедрены в штат основных действовавших в стране телеграфных компаний. Возглавлявший эту службу бывший парламентский корреспондент, подполковник Уильям Уолди Мюррей оказался весьма энергичным руководителем. В дальнейшем он стал директором военной разведки Канады и сыграл немалую роль в развитии разведывательного сообщества страны.
Несколько большее развитие получила разведка, выросшая из войскового Корпуса проводников армии Канады и первоначально предназначавшаяся лишь для выполнения тактических задач. Несмотря на свою незначительную роль в армии, историю она имела довольно долгую. Первым разведывательным подразделением милиции Канады стал сформированный в Оттаве 7 февраля 1862 года 4-й монреальский добровольческий кавалерийский отряд. 17 апреля 1863 года отряд стали называть Королевскими проводниками охраны генерал-губернатора, но ввиду некоторых конфликтов с Торонто 13 апреля 1866 года он получил еще более длинное наименование — Королевские проводники охраны генерал-губернатора для Нижней Канады. Естественно, в обиходе их именовали просто Королевскими проводниками. 13 августа 1869 года это подразделение было расформировано ввиду ненадобности.
Однако вторично после 1869 года вспыхнувшее восстание под руководством Луи Риэля показало опрометчивость и преждевременность такого шага, лишившего милицию тактической разведки. В ее составе началось срочное формирование скаутских групп численностью по 30 человек, одна из которых получила громкое наименование Разведывательного корпуса наблюдателей за территорией доминиона. При этом его численность не превышала все тех же 30 человек. Любопытно, что это явилось первым в истории Британской империи использованием словосочетания “разведывательный корпус”. Подразделение использовалось для патрулирования и разведки и было укомплектовано легкими кавалеристами, отличавшимися крайне низкими боевыми качествами, неудовлетворительной дисциплиной и полным отсутствием какой-либо подготовки. Однако все его военнослужащие были привычными к диким условиям обитания и хорошо умели ориентироваться на местности, что отчасти компенсировало их слабые стороны. После подавления восстания Риэля 18 сентября 1885 года Разведывательный корпус наблюдателей за территорией доминиона был расформирован.
В третий раз к идее организации военной разведки канадцы вернулись лишь почти через шестнадцать лет. 6 февраля 1901 года в милиции была введена должность штабного офицера разведки (ИСО). На нее назначили подполковника Ривера, задача которого состояла в подготовке к распространению данной системы на все 12 военных округов страны, то есть не только на милицию, но и на регулярную армию. В результате 1 апреля 1903 года в каждом из округов была введена должность офицера разведки (ДНО), а все они вместе подчинялись первому генеральному директору военной разведки (ДГМИ или ДГИнт), ветерану англо-бурской войны, подполковнику, затем полковнику Уильяму Денни. Центральный аппарат разведки состоял из помощников директора по информационной работе (А. С. Колдуэлл) и по картографии (У. А. Б. Андерсон), трех, позднее четырех лейтенантов и нескольких сержантов. Вскоре оба помощника возглавили Информационный и Картографический секторы. Непосредственные задачи по сбору информации в интересах войск, практически исключительно тактического уровня, возлагались на Корпус проводников, имевший ротные структуры, к каждой из которых прикомандировались офицер и шесть сигнальщиков из войск связи. Введенные тогда же в канадской милиции штабные офицеры разведки (ИСО) подчинялись армейскому ДГМИ. С таким небогатым разведывательным аппаратом страна вступила в Первую мировую войну. Статус доминиона не позволял канадским разведчикам проводить самостоятельные закордонные операции или иметь на связи агентуру, все это надлежало делать исключительно через британские СИС или МИ-5. Однако война внесла в сложившуюся ситуацию свои коррективы, потребность в разведывательном обеспечении экспедиционных сил в Европе продиктовала необходимость введения соответствующей службы в состав штабов каждой из бригад канадской армии. Теперь офицеру разведки (ГС2) подчинялись структуры Корпуса разведывательной полиции, он отвечал за работу с источниками информации армейской разведки, проводил расследования и регулярно выпускал разведывательную сводку, выходящую и поныне в несколько измененном виде под обозначением “ИНТСАМ”. В нее включались вся добытая за суточный и недельный периоды информация о противнике и переводы захваченных документов, выполнявшиеся во вновь сформированном и подчиненном офицеру генерального штаба (ГСОЗ[464]) подразделении оперативных переводчиков. Канадцы стали контролировать безопасность собственных войск лишь с 1918 года силами созданной тогда же контрразведывательной секции военной разведки под названием И (б), но опять-таки исключительно под эгидой имперской службы МИ-5.
В послевоенный период приказом по штабу армии была введена должность Директора военных операций и разведки (ДМОИ), которую с 1920 по 1927 год занимал подполковник Дж. Стюарт Браун. В 1932 году под его началом стала функционировать Объединенная разведывательная служба армии и военно-воздушных сил, а шесть лет спустя очередной ДМОИ полковник Генри Дункан Грэхем (“Гарри”) Крерар настоял на создании трех независимых, но координировавших свою деятельность и успешно взаимодействовавших разведывательных секций армии, авиации и флота. В этот период сфера их ответственности включала ведение радиоразведки, понимаемой в Канаде весьма узко. Ввиду отсутствия опыта и руководства, которые никак не желали предоставить не рассматривавшие канадцев в качестве равноправных партнеров британские коллеги, первоначально этот вид разведки был строго ограничен радиопеленгацией. Считалось, что она значительно важнее анализа перехвата, поэтому последнему внимание практически не уделялось. Само собой разумеется, что из-за отсутствия подготовленных криптоаналитиков о дешифровании перехваченных закрытых сообщений не могло быть и речи. Не менее удручающим являлось и практически полное отсутствие необходимых технических средств. Армейский пост радиоразведки в подвале здания аэропорта Рокклифф был скорее экспериментальным, в сентябре 1939 года в его штате имелось лишь 16 операторов.
Гарри Крерар
Занимавший пост ДМОИ с 1935 по 1938 годы полковник, впоследствии генерал Кре-рар стал одним из известнейших канадских военачальников. После ухода с поста руководителя разведки он, уже в годы войны, служил в военной миссии Канады в Лондоне, возглавлял генеральный штаб и последовательно командовал 2-й дивизией, 1-м корпусом и 1-й канадской армией на Европейском ТВД, которая являлась самым крупным в истории Канады оперативным объединением.
