Политическая карта послевоенной Европы имела не слишком много общего со своей довоенной предшественницей. Подобных изменений Старый Свет не претерпевал со времен перекроившего границы в 1815 году Венского конгресса, но даже тогда они были куда скромнее. Однако с огромным трудом установленный мир не принес континенту долгожданного спокойствия, ибо почти все европейские государства предъявляли друг к другу территориальные или иные претензии и пытались разрешить их различными методами, в том числе средствами разведки. В 1920-е годы такой подход был особенно характерен для Польши, Эстонии, Латвии, Финляндии, Румынии и, конечно, Советского Союза. Оперативная обстановка в перечисленных странах отличалась двумя специфическими особенностями. Первая из них заключалась в наличии огромного числа эмигрантов, активно использовавшихся буквально всеми разведывательными органами. Эти люди расширили вербовочную базу практически до необозримости, поскольку почти все поголовно были закалены страшной многолетней войной, обитали на новом месте без прав на жительство и устойчивых источников существования и были готовы ввязаться в любую авантюру, ибо терять им было уже нечего. Кроме того, в Европу в полном составе перебрались все разведывательные и контрразведывательные органы белых армий и правительств, которые насчитывали десятки офицеров и имели на связи тысячи действовавших агентов, но задыхались без финансовых средств и государственной поддержки. С другой же стороны, эмиграцию пронизывала завербованная в ходе гражданской войны агентура советских спецслужб, в последующем, хотя и далеко не сразу, значительно облегчившая внедрение нелегалов в европейские страны. Еще одной особенностью региона являлось наличие многочисленных и разнообразных национальных меньшинств, на которые опирались разведывательные службы. В особенности это было характерно для Польши, Австрии, Румынии, Венгрии, Италии, Югославии, Чехословакии, Франции, Греции и некоторых других государств. Вербовка агентуры в этой среде, иногда “под чужим флагом”, значительно упрощалась и таила меньше неприятных сюрпризов, хотя следовало учитывать, что все подобные группы находились в зоне повышенного внимания контрразведывательных служб и политических полиций государств пребывания.
1. ВЕЙМАРСКАЯ РЕСПУБЛИКА
Наиболее драматично и кроваво события развивались в Германии, растоптанной и униженной державами-победительницами, но отнюдь не умиротворенной, и поэтому потенциально опасной. После ноябрьского перемирия 1918 года страна погрузилась в хаос, в котором крах экономики был еще далеко не самым страшным явлением. Некогда вполне стабильное общество раскололось на непримиримые, часто экстремистские группировки крайне правых и крайне левых. Они создали собственные военизированные организации, ряды которых пополняли привыкшие к пороху и крови озлобленные фронтовики, не отыскавшие места в мирной жизни и полностью дестабилизировавшие внутриполитическую ситуацию. В 1919 году государственную власть попытались захватить левые силы, однако боевики добровольческого корпуса “Фрейкор” потопили их восстание в крови. Правые стремительно консолидировались, по стране множились тайные суды “Феме”, приговаривавшие людей к смерти по усмотрению подпольных обществ, но полиция не могла, а часто и не желала пресечь начавшийся террор. Не прекращались попытки военных взять политическую жизнь общества под свой контроль, чему упорно противостояли молодые демократические институты возникшей на руинах Германской империи Веймарской республики.