В морской разведке дела обстояли не лучше, чем в армейской, причем некоторую роль в этом сыграл фактор молодости канадского флота и краткости его истории. В августе 1909 года на состоявшемся в Лондоне совещании по обороне империи было, в частности решено упорядочить морскую политику в колониях и метрополии. В соответствии с этим в доминионах возникали “военно-морские подразделения”, которые с течением времени планировалось развить до уровня национальных ВМС этих стран. Канадские военно-морские силы были созданы в соответствии с принятым в мае 1910 года законом о военно-морской службе, а первым офицером, ведавшим в них разведкой, стал лейтенант Ричард Стивенс. Уже в период Первой мировой войны морские разведчики занялись перехватом радиограмм противника с поста в Ньюкасле, Нью-Брунсуик. Однако Адмиралтейство тщательно оберегало свои собственные секреты и не посвящало доминион в результаты деятельности радиоразведки высокого уровня. Вместо этого англичане просто решили открыть в Сент-Джон, Ньюфаундленд, свой пост перехвата для контроля над эфиром в Северной Атлантике. Стивенс предполагал поместить его в стратегически более выгодном Галифаксе, но точка зрения метрополии возобладала над его аргументами. Этот эпизод уверенно можно считать отправным пунктом трений и противоречий во взаимоотношениях Оттавы с Лондоном в сфере радиоразведки.
Джок де Марбуа
На протяжении следующих лет нежелание англичан посвящать моряков доминиона в деликатные вопросы нисколько не уменьшалось. Из-за неверия британского Адмиралтейства в эффективность канадских коллег в июле 1939 года директором морской разведки Канады был назначен англичанин, специалист по торговому судоходству, капитан 2-го ранга Эрик Брэнд. Он прибыл в Оттаву для организации обеспечения проводок трансатлантических конвоев, острая необходимость в которых в назревавшей войне была очевидна. Дополнительно Адмиралтейство просило капитана 2-го ранга рассмотреть возможность создания добавочных радиоразведывательных постов. Однако осуществить это было крайне непросто. Канадский военно-морской флот в рассматриваемый период располагал крайне ограниченными силами, а его береговые части и органы управления были почти что символическими. Например, штаб ВМС размещался в единственной просторной комнате, расположенной на втором этаже дома в деловой части Оттавы над несколькими небольшими магазинами. Пеленгаторных станций флот не имел, ими располагало лишь гражданское ведомство — департамент транспорта. Но высказанное британским адмиралтейством пожелание не было проигнорировано. Разведка ВМС поставила перед собой трудно достижимую задачу организовать пеленгацию передатчиков надводных кораблей и подводных лодок потенциального противника в Атлантике. Ее осуществление возложили на заместителя Брэнда капитана 3-го ранга резерва Джона (Джока) Барбе-Пунье де Марбуа, преподававшего язык в частной школе в Торонто. Он обратился в департамент транспорта с просьбой предоставить в распоряжение флота гражданские морские пеленгаторы на восточном побережье Канады и инициировал решение о начале строительства военно-морского радиопеленгаторного поста в Хартленд Пойнт около Галифакса. Сразу же после этого де Марбуа объехал все станции департамента транспорта и организовал их работу в интересах ВМС. Вскоре в штаб флота начала поступать первая информация. Разведка отправляла копии сообщений в британское Адмиралтейство и вскоре приступила к анализу перехвата, но Брэнд и де Марбуа стремились к значительно большему. Они неофициально именовали новое подразделение Службой зарубежной разведки и фактически в инициативном порядке создавали нечто подобное британскому Центру оперативной разведки ВМС. Картину дополняли данные о мировом торговом судоходстве, почерпнутые из выписываемой иностранной прессы. Эту работу де Марбуа поручил своему помощнику лейтенанту Чарльзу Герберту Литтлу, ранее учившемуся у него иностранным языкам. Англичане были немало удивлены внезапно появившимся потоком информации из Канады и в ответ передали Брэнду известные им позывные и процедуру связи подводных лодок кригсмарине, что значительно облегчило анализ перехвата. Зато другие канадские ведомства совершенно не интересовались радиоразведывательными достижениями флота, и весь этот новаторский для страны процесс протекал как бы сам в себе.
В описываемый период морские посты перехвата фиксировали и радиограммы, не имевшие отношения к флоту. Они были зашифрованы и явно исходили от агентурных передатчиков, преимущественно расположенных в Мексике, но на данном этапе прочтению не поддавались. Де Марбуа пересылал перехваченные тексты в британскую Службу радиобезопасности МИ-8 (с), и этим межвоенный вклад Канады в противостояние спецслужб ограничился.
7. МЕКСИКА
Зато в самой южной стране Североамериканского континента — Мексике — разведывательная активность оставалась высокой на протяжении уже не одного десятка лет. Мексика являлась самым удобным плацдармом для проникновения как в Соединенные Штаты, так и в Латинскую Америку, и в период Первой мировой войны в ней сосредоточились резидентуры ведущих европейских государств, стремившихся развернуть свои операции в Западном полушарии. Кроме того, значительный интерес для промышленно развитых стран представляла мексиканская нефть, наряду с танками и самолетами справедливо именовавшаяся новым оружием мировой войны, и другие залегавшие на Юкатанском полуострове полезные ископаемые. Именно нефть и стала тем ключом, при помощи которого Германия проникла в это соседнее с Соединенными Штатами государство и завоевала там весьма прочные позиции.
Немцы, активно работавшие на мексиканском плацдарме в период Первой мировой войны, возвратились туда в середине 1930-х годов, а операции активизировались вскоре после назначения начальником абвера капитана 1-го ранга Канариса. В стране энергично действовала и разведка МИД Германии, поэтому действия обеих организаций требовалось тщательно координировать. В 1936 году за это отвечал канцлер посольства Германии в Мехико и одновременно руководитель операций абвера в Мексике и на юге США доктор Генрих Норте, обязанности которого заключались исключительно в постановке задач и разграничении полномочий резидентур абвера и дипломатической разведки. В основном германские спецслужбы в стране занимались обеспечением поставок нефти и размещением нелегальных передатчиков для связи с агентурой на территории Соединенных Штатов, но до 1939 года все попытки в этом направлении не выходили за рамки проработок перспективных возможностей. В реальности в этот период немцы не предпринимали серьезных попыток насадить агентурную сеть в Мексике, хотя еще в 1936 году обсуждали такую возможность с японскими союзниками. Реализация достигнутых при этом договоренностей была отложена. Тесные взаимоотношения, установившиеся между Мехико и Берлином в результате нефтяной сделки, сняли необходимость агентурного проникновения в регион. Аишь в октябре 1939 года, после отказа Великобритании и Франции заключить мир с Германией, Канарис принял решение о создание в Мексике разведаппарата.
Формально резидентом абвера в Мехико являлся барон Карл Фридрих фон Шлеебрюгге (“Моррис”), близкий друг рейхсмаршала Геринга и двоюродный брат бывшего вице-канцлера и посла рейха в Анкаре фон Папена. С февраля по май 1938 года он работал представителем известной фирмы “Лоренц” и компании по производству швейных машин “Феникс”, однако в действительности практически занимался торговлей бронетанковой техникой по поручению шведской фирмы “А. Г. Ландскрона”. Фон Шлеебрюгге установил хорошие связи в военных кругах, существенно облегчившие ему работу во время второго прибытия в страну в ноябре 1938 года в качестве представителя занимавшейся военными системами связи фирмы “Лоренц”. В сентябре 1939 года будущий резидент возвратился в Германию и был призван на службу в люфтваффе, где вначале командовал эскадрильей пикирующих бомбардировщиков, а в октябре стал комендантом берлинского гарнизона. На этом посту он пробыл недолго, вскоре барона забрал к себе абвер, и после двухмесячного обучения он отправился снова в Мексику, на этот раз в спецкомандировку по линии I"Ви”, но с использованием прежнего поста в фирме “Лоренц” в качестве прикрытия.
Это решение оказалось довольно нетривиальным, поскольку барон отправился на загранработу по линии АСТ-Берлин, преимущественно отвечавшего за контрразведывательное обеспечение расквартированных в столице рейха воинских частей, штабов и учреждений. Мексика стала объектом заинтересованности именно этого абверштелле вследствие случайного попадания в его орбиту нескольких пригодных для направления в нее офицеров. Абвер располагал в стране обширной вербовочной базой среди 600 тысяч рейхсдойче и бюджетом в 10 тысяч долларов, которые обидно было бы не использовать. Первым агентом АСТ-Берлин в Мексике стал фанатичный нацист Вернер Барке (“Банко”), работавший в сельскохозяйственной фирме и по совместительству являвшийся почетным консулом Германии в Тампико. Он собирал разведывательную информацию о перевозках принадлежащих Великобритании и США грузов через порты Тампико и Веракрус. Руководство этим агентом и принял на себя барон, добравшийся до места назначения по сложному маршруту через Владивосток, Иокогаму, Гонолулу и Сан-Франциско. Вскоре фон Шлеебрюгге с досадой обнаружил, что обстановка в мексиканской резидентуре была не слишком боевой. Задачей точки являлось всего лишь изучение потенциальных противников Германии в Западном полушарии, при этом из политических соображений ведение разведки в США запрещалось прямо и категорически. Сохранившиеся у резидента хорошие связи в военных кругах гарантировали фон Шлеебрюгге свободное перемещение по стране, что было немаловажным для его основного рода занятий. Однако поглощенность финансово привлекательными проблемами хотя и способствовала установлению многочисленных полезных связей, но практически не оставляла резиденту времени на выполнение его прямых обязанностей.
Начальник АСТ-Берлин полковник Людвиг Дишлер был достаточно опытным разведчиком и понимал, что фон Шлеебрюгге является прекрасным кандидатом на пост руководителя резидентуры, но нуждается в хорошем заместителе по оперативной работе. На эту роль предназначался офицер времен Первой мировой войны и сын управляющего берлинским отделением “Дойче Банк” Вернер Георг Николаус. Во второй половине 1930-х годов он работал в отделении банка в Медельине (Колумбия), затем, пользуясь связями отца, перебрал еще несколько отделений различных банков в Латинской Америке, но особого успеха не добился и в ноябре 1938 года был уволен. Банковское дело оказалось для Николауса неподходящим занятием, и в январе 1939 года он вернулся в армию, куда был зачислен в прежнем и уже не соответствующем его 41-летнем возрасту лейтенантском звании времен Первой мировой войны. Знание испанского языка и обстановки в Латинской Америке предопределили направление Николауса в абвер. Он был зачислен в штат 1“Ви” АСТ-Берлин, получил базовый курс подготовки и совершил несколько служебных поездок в Нидерланды, Бельгию и Францию. К октябрю 1939 года разведчик уже носил погоны капитана. Офицером территориального органа ему пришлось пробыть недолго: в январе 1941 года после прохождения дополнительного обучения радиоделу и технике диверсий Николауса под псевдонимом “Макс” забросили на нелегальную работу в Мексику.
Георг Николаус
Фон Шлеебрюгге и ландсгруппенляйтер АО НСДАП в Мексике Вильгельм Виртц рекомендовали его представителям местных военных, финансовых и политических кругов, и он приступил к работе. Первым делом “Макс” перевел Барке из Тампико в столицу, где фактически возложил на него обязанности начальника штаба нелегальной резидентуры и ответственность за обеспечение связи, сбор донесений, работу с финансами и шифры. В качестве стимулирования капитан обеспечил зачисление агента в кадры абвера, что активно практиковалось в 1941 году. Место “Банко” занял другой немец, Иозеф Р. Риппер, источниками которого являлись капитан порта Тампико Марио Мендес и служащий портовой администрации в Веракрусе Густаво Ортис. Весьма ценным агентом резидентуры был родившийся в Мексике немец Карлос Ретельсдорф (“Гленн”, “Франко”). Он унаследовал от родителей высокодоходную плантацию кофе, поэтому после прохождения обучения в качестве радиста мог позволить себе не брать денег за работу на абвер. Агентом был и находившийся в Мексике доктор литературы Берлинского университета Пауль Макс Вебер, в 1933–1934 годах учившийся в Денвере по линии обмена студентами и, благодаря своему знанию обстановки в Соединенных Штатах Америки, представлявший для разведки немалую ценность. С абвером он сотрудничал с апреля 1940 года и специализировался, естественно, по США. Следующий работник резидентуры, немец Иозеф Хермкес был натурализованным мексиканским гражданином и владел фирмой по торговле недвижимостью, которую в 1930-х годах закрыли. Самого Хермкеса при этом отправили в тюрьму на пятилетний срок. Криминальное прошлое не помешало ему вступить в НСДАП и со временем стать ортсгруппенляйтером АО в Веракрусе. В 1940 году по юридическим причинам Хермкесу пришлось вернуться в Германию, но связей с Мексикой он не прервал и стал мексиканским почетным консулом в Бреслау. После вербовки, зачисления в списки агентуры АНСТ-Бремен и прохождения трехмесячного специального обучения он под псевдонимом “Джо” вернулся в Мексику. Добирался Хермкес туда по Транссибирской магистрали одним поездом с Николаусом и в пути настолько сильно рассорился с ним, что из Владивостока в Японию они принципиально отправились на разных судах. На месте Николаусу все же пришлось общаться с Хермкесом, и его самолюбие получило чувствительный удар, когда он получил указание вручить “Джо” 2 тысячи долларов из имеющихся у него оперативных сумм. В отместку заместитель резидента не привлекал ставленника конкурирующего АНСТ ни на одну из операций, то есть фактически законсервировал его, причем не по указанию руководства и не из оперативных соображений, а из-за собственных амбиций. Довольно широкую, хотя и несколько искаженную известность получил впоследствии работник резидентуры в Мексике Карл Франц Иоахим Рюге (Y-2863). Многие исследователи довольно долго ошибочно смешивали его с Николаусом и считали фамилию “Рюге” одним из псевдонимов заместителя резидента. Однако он был личностью не только отнюдь не вымышленной, но и довольно заметной, поскольку в 1933 году являлся генеральным управляющим немецкого концерна “Кертинг Моторе”, торговавшего в Мексике автомобилями. В августе 1939 года Рюге отбыл в Германию по служебным делам, был застигнут там войной и призван в вермахт. Его немедленно направили в разведку, и после восьмимесячного обучения в июле 1940 года он выехал обратно в Мексику с конкретной задачей обслуживания процесса изготовления микроточек для агентурной группы фон Шлеебрюгге — Николауса. Сразу же по возвращении из командировки в Германию он получил от “Макса” 5 тысяч долларов США. Довольно значительная по тем временам сумма оказалась для Рюге с женой совершенно недостаточной. Супруги в мгновение ока истратили деньги на приобретение нового дома и роскошного “Кадиллака”. Подобное не предусмотренное никакими сметами абвера расточительство грозило истощить оперативные фонды резидентуры, однако в отсутствие другого специалиста “Макс” был вынужден мириться с сибаритством своего подчиненного. Настоящая работа наконец-то появилась у Рюге в апреле 1941 года, после того, как абвер сумел доставить на место первое оборудование для изготовления микроточек. Оно прибыло грузовым рейсом авиакомпании ЛАТИ через Бразилию в Тампико в партии обычного коммерческого фотооборудования фирмы “Агфа”.