Обстановка в стране в значительной степени зависела от позиции иностранных держав. Наибольшую активность проявляла Франция, за сто лет пережившая четыре нашествия немцев и не желавшая подвергнуться следующему. На мирных переговорах возглавлявшаяся Жоржем Клемансо делегация была полна решимости взвалить на своего исторического соперника и врага максимум ограничений и репараций, чтобы навсегда лишить его шанса на восстановление. Франции было недостаточно просто ослабить Германию, она преследовала цель расчленить ее и создать буферное прирейнское государство. В 1919 году эту концепцию вполне откровенно озвучил маршал Фош: “Франция не может довольствоваться разоружением Германии, безразлично, будет ли это разоружение произведено добровольно или нет… Военная безопасность, построенная на такой зыбкой основе, была бы иллюзией. Для Франции и для Бельгии существует только одна гарантия против германского нападения — постоянное обладание переправами через Рейн. Линию Рейна можно удерживать сравнительно небольшими силами, если Рейнская провинция будет освобождена от пруссаков… Если случится война, то победит та сторона, которая раньше завладеет переправами через Рейн”[32]. Парижская мирная конференция не удовлетворила это стремление французов, но их разведка отнюдь не сочла вопрос исчерпанным. Наоборот, задача раскола Германии стала для нее приоритетной, и основные усилия 2-го бюро генерального штаба и Службы разведки сосредоточились именно на раздувании сепаратистских настроений в Баварии и районе Рейна. Отсутствие средств к существованию у значительной части населения полуразрушенной и ограбленной страны предопределяло легкость вербовок ее граждан на материальной основе, благодаря чему французская разведка приобрела множество новых источников.
Позиция Великобритании была несколько иной. Ее не устраивала перспектива чрезмерного усиления Франции и исчезновение определенного баланса сил в Европе, а лежавшие тяжким бременем на экономике Германии непомерные репарации препятствовали открытию ее рынка для сбыта английских товаров. Британский премьер Болдуин недвусмысленно заявил: “Для Англии как деловой нации ясно, что если от Германии потребовать чрезмерных платежей, то от этого больше всего пострадают сама Англия и ее союзники”[33]. Берлин пытался играть на этом, однако его тайная дипломатия приносила незначительные плоды. Лондон не желал открыто становиться на дороге у французов, и когда немецкий министр иностранных дел Вальтер Ратенау обратился к Британии с просьбой об облегчении условий репараций, то получил отказ. Германия пугала союзников угрозой революции из-за развала экономики ввиду неподъемных репарационных платежей и отказалась согласиться с установленной для нее суммой в 226 миллиардов золотых марок. Ответом на это в 1921 году стала оккупация Дуйсбурга и Дюссельдорфа, затем страна лишилась части Верхней Силезии, отданной послушной Польше. Франция развернула успешную работу по дестабилизации постоянно меняющихся правительств и расколу Германии на части. В 1923 году ее армия оккупировала Рур, и Германия мгновенно утратила 88 % производимого угля, 48 % железа и 70 % чугуна, рухнул курс немецкой марки, но, как возмездие, за ним зашатался французский франк и вся европейская валютная система. К концу 1918 года доллар США равнялся примерно 4 маркам, а на пике инфляции 15 ноября 1923 года он стоил уже 4,2 триллиона марок[34]. Правительство Веймарской республики вынуждено было с такой быстротой выпускать банкноты, что не хватало времени на печатание их с обеих сторон. Иногда казначейство просто штамповало добавочные нули на существовавших купюрах и выпускало их в обращение уже по новому номиналу. Финансовая катастрофа повлекла за собой взрыв националистических настроений, развитие военизированных организаций фашистского типа и рост влияния рейхсвера.
У руководства британской разведки сохранялась ложная убежденность в неактуальности ведения агентурных операций по Веймарской республике. Она располагала несколькими агентами в Берлине и Гамбурге, а также полностью сориентированной на германское направление сетью в Голландии, однако низкая квалификация агентов не позволяла СИС должным образом оценивать обстановку. Недостаток внимания усугубляли финансовые и кадровые проблемы разведки в целом. Еще до резкого уменьшения ассигнований на секретные службы Лондон выделял на оперативную работу по Веймарской республике 30 тысяч фунтов в год, поэтому из соображений экономии в Европу одновременно направлялись не более трех штатных сотрудников из общего числа в тридцать человек. Они вяло вербовали источников среди местного населения для освещения текущих событий, но далее этого СИС не шла. Информация не подразделялась на военную, экономическую и политическую, информационноаналитической службы не существовало вообще, поэтому и вся внешняя разведка, и ее оценки носили поверхностный характер. Это привело к тому, что набиравшее силы нацистское движение ускользнуло от внимания Лондона, и внезапное усиление Национал-социалистической рабочей партии Германии (НСДАП) оказалось для СИС и Форин офис совершенно неожиданным и неприятным сюрпризом, к которому никто не был готов.
Советские спецслужбы действовали в Германии принципиально иначе. Большевики рассматривали Веймарскую республику как наиболее перспективную страну для продолжения революции в мировом масштабе, а немцы, в свою очередь, пытались использовать Советскую Россию для облегчения бремени Версальского мира. По этим причинам оба государства вскоре установили друг с другом совершенно особые взаимоотношения. При подавлении восстания спартаковцев в 1919 году немецкая полиция захватила и арестовала члена Политбюро ЦК РКП (б) К. Б. Радека, но очень быстро из убогой камеры в берлинской тюрьме Моабит он был пересажен в другую, вполне комфортабельную, которую использовал как рабочий кабинет и даже принимал там посетителей из внешнего мира. С этого момента отсчитывается военное сотрудничество обоих государств в тайный обход решений Парижской мирной конференции. Первоначально Москва и Берлин рассматривали лишь возможность совместных действий на случай конфликта одной из сторон с Польшей, являвшейся опорой Версальской системы на Востоке, однако уже в начале 1921 года в министерстве рейхсвера была создана специальная группа для взаимодействия с РККА. В марте того же года начались переговоры о производстве на территории РСФСР запрещенной для Германии военной техники, all февраля следующего года руководство рейхсвера и Красная Армии подписали временное соглашение о сотрудничестве.
Вообще же в области российско-германских отношений наглядно проявилось свойство любой революции вовлекать в свою орбиту всех так или иначе к ней причастных, причем с совершенно непредсказуемым, но обязательно фатальным результатом. Первоначально немецкий генеральный штаб финансировал революционные партии в России для ее ослабления и вывода из войны. Это ему вполне удалось, однако революция немедленно перебросилась на саму Германскую империю и быстро разрушила ее. Теперь уже РСФСР, а потом и СССР попытались использовать немцев для развития мирового революционного процесса, но в итоге этих попыток возникла и укрепилась гитлеровская Германия. Во Второй мировой войне она была разбита и разделена надвое, однако последующее объединение ее половин стало одним из толчков к распаду Советского Союза. Остановился ли маятник процесса?
Начало 1920-х годов характеризовалось весьма тесными отношениями всех ветвей советских спецслужб с Коминтерном и национальными коммунистическими партиями, и хотя после ряда тяжелых провалов от подобной практики вскоре отказались, на первом этапе она принесла определенные плоды. В этом отношении следует отметить активные совместные усилия германской компартии и советской разведки по противодействию усилиям Франции расколоть страну. РСФСР/СССР преследовал цель подготовить целостную Германию к социалистической революции, для чего сразу после начала оккупации Рура нелегально отправил туда оперативную группу Разведупра. К этому моменту подпольные структуры ГКП уже начали линейное размежевание, и каждая из них отвечала за свое направление деятельности:
— С-группы — общая разведка;
— М-группы — агентурное проникновение в вооруженные силы и ведение подрывной деятельности в армии и на флоте;
— П-группы — аналогичная работа в органах полиции;
— ББ-группы — организация сети рабочих корреспондентов на предприятиях и ведение экономической разведки;
— Н-группы — обеспечение связи, выделение курьеров, изготовление паспортов и других документов;
— Т-группы — ударные отряды боевиков для проведения диверсий и актов террора.
Вместе эти подразделения составляли партийную секретную службу, в обиходе именовавшуюся “немецкой ЧК”. Ее возглавлял Ганс Киппенбергер, позднее избранный депутатом рейхстага, в котором он возглавил комитет по военным делам. Естественно, столь удачную позицию нельзя было подвергать риску компрометации, поэтому Киппенбергеру пришлось передать свои функции по руководству секретной службой ГКП Фрицу Бурде (“Эдгар”, “доктор Шварц”).