Приведенный список агентов и работников резидентуры является не исчерпывающим. В Мексике на нее также работали Рихард Эверсбуш, Фредерик Вильгельм, Фриц Беплор, Рудольф Корковский и Георг Реме, а непосредственно в США — Рихард Фридрих Фройндт (“Фред”) и Вильгельм фон Рауттер (“Роджерс”). Николаус поддерживал устойчивую горизонтальную связь с нелегальным резидентом абвера в Бразилии Альбрехтом Энгельсом (“Альфредо”) через курьера Курта Шнеефойгта, с резидентурой в Чили через курьера Пабло Рубаха и с миссией Германии в Мехико через Хуго Натуса. “Макс” упоминал о наличии у него еще четырех агентов, имена которых остаются неизвестными и по сей день. Для оценки масштабов работы можно указать, что только в столичном округе Мехико резидентура пользовалась 11 конспиративными адресами. Перечисленный аппарат позволял добывать, оценивать и направлять в Германию разведывательную информацию об армейской и морской авиации США, о производстве алюминия, стали и продуктов нефтепереработки. До осени 1940 года сведения передавались в центр под видом зашифрованных коммерческих телеграмм, однако позднее “Макс” стал испытывать серьезные сомнения в стойкости своей криптосистемы. Выход из этой ситуации он видел в установлении магистральной радиосвязи с Берлином, для чего в январе 1941 года на передатчике стал работать Ретельсдорф. Кроме того, первоочередную задачу — добывание разведывательной информации о военном производстве США — планировалось решать не только агентурно-оперативным, но и информационноаналитическим методом. Немедленно по прибытии в Мексику “Макс” подписался на 30 издававшихся в Соединенных Штатах и Канаде технических и экономических журналов и газет, работники резидентуры Рихард Корковский и гражданин США Георг Ульрих Реме (“Рурак”) обрабатывали их и готовили обзоры по интересующим темам.
Первые и достаточно серьезные проблемы у мексиканской точки АСТ-Берлин возникли в результате безответственного поведения заместителя резидента. Николаус в течение некоторого времени сожительствовал с дочерью одного из самых уважаемых мексиканских семейств Терезой Кинтанилья, от которой в апреле 1941 года ушел к другой любовнице. Это оказалось его роковой ошибкой. Брошенная женщина не просто заявила властям о том, что ее бывший любовник является германским шпионом, но и дала наводку на его радиста Карлоса Ретельсдорфа и чиновника МВД Амелио Тегерио, поставлявшего резидентуре чистые бланки паспортов. ФБР и СИС убедили мексиканцев арестовать нескольких агентов-немцев и выслать их в рейх через США и нейтральные государства Европы. Хотя госдепартамент Соединенных Штатов гарантировал обращение с высылаемыми из Мексики немцами, как с беженцами, Николауса обыскали и обнаружили у него микрофильмированные материалы о военном производстве в США. После этого контрразведка ходатайствовала перед госдепартаментом о его аресте и допросе, однако такая практика нарушила бы взятые Вашингтоном обязательства, и все агенты спокойно отбыли на родину.
Эдгар Хильгерт
Помимо АСТ-Берлин, в Мексику активно старалось внедриться и АСТ-Гамбург. Хотя его офицеры работали в стране через фон Шлеебрюгге, впоследствии соперничество этих двух разведорганов вызвало множество проблем во взаимоотношении между их агентами. Гамбургское абверштелле сосредоточивалось преимущественно на морских вопросах и поэтому полагало своей вотчиной всю Латинскую Америку. За военную и военно-морскую разведку в Мексике отвечал его работник Эдгар Хильгерт, с октября 1940 года использовавший в качестве прикрытия должность руководителя мексиканского отделения принадлежавшего Германии Южноамериканского банка.
Наибольший объем информации он получал от своего самого результативного агента Вильгельма фон Рауттера. Экономической разведкой занимался специально переведенный в Мехико из США доктор Эрих Пфайфер. Общая численность агентуры перечисленных офицеров в Мексике к 1940 году достигла 40 человек, наиболее результативным из которых являлся доктор Иоахим Хертслет, занимавшийся обеспечением поставок в Германию мексиканской нефти. Он отгружал ее танкерами, следовавшими через Италию (до ее вступления в войну в 1940 году), а также через Японию и дальневосточные порты СССР. Ранее Хертслет работал в МИД и в этот период подружился с президентом Мексики Ласаро Карденасоми-дель-Рио, часто обедавшим на его вилле. Столь прочные позиции позволили разведчику в дальнейшем успешно организовать систему секретных бункеровочных баз для германских подводных лодок, крейсировавших в Мексиканском заливе и вдоль всего побережья Соединенных Штатов Америки. Хертслет был настолько важен для абвера, что работал, на прямой связи с начальником германского направления АСТ-Гамбург Николаусом Риттером (“доктор Рантцау”).
Кроме перечисленных разведчиков, в Мексике находился руководитель одной из двух действовавших в США диверсионных сетей Абт-П австриец Карл Бертрам Франц Рековски (“Рекс”, “Ричард II”).