В 1923 году в Берлин прибыл В. Г. Раков (“Феликс Вольф”), в течение предыдущего года под именем Владимира Инкова работавший начальником отдела полпредства РСФСР в Вене. В действительности он являлся первым резидентом Разведупра в германской столице и, помимо этого, выполнял функции по руководству партийной разведкой ГКП. После отъезда Ракова на нелегальную работу в Соединенные Штаты Америки его пост последовательно переходил к Р. М. Кирхенштейну (“Макс”), А. Я. Пессу, X. И. Салныню, А. М. Витолину и Я. Я. Аболтыню (К. М. Басов, “Рихард”).
Нелегалы Разведупра уделяли особое внимание подготовке Т-групп, однако, если не считать нескольких террористических актов в отношении французских офицеров, ударные отряды так и не приступили к действиям против оккупационных войск. Одной из основных задач партийной разведки являлось вскрытие и уничтожение нелегальной резидентуры 2-го бюро, но ни немцы, ни работавшие в том же направлении советские агенты не смогли обнаружить эту точку, скрывавшуюся под вывеской “Центра французской связи”.
1923 год в Германии оказался богатым событиями и ознаменовался не только оккупацией Рура французскими войсками, но и двумя неудавшимися попытками захвата государственной власти, с небольшим интервалом предпринятыми коммунистами и нацистами. Они преследовали одну и ту же цель, однако в остальном принципиально отличались друг от друга. Национал-социалистическая рабочая партия Германии (НСДАП) не имела внешней опоры и весьма плохо подготовила свое выступление, но все же начала его. Коммунистическая партая Германии, наоборот, располагала активной поддержкой со стороны Советского Союза и Коминтерна и тщательно спланировала все детали предстоящих действий, однако в последний момент отказалась от проведения восстания. Результат обеих попыток был одинаков — провал.
Первыми начали действовать коммунисты, еще летом 1923 года запланировавшие вооруженным путем установить советскую власть на всей территории Германии. Для этого они располагали 125 тысячами бойцов и 5 тысячами командиров, сведенных в 900 “красных сотен”. СССР ассигновал на германскую революцию 400 тысяч долларов и осуществлял поддержку ГКП силами Отдела международной связи Исполкома Коминтерна (ОМС ИККИ), внешней и военной разведывательных служб. Политбюро ЦК РКП (б) специально для этой цели 21 августа 1923 года создало Комиссию по международному положению, в которую вошли Зиновьев, Троцкий, Сталин, Радек и Чичерин, а позднее еще и Каменев, Дзержинский, Пятаков и Сокольников. С сентября в Германии находился Уншлихт, занятый формированием “красных сотен” (известных также как “сотни Уншлихта”) и секретной службы; там же неоднократно появлялись Берзин, Трилиссер и другие высокопоставленные руководители разведки. Конкретная дата восстания, которое должно было начаться с провокационных стычек с полицией, была назначена на 9 ноября. В преддверии этого в Германию выехала нелегальная делегация РКП (б) в составе Пятакова, Радека, Шмидта и Крестинского, двое последних отправились туда вместо планировавшихся ранее Куйбышева и Рудзутака. Радек выполнял функции политаческого руководителя, нарком труда Шмидт занимался созданием немецких советов, а член ЦК РКП (б) Пятаков отвечал за обеспечение координации и связи. Главным военным советником германских красных частей являлся П. А. Скоблевский, всего же в страну прибыло несколько сотен советских специалистов и советников, большинство из которых были военными и разведчиками.
Следует помнить, что СССР совершал все это в дружественном государстве, с которым у него имелись дипломатические отношения, торговый договор и соглашение о военном сотрудничестве. Более того, в 1923 году Германия являлась практически единственным “окном” в дипломатической изоляции Советского Союза, и все же подготовка к экспорту революции шла полным ходом, хотя Политбюро и испытывало определенные сомнения в ее осуществимости. В Москве дважды откладывали начало восстания, но, наконец, окончательное решение было принято. Все ожидали победных реляций Радека, однако в назначенный срок не произошло ничего. Убедившись в иллюзорности своих планов, эмиссары Коминтерна и руководители германской компартии проявили здравый смысл и остановили восстание. К несчастью, в Гамбург курьер с приказом об отмене выступления прибыл слишком поздно. Дисциплинированные немцы начали действовать точно в срок, но при отсутствии поддержки извне понесли большие потери и смогли продержаться против рейхсвера и полиции только три дня.
Ряд исследователей утверждает, что для советской разведки провал октябрьского восстания имел неожиданные и, как ни странно, благоприятные последствия. По их мнению, политический отдел берлинской полиции 1А якобы остался в непоколебимом убеждении, что все это явилось делом рук исключительно ГКП и Коминтерна, и что СССР как дружественная держава никогда не отважился бы на столь вопиющую акцию. Как следствие, все внимание полиции было поглощено коммунистами. Немцы не занимались серьезной разработкой советских спецслужб, поскольку полагали, что те просто используют территорию Германии в качестве плацдарма для работы по другим регионам, против чего никаких возражений не возникало. После этого ИНО и Разведупр приступили к работе уже без оглядки на скорую победу революции, а ориентировались на приспособление к условиям, как тогда считалось, “временной стабилизации капитализма”, хотя некоторых разведчиков все же перевели в более спокойную Австрию. В действительности все обстояло несколько иначе. Полиция Веймарской республики отнюдь не страдала близорукостью или наивностью и уже осенью 1923 года выявила если и не все детали событий, но их основную канву. Сравнительно малая известность этого факта объясняется простым стремлением германского руководства не афишировать перед всем миром свою осведомленность относительно подлинных организаторов беспорядков. Позднее Берлин получил ряд дополнительных доказательств участия Москвы в ноябрьском восстании, прежде всего от порвавшей с партией одной из руководительниц ГКП Рут Фишер. Некоторое время спустя был арестован и фактический командир “немецкой Красной Гвардии” Скоблевский. Весной 1925 года в Лейпциге над ним намечался суд, в преддверии которого ОГПУ арестовало двух переводчиков и одного дипломата из посольства Германии в Москве по обвинению в подготовке покушения на жизнь Сталина и Троцкого. Это позволило сторонам обменяться “пленными” и постепенно свести скрытый конфликт к минимуму. К августу 1925 года отношения СССР и Веймарской республики практически нормализовались, хотя никогда в дальнейшем они уже не были столь хороши, как до ноября 1923 года.
Несмотря на перечисленные инциденты, в продолжение всего периода времени между двумя мировыми войнами Германия являлась действительно надежной базой для развертывания операций советских разведывательных служб в Европе. Берлин оказался именно тем местом, в котором агенты ИНО впервые проникли в посольство Великобритании, а агенты Разведупра — в посольства Японии и США. На протяжении нескольких лет советская военная разведка получала информацию от двух дочерей начальника отдела сухопутных войск рейхсвера генерал-полковника Курта фон Хаммерштейн-Экворда, которых редактор коммунистической газеты “Рота фане” Вернер Хирш убедил в важности их работы для победы революции. Молодые женщины тайно фотографировали документы, с которыми работал дома отец, а также записывали содержание его разговоров с посетителями. В числе прочего, по этому каналу Разведупр довольно стабильно получал добытые разведкой рейхсвера сведения о вооруженных силах европейских государств. Также на Запад были ориентированы действовавшие в Берлине “Германо-советская торговая компания” (“Дерутра”), “Германосоветская нефтяная компания” (“Дероп”) и “Гарантийный и кредитный банк для Востока” (“Гаркребо”). Естественно, речь идет не об их уставных задачах, а о прикрытии разведывательных операций.