С началом Второй мировой войны Мексика стала центром операций абвера в Западном полушарии. Разведка испытывала значительные трудности в работе из-за нехватки финансовых средств, периодически некоторым ее агентам даже не хватало денег на пропитание, и это очень тяжело отражалось на результативности проводимых операций. Британцы знали о сложившейся ситуации из дешифрованных германских радиограмм и решили максимально усугубить проблемы абвера. ПШКШ установила факт транспортировки тремя курьерами в Латинскую Америку в общей сложности 3,85 миллиона долларов наличными. В Мексику итальянский дипломат вез 1,4 миллиона долларов, двое остальных направлялись морем в Рио-де-Жанейро. С этими последними ничего сделать не удалось, зато итальянца остановили на таможне в Мехико и, несмотря на дипломатический паспорт, обыскали. Таможенник без особых комментариев просто изъял деньги, а после принесенного в МИД Мексики протеста оказалось, что они бесследно исчезли. Министр иностранных дел лично извинялся и оправдывался молодостью чиновника, а также незнанием им служебных инструкций. Итальянцев заверили, что нарушителя правил накажут в дисциплинарном порядке, но 1,4 миллиона долларов якобы пропали. Германская разведка так и не получила их.
Закат разведывательной активности абвера в регионе начался после вступления Мексики в войну против Германии 31 мая 1941 года. Немцы предвидели возможность удара местной контрразведки по своей резидентуре и заранее создали запасную агентурную сеть, которой руководил Херардо Мурильо (“доктор Атль”). Его основными агентами являлись Леон Оссирио, Мануэль Террес Буэно, Сальвадор Абаскаль, Хоэль Торрес и Мануэль Гомес Морин. Абвер не собирался активно использовать агентов немецкого происхождения, поскольку понимал, что все они будут арестованы в первую очередь, что и произошло. Вскоре после вступления Мексики в войну ее полиция провела серию арестов немцев и установленных германских агентов, в особенности на наиболее уязвимых инфраструктуры страны и у ее береговой черты. Арестованный Вебер выдал всю имевшуюся у него информацию о разведывательной деятельности абвера в Мексике. Его показания легли в основу 47-страничного меморандума директора ФБР Гувера в адрес Мехико.
Еще большую притягательность в оперативном отношении Мексика имела для Японии. В 1936 году японская разведка активизировала свою деятельность в стране и стремилась увязать ее с абвером, однако вплоть до 1939 года установить эффективную координацию им не удавалось. К этому времени 3-й (разведывательный) отдел генерального штаба флота в Токио перебросил в Мексику группу своих агентов — эмигрантов с Кавказа, для которых оставаться в Европе стало уже небезопасно. Их подключили к отработке некоторых линий и направлений по тематике абвера, а взамен немцы поделились новинками в области оперативной техники, в частности, усовершенствованным оборудованием для изготовления микроточек. 5 октября 1939 года в расположенном недалеко от Мехико городе Куэрнавака прошло совещание германских и японских разведчиков. С немецкой стороны в нем приняли участие доктор Норте и работавший в Нью-Йорке Герман фон Кинтель, японская делегация была значительно представительнее. Ее возглавлял начальник американского отдела военно-морской разведки капитан 1-го ранга Кандзи Огава, членами делегации являлись помощник военно-морского атташе Японии в Мехико капитан 2-го ранга Бундзиро Ямагучи с двумя помощниками: капитаном 2-го ранга Инао Отани и капитаном 3-го ранга Ко Нагасава. Эти офицеры, в частности, отвечали за связь с абвером на Западном побережье США. После выработки совместных решений обе спецслужбы активизировали агентурное изучение стратегически важных точек Калифорнийского залива.
Американцев, осведомленных о намерениях японской разведки укрепиться в Мексике, больше всего тревожила угроза установки там нелегальных радиоразведывательных постов и создания секретных баз для проникновения в США. Тревоги по второму поводу оказались беспочвенными, зато в отношении постов перехвата — вполне обоснованными. Японцы действительно оборудовали станции радиоразведки в южной часта Калифорнийского залива и в Гуайамас, работой которых руководил лейтенант Ямасита с группой техников и радиооператоров. Перехваченные радиограммы дешифровывались в Японии.
С традиционной обстоятельностью японцы принялись создавать опорную инфраструктуру для ведения пропагандистской и подрывной деятельности в Мексике, для чего объединили проживающих в стране сограждан-офицеров, унтер-офицеров и рядовых запаса в “Ассоциацию японских военнослужащих”. Помимо формальных уставных задач, она была призвана организовывать местную японскую диаспору для любых скоординированных действий в случае поступления из Токио соответствующего приказа. Впоследствии американцы неоднократно обвиняли японскую армию в подготовке вторжения с юга в Соединенные Штаты с помощью “Ассоциации японских военнослужащих”, однако это утверждение представляется, по меньшей мере, спорным. Зато не вызывает сомнений другая поставленная перед разведкой задача — провоцирование восстания местных индейских племен против белых, прежде всего североамериканцев. В ноябре 1941 года военно-морской атташе Японии в Мексике капитан 1-го ранга Хаманака уведомил руководство ассоциации о необходимости находиться в готовности действиям, но не уточнил, каким именно и в связи с чем. Через несколько дней он поставил конкретную задачу — подготовиться к проведению диверсий и сбору военной информации. После нападения на Перл-Харбор мексиканское правительство разорвало дипломатические отношения с Токио и занялось выселением японцев с побережья. Принудительному переселению подверглись около полутора тысяч человек, но часть намеченных к переселению людей сумела перейти на нелегальное положение и остаться на месте. Наложение минимального грима и соответствующие изменения в поведении позволили японцам стать практически неотличимыми от представителей некоторых местных индейских племен ярко выраженного монголоидного типа и затеряться среди них. Кроме пропагандистских и разведывательных целей, Япония была заинтересована также в получении из Мексики некоторых стратегически важных редких металлов.
Задолго до японцев в Мексике появились представители советской разведки. Дипломатические отношения между Токио и Москвой были установлены 4 августа 1924 года, после чего в мексиканскую столицу прибыл персонал полпредства СССР. “Легальным” резидентом ОГПУ в нем являлся 1-й секретарь А. Гайкис, но первые разведывательные действия по личной инициативе начал совершать не относившийся к штату разведки пресс-секретарь Волынский. Он решил выведать американские секреты у аккредитованных в Мексике журналистов из США, которыми, как он полагал, располагали эти люди. Не имевший ни специальной подготовки, ни элементарного здравого смысла, пресс-секретарь для решения им самим же поставленной задачи избрал единственный понятный для него путь и начал регулярно спаивать корреспондентов. Вскоре известие о бесплатной выпивке широко распространилось среди журналистского корпуса, и недостатка в желающих получить сколько угодно виски или текилы за счет советской миссии не было. Казалось, план Волынского увенчался успехом, но общую радужную картину портили два обстоятельства. Журналисты не знали никаких секретов, зато их знал пресс-секретарь, не обладавший способностями противостоять воздействию серьезных порций алкоголя. В результате вместо выведывания чужих тайн Волынский выбалтывал свои собственные. Вскоре одна из американских газет начала публиковать регулярную колонку новостей полпредства СССР в Мехико, после чего незадачливого пресс-секретаря немедленно отозвали на родину.