Важнейшую роль играло размещение в Германии наиболее эффективных подпольных мастерских по изготовлению документов для Коминтерна и спецслужб СССР, известных также как “пасс-апарат”, или “пасс-централь”. Формально этот аппарат считался нелегальной структурой ГКП и был создан в течение 1919–1920 годов, в 1921 году подвергся разгрому, однако вскоре был восстановлен и реорганизован. Вопреки названию, его продукцией являлись не только паспорта, но и все сопутствующие человеку в обыденной жизни документы, легализующие его образование, работу, воинскую службу, социальное страхование, уплату налогов и иные вехи жизненного пути. Паспортная линия являлась жизненно необходимым инструментом для внедрения нелегалов и обслуживалась разветвленной сетью источников. Специалисты этого профиля, или, на сленге разведки, “сапожники” при изготовлении документов использовали информацию о чернилах, которыми вносились записи в различные периоды времени, о распространенных в той или иной местности именах, о дефектах печатей, об особых требованиях полиции к регистрации граждан и многих других аналогичных деталях. Ежегодно в период с 1927 по 1933 годы в мастерских “пасс-аппарата” изготавливались по 400 комплектов разного рода документов. В одной из них в 1932 году хранились различные шрифты, включая уже вышедшие из употребления, но еще имеющиеся в действующих бумагах, общей массой в 1,7 тонны. Документы заверялись подлинными и поддельными печатями различных государств от Турции и Болгарии до Голландии и США. Вспомогательные мастерские Коминтерна и разведывательных служб СССР располагались в Дании, Швеции, Швейцарии, Норвегии, Голландии, Бельгии, Саарской области, Австрии, Чехословакии и Данциге. Общее количество специалистов, вовлеченных на постоянной основе в деятельность этой подпольной полиграфической индустрии, достигало 170 человек. В ноябре 1932 года полиция разгромила располагавшуюся на берлинской Кайзер-аллее одну из мастерских “пасс-аппарата”. Опубликованный в газете “Берлинер тагеблатт” отчет о результатах этой акции гласил: “В мастерской было обнаружено 2000 штампов, 600 бланков паспортов, 35 почти заполненных паспортов, 807 фотографий для паспорта, 710 штампов для подтверждения уплаты пошлины, 300 официальных бланков, 73 формы расписок, 57 штампов об уплате налогов, 165 свидетельств, 700 полицейских документов, 30 трудовых книжек и 650 бланков различных фирм”[35].
“Пасс-аппарат” бесперебойно работал до 1932 года, но после нарастания угрозы прихода к власти нацистов его основные мастерские были переведены в находившуюся под управлением Лиги Наций Саарскую область. 1933 год принес новые проблемы и поставил перед “сапожниками” задачу срочного изготовления идентификационных документов на 600 переходивших на нелегальное положение членов ГКП. К этому времени “пасс-аппарат” располагал примерно 5 тысячами паспортов, в числе которых были 1000 германских, 75 шведских, 300 датских, 75 норвежских, 400 голландских, 100 бельгийских, 300 люксембургских, 400 саарских, 200 подлинных и 700 фальшивых швейцарских, 300 австрийских, 600 чехословацких, 100 данцигских и около 500 германских паспортных форм[36]. После вхождения Саарской области в состав рейха существовавшая система фабрикации документов была разрушена, а ее остатки, переведенные в Москву и Париж, никогда более не достигали столь впечатляющих масштабов.