Естественно, резидент ИНО Гайкис действовал более профессионально. Однако в первые годы существования советской миссии нелегальные операции сводились в основном к подрывной пропаганде, зачастую проводившейся не без участия полпреда. В период с декабря 1926 по июнь 1927 года этот пост занимала известная А. М. Коллонтай, пребывание которой в Мехико завершилось весьма неприятно. МИД Мексики предложил ей покинуть страну, и во время прощального приема в разгар пения революционных песен в полпредство ворвались полицейские. Они арестовали нескольких местных левых активистов и даже собирались отправить в тюрьму саму Коллонтай, но этому помешал энергичный протест Гайкиса. Уникален предлог, под которым полиция вторглась в экстерриториальные помещения советской миссии. Полицейские заявили, что приняли доносившиеся на улицу песни за богослужение и стремились пресечь собрание сектантов в не отведенном для их молитв месте.
Резидентура ИНО ОГПУ располагала в Мексике несколькими агентами, самыми известными из которых были Бертрам Вольфе и Роберто Хаберман. Последний работал на прямой связи с Овакимяном и являлся зятем известной левой американской журналистки Агнессы Смедли. Их работа не увенчалась серьезными успехами, но и обошлась без провалов, поэтому загранточка в Мексике считалась довольно благополучной, хотя и не слишком перспективной. Затишье прекратилось с приездом в страну изгнанного из Советского Союза Троцкого. Мексика внезапно оказалась в фокусе внимания руководства НКВД, НКИД и лично Сталина, в результате чего 24 мая 1940 года произошло событие, не оставшееся незамеченным в мире даже на фоне внезапного и стремительного германского наступления во Франции. Два десятка боевиков совершили налет с применением автоматического оружия и взрывчатых средств на виллу, где проживал лидер IV Интернационала. Нападающие нейтрализовали охрану, отключили сигнализацию, сумели проникнуть внутрь защищенного периметра и ворвались в дом. Там они попытались расстрелять Троцкого с женой, но те спрятались под кроватью и каким-то чудом уцелели. При отходе налетчики подожгли здание и попытались взорвать его, однако безуспешно. После нападения обнаружилось исчезновение одного из охранников, Роберта Шелдона Харта. Троцкий поселился в стране по личному приглашению президента Мексики, чувствовавшего свою ответственность за безопасное пребывание гостя в стране, поэтому начальник тайной полиции Санчес Салазар получил строжайший приказ найти организаторов и исполнителей этой акции.
Полиция опросила самого бывшего лидера советской оппозиции, не испытывавшего даже тени сомнения в причастности к налету НКВД СССР. По поводу пропавшего охранника он заявил, что считает его жертвой и весьма сожалеет о загубленной, по всей видимости, молодой жизни. Начальник полиции, однако, придерживался иного мнения и полагал, что Харт являлся пособником преступников и бежал вместе с ними. Через месяц тело охранника было обнаружено и стало ясно, что он все же погиб, хотя как именно и почему, никто пока не знал. Вскоре через цепочку информаторов и второстепенных участников покушения полиция установила организатора налета и непосредственного руководителя боевой группы. Им оказался известный мексиканский художник и коммунист, бывший командир республиканской бригады в Испании, Давид Альфаро Сикейрос. После ареста он заявил, что вовсе не собирался убивать Троцкого, а лишь хотел захватить его архивы, стрельба же была устроена в демонстративных целях, в знак протеста против пребывания изгнанника на территории Мексики. Сикейрос был национальной гордостью страны, поэтому до суда его освободили под залог, а президент негласно порекомендовал ему скрыться, что тот немедленно и сделал.
Троцкий заблуждался относительно роли своего погибшего охранника. Материалы литерного дела НКВД “Утка” свидетельствуют о том, что Харт являлся штатным советским агентом (“Амур”), а само нападение было организовано в рамках операции по устранению лидера троцкизма Н. И. Эйтингоном (“Том”, “Наумов”). Сикейрос сознательно сотрудничал с НКВД, однако его люди, за исключением Харта, все до единого полагали, что художник решил устранить противника ортодоксального коммунистического движения по собственной инициативе. Это исключало участие в деле специально подготовленных боевиков, что и привело неискушенных в конспирации участников к провалу, “Амура” же заподозрили в двойной игре и желании вывести Троцкого из-под удара, за что и уничтожили с санкции Эйтингона. Этот профессионал тайной войны, ранее работавший с нелегальных позиций в Китае, Франции, Германии, а после бегства Орлова возглавлявший резидентуру НКВД в Испании, никогда не испытывал ни малейших колебаний при устранении ставших опасными агентов. Налет стал крайней мерой и альтернативой одновременно проводившейся комбинации по введению в окружение Троцкого агента-террориста, которая в тот период шла не слишком успешно. Еще одним из известных участников этой акции, фактически руководившим и организовывавшим ее, являлся И. Р. Григулевич (“Макс”, “Фелипе”, “Юзик”), в дальнейшем один из наиболее выдающихся советских нелегалов и известный историк и писатель.
Все перечисленные действия совершались в рамках выполнения отданного Сталиным в марте 1939 года распоряжения об уничтожении его главного врага. Следует отметить, что оно преследовало не только рациональную цель устранения лидера оппозиционного течения, но и было продиктовано буквально маниакальной страстью обычно уравновешенного руководителя СССР, видевшего опасного конкурента в давно уже утратившем силу и влияние Троцком. Операция “Утка” должна была увенчать многолетнюю работу внешней разведки по троцкистскому направлению, но, судя по всему, Сталин сознательно промедлил с физическим устранением своего врага. Он дал ему прежде увидеть крушение его дела, похищение тщательно собранных архивов, предательство сторонников, смерть сына, и лишь после всего этого обрек Троцкого на смерть. План операции предоставлял исполнителям широкий выбор средств: “отравление пищи, воды, взрыв в доме, взрыв автомашины при помощи тола, прямой удар — удушение, кинжал, удар по голове, выстрел. Возможно вооруженное нападение группы”[465].
Рамон Меркадер
Умирающий Троцкий
Основные надежды “Том” возлагал не на налет, а на действия внедренного агента Рамона Меркадера (“Раймонд”), рекомендованного для этого его матерью Каридад Меркадер дель Рио (“Мать”). Молодой испанский коммунист с фронтовым опытом гражданской войны сотрудничал с советской разведкой с 1937 года на строго идейной основе и устранение Троцкого полагал миссией тяжкой, но необходимой для торжества коммунистических идеалов. Московский Центр и нью-йоркская резидентура провели сложнейшую комбинацию по введению агента в окружение объекта, для чего включили в игру промежуточную фигуру, молодую женщину Руби Вайль. Она была знакома с Сильвией Агеловой, периодически помогавшей Троцкому с переводами, во Франции сблизилась с ней еще больше, а затем представила ее как бы случайно встреченному “Раймонду”, выступавшему под видом бельгийца Жака Морнара. Внезапно начавшаяся война в успешно развивавшуюся комбинацию внесла коррективы. Меркадер успел приехать к Агеловой в Соединенные Штаты по паспорту Фрэнка Джексона, объяснив ей, что только таким образом смог избежать призыва в армию. Эйтингон со своим канадским паспортом оказался во Франции слишком заметной фигурой, ему требовались дальнейшие документальные подтверждения канадского гражданства, которыми он не располагал, и это вынудило его временно укрыться в советском посольстве. Казалось, что операция проваливается, Берия даже предписал временно свернуть ее, но в конечном итоге опытные разведчики все же справились с возникшими проблемами. “Том” сумел получить иракский паспорт, по которому и приехал в Мексику, вскоре туда же прибыла и “Мать”. Достаточно скоро Меркадер начал часто появляться в доме Троцкого, вошел к нему в доверие, получил его благословение на брак с Сильвией, и когда охранники уже привыкли к регулярным появлениям молодого человека, явился в дом со спрятанным под одеждой ледорубом. Удар по голове оказался смертельным, но лидер оппозиции умер не сразу и нашел в себе силы позвать на помощь. Охрана задержала “Раймонда” на месте и сильно избила, регулярно избивали его и во время следствия, однако никто так и не добился от него сведений ни о заказчике преступления, ни о том, кем на самом деле является Жак Морнар.
Эйтингон и Каридад Меркадер немедленно после покушения выехали на Кубу, а оттуда в Соединенные Штаты, однако Рамона без помощи не оставили. Была нанята одна из лучших в стране адвокатов, ему регулярно передавались деньги, нью-йоркская загранточка поддерживала постоянную связь с “Раймондом” в тюрьме, где он просидел полные 20 лет, без какого-либо сокращения срока. В ответ на ходатайство о досрочном выходе осужденного власти заявили, что он “не проявил сожаления о своем преступлении, и поэтому опасно отпускать его на свободу”[466]. Рамон Меркадер ни слова не произнес ни о Советском Союзе, ни о своем сотрудничестве с разведкой, и долгое время никто не мог определить истинное лицо террориста, пока проведшие собственное расследование троцкисты-интербригадовцы не опознали его по фотографиям и шрамам от фронтовых ранений. Впрочем, и это не приблизило их к доказательству участия СССР в этом деле. После войны американцы дешифровали часть перехваченных сообщений мексиканской резидентуры НКГБ в Центр за период 1942–1945 годов и из них установили, что Москва неоднократно планировала вызволить своего агента с помощью различных способов: от подкупа или шантажа должностных лиц до боевой операции по налету на тюрьму. Однако все это осталось лишь планами, и помощь “Раймонду”, именовавшемуся в оперативной переписке “Гномом”, ограничивалась пределами законности.
Шли годы. В 1946 году молодая женщина Рокелия Мендоса влюбилась в находившегося в тюрьме и сильно болевшего Меркадера и вышла за него замуж, весьма облегчив пребывание бывшего террориста в заключении. Советской разведке тоже стало после этого намного проще оказывать своему ветерану финансовую помощь, осуществлявшуюся вплоть до выхода “Раймонда” на свободу в 1960 году. После освобождения он получил чехословацкий паспорт и без лишней огласки улетел в Москву, где поселился под выбранным им самим именем Лопеса. Через некоторое время Президиум Верховного Совета СССР закрытым указом присвоил бывшему агенту звание Героя Советского Союза. В 1974 году из-за ухудшившегося здоровья и языковых трудностей он был вынужден переехать на Кубу, прожил там четыре года и скончался от рака легких. Согласно завещанию, тело Меркадера похоронено в Москве, надпись на памятнике гласит: “Рамон Иванович Лопес, Герой Советского Союза”.
В Мексике действовала и нелегальная резидентура РУ, возглавлявшаяся уроженцем Аргентины А. П. Коробицыным (“Турбан”, “Нарсисо”, “Лео”). Ее основной задачей являлась работа по Соединенным Штатам, основную роль в которой играла наполовину автономная агентурная группа Ф. И. Кравченко (“Клейн”, “Магнат”), с 1913 года проживавшего в Уругвае и работавшего в Мексике под видом уругвайца Мануэля Ронсеро. Оба этих русских по происхождению нелегала в 1920-е годы перебрались в СССР, были зачислены на службу в разведку и впоследствии действовали в Испании в качестве оперативных переводчиков, были награждены орденами. В 1941 году Коробицына и Кравченко отозвали в Советский Союз и забросили на оккупированную территорию для руководства партизанскими отрядами. В 1945 году Кравченко был направлен во Францию, где до 1949 года возглавлял нелегальную резидентуру и числился испанским гражданином Антонио Мартинесом Серано.
На фоне всей этой активности иностранных государств на территории Мексики весьма странно выглядит практически полное бездействие в оперативной области Соединенных Штатов Америки. Нельзя сказать, что в Вашингтоне не осознавали значение соседнего государства для обеспечения безопасности собственной территории. В 1942 году это удачно сформулировала журналистка Бетти Кинг: “Если кто-нибудь сомневается в важности Мексики для Соединенных Штатов и всего полушария, ему следует вспомнить: Мексика была плацдармом испанского завоевания Латинской Америки; Мексика была жертвой французского вторжения в 1861 году, приведшей к установлению марионеточного правительства императора Максимилиана и попытке правительства Франции превратить всю Центральную Америку во французскую колонию; Мексика была центром шпионажа в Первой мировой войне, и германские интриги в Мексике привели к вступлению американцев в войну; Мексика была центром коммунистического проникновения в Латинскую Америку в середине тридцатых; Мексика стала первым воплощением попытки Франко вновь отвоевать утраченную испанскую империю в Западном полушарии немедленно после победы в Гражданской войне в Испании; Мексика является золотой сокровищницей Латинской Америки и ахиллесовой пятой Соединенных Штатов!”[467]. Тем не менее, наиболее заинтересованная в этом регионе страна до начала 1940-х годов, несмотря на весьма сложные отношения с ближайшей соседкой, полагалась исключительно на дипломатические и экономические меры. История взаимоотношений обоих государств в межвоенный период изобиловала драматическими периодами. В 1920-е годы в Мексике процветала настолько дикая коррупция, что американцы были вынуждены буквально бойкотировать ее. Новый президент Обрегон несколько исправил ситуацию, насколько это было возможно в условиях исторически сложившейся и вошедшей в национальный характер системы воровства и подкупа. Он с горькой иронией отзывался о системе государственного управления своей страны: “Все мы воры. Однако у меня только одна рука, тогда как у остальных — по две, поэтому люди доверяют мне больше!”[468].
Обрегон несколько улучшил отношения с Вашингтоном. В 1923 году Соединенные Штаты признали его администрацию и даже предоставили Мексике кредит на закупку вооружений из арсеналов своей армии, но при преемнике Обрегона Плутарко Элиасе Каллесе отношения вновь ухудшились. Новый президент совершил два непозволительных, по мнению американцев, действия: отменил все права иностранцев на покупку земли в Мексике, если только они не соглашались считать себя мексиканскими гражданами, и до крайности ограничил возможности частных лиц, особенно иностранцев, по использованию нефтяных ресурсов страны. Как известно, ничто не раздражает американцев в иностранных режимах сильнее, нежели ограничение их возможностей обогащаться за счет чужого государства. Так произошло и в данном случае. Ряд крупных корпораций, в особенности нефтяных, немедленно начали лоббировать решение об интервенции в Мексику. Естественно, все это проходило под благовидным предлогом противодействия распространению большевизма в Америке, который предлагалось выкорчевывать вооруженной силой. Однако умелое маневрирование президента Каллеса и здравая позиция посла США в Мехико Дуайта Морроу в 1927 году помогли достигнуть компромисса и несколько нормализовать двусторонние отношения. Все это время Соединенные Штаты прекрасно обходились в Мексике без вмешательства разведки, но позднее ситуация изменилась.
В 1933 году государственный секретарь США Кордел Хелл провозгласил принципы политики невмешательства во внутренние дела иностранных государств, в связи с чем инструмент интервенции потерял былое значение. Теперь ее угроза не воспринималась неугодными Вашингтону режимами как нечто конкретное, поэтому на первый план выдвинулась необходимость действовать иными, более тонкими методами. В 1936 году антимексиканс-кие настроения в США, вызванные национализацией иностранной собственности и грядущей национализацией нефтяных месторождений в Мексике, потребовали от Вашингтона адекватной реакции. Соединенные Штаты с удовольствием свергли бы режим Карденаса, но к середине 1930-х годов они еще не располагали соответствующими организациями, способными осуществить эту задачу. Тогда Хелл и министр финансов Генри Моргентау решили преподать Мексике урок и организовали атаку на ее финансовую систему, а также попытались понизить мировые цены на серебро, экспорт которого составлял существенную часть внешнеторгового баланса страны.
Взаимоотношения Мексики и Соединенных Штатов Америки были омрачены давней чередой вооруженных конфликтов, прямых военных агрессий, рейдирования банд и территориальными претензиями. Соединенные Штаты вторгались в пределы своей южной соседки в 1846, 1914 и 1916–1917 годах. Однако в конце 1930-х годов такое грубое использование силы стало уже невозможным, поэтому Вашингтон оказался в некоторой растерянности после решения президента Карденаса о реализации положений конституции Мексики от 1917 года, объявлявшей недра страны ее национальной собственностью, и национализации нефтепромыслов начиная с 18 марта 1938 года. Военный путь исключался, и руководству пострадавших в результате этого акта компаний “Роял Датч — Шелл” и “Стандард Ойл оф Нью-Джерси” оставалось лишь официально заявить о незаконном отъеме правительством Мексики их собственности и призвать мировое сообщество бойкотировать мексиканскую нефть. Влияние указанных компаний было весьма велико, поэтому вскоре мексиканцы оказались в крайне сложной ситуации. Они владели скважинами и промысловым оборудованием, но не располагали ни танкерами для вывоза нефти, ни позициями на рынке нефтепродуктов. В Вашингтоне уже были готовы торжествовать по поводу того, что им удалось поставить на колени строптивую страну, однако внезапно в ситуацию вмешался совершенно новый фактор. На сцену вышли немцы. В Мехико прибыли представители Имперского совета по импорту нефти Карл Рековски и Дитрих Кламрот, довольно быстро договорившиеся о бартерных поставках в обмен на строительство электростанций в Икетапатанго и Пальмито. Одновременно в мексиканской столице появился и их конкурент — американец Уильям Родес Дэвис. Он предложил вывозить из страны закупаемую им же нефть на своих танкерах в Гамбург, где его фирма владела нефтеперерабатывающим концерном “Евроком”. Вся закупленная по этому каналу нефть предназначалась для кригсмарине. Сделка была столь удачной, что из Берлина пришло распоряжение об отзыве Рековски и Кламрота, а “Евроком” получил эксклюзивное право на закупки мексиканской нефти. Экономическая блокада Мексики, на успех которой так рассчитывали в Вашингтоне, провалилась. В Берлине подготовили предложения по расширению торгового сотрудничества, однако ратификация соответствующего соглашения сорвалась из-за нападения рейха на Польшу.
С началом боевых действий в Атлантике сложившаяся система поставок расстроилась. Британские корабли стали перехватывать танкеры Дэвиса, и нефть пришлось возить не на Восток, а на Запад — через Тихий океан во Владивосток, где ее сливали в цистерны и по Транссибирской магистрали транспортировали транзитом через территорию СССР. Однако и этот более длинный маршрут просуществовал недолго. Часть танкеров выгружалась в Японии, что нарушало нефтяное эмбарго на поставки энергоносителей в эту страну, и после энергичного протеста из Вашингтона 20 декабря 1940 года посол рейха в Мехико Рюдт фон Колленберг известил Берлин о пресечении Владивостокского маршрута. После краха одного из своих самых удачных проектов Дэвис прожил недолго и в июне 1941 года при странных обстоятельствах умер от сердечного приступа. Впоследствии бывшие руководители Британской миссии по координации безопасности (БСК) туманно намекали на свою причастность к этой смерти, но конкретики, как всегда не представили. Поскольку в рассматриваемый период террористические акты в интересах государства считались скорее доблестью, нежели преступлением, следует полагать, что британские разведчики недвусмысленно не заявили об этом не из скромности, а ввиду отсутствия доказательств своих достижений в этой области.
Явное приближение войны заметно улучшило взаимоотношения между Вашингтоном и Мехико, хотя предпосылки к этому возникли еще раньше, когда посол США Дж. Дэниелс воспротивился предлагавшемуся силовому решению нефтяного конфликта. В результате пятилетних переговоров было все же найдены пути к некоему хрупкому взаимодействию, завершившемуся подписанием 19 ноября 1941 года двустороннего соглашения. К этому времени в Мексике уже появились первые американские секретные агенты, сотрудники СИС ФБР, количество которых никогда не превышало 5—10 человек. Главным результатом их работы стало установление численности проживающих в стране граждан рейха, в том числе членов НСДАП. По подсчетам американцев, таковых было соответственно 5,5 тысяч и 215, но германские источники исчисляли количество членов партии в 310. Более никаких оперативных достижений в Мексике в рассматриваемый период американцы не добились.