Среди задач советской разведки в Германии работа по эмиграции занимала достаточно скромное место. Это объясняется тем, что, хотя в стране обосновались свыше 600 тысяч эмигрантов из России, они образовали там намного меньше активно действующих контрреволюционных организаций, чем, например, во Франции. Тем не менее, в мае 1921 года в Баварии на так называемом Рейхенгальском съезде был избран Высший монархический совет (ВМС) во главе с бывшим депутатом Государственной думы Н. Б. Марковым-вторым. Это была чисто политическая организация, которая лишь собиралась, но не сумела подмять под себя “Объединенную русскую армию” и таким образом обзавестись вооруженной силой. Совет активно искал контакты с единомышленниками в России, и после перехвата отправленного из Эстонии в Берлин письма князя Ширинского-Шихматова на него наткнулось ОГПУ. В результате этого возникло описанное далее знаменитое агентурное дело “Трест”. В Германии появилась также и организация экстремистски настроенных молодых офицеров-эмигрантов “Братство Белого Креста” (ББК), в которую сумел внедриться советский разведчик Н. Н. Кротко (“Кейт”). Однако эмигрантские организации в Германии интересовали ОГПУ и Разведупр во вторую очередь, поскольку они не пользовались поддержкой правительства страны пребывания и поэтому не представляли собой серьезной силы.
Резидентура советской разведки в Германии вначале работала исключительно с “легальных” позиций и была объединенной, основанной в самом начале 1922 года совместно ИНО и Региструпром. Ее возглавил военный разведчик А. К. Сташевский (Гиршфельд, Верховский), вследствие предательства одного из агентов почти сразу же расконспирированный и отозванный в Москву. В феврале того же года его сменил сотрудник ИНО Б. Б. Бортновский, пробывший в Берлине два года. Уже в 1923 году чекисты и военные разделились и создали параллельные сети, неофициально обозначавшиеся “Клара” и “Грета”. Бортновский остался резидентом внешней разведки, а на посту резидента Разведупра его сменил А. В. Логинов (Бустрем).
Б. Б. Бортновский
Удобное географическое положение немецкой столицы и уникальный характер взаимоотношений Германии с СССР привели к тому, что резидентуры обеих советских разведывательных служб вскоре приобрели ведущее значение и стали региональными, или главными. Берлинская точка военной разведки под руководством Н. В. Степанова называлась “Заграничным представительством Региструпра”, а в обиходе именовалась “Берлинским руководящим центром” или “Отделом военной разведки в Берлине”. Она руководила работой почти на всем европейском континенте, и резиденты Разведупра в Париже, Праге, Вене, Риме и некоторое время в Варшаве подчинялись Москве не напрямую, а через своего берлинского коллегу, являвшегося их непосредственным начальником. Приблизительно такой же статус имел “Отдел контрразведки в Берлине” ОГПУ, как именовалась размещавшаяся там “легальная” резидентура ИНО. К ее компетенции относились контрразведка, политическая разведка, разработка эмигрантских организаций и контрразведывательных органов противника. В 1924 году эта громоздкая и слишком самостоятельная структура была разукрупнена и потеряла исключительный статус, став просто группой крупных резидентур. К концу 1920-х годов обе советские разведывательные службы создали в Германии прочные оперативные позиции и широкую сеть агентуры, а также обзавелись добавочными “легальными” и нелегальными точками. 1924 год принес усиление работы по линии политической разведки (по терминологии того времени — дипломатическая разведка), с 1925 года приобретались источники по Италии.
Веймарская республика сохраняла высокий научный и технический потенциал, весьма интересовавший Советский Союз. ОГПУ с 1925 года выделило научно-техническую разведку (НТР) в самостоятельное направление и сориентировало ее в первую очередь на работу по Франции, Великобритании, Германии и США. В берлинской резидентуре добыванием немецких промышленных и экономических секретов руководил известный в будущем А. М. Орлов. Позже работу по линии НТР возглавил Г. Б. Овакимян, впоследствии прославившийся операциями по “атомному шпионажу”. Работа пошла столь успешно, что “Союз германских промышленников” вынужден был создать специальное общественное Бюро по борьбе с промышленным шпионажем. По его оценке, вероятно, весьма заниженной, к 1930 году ежегодный ущерб от этого вида деятельности иностранных спецслужб составил 800 тысяч марок. Аналогичное подразделение, но уже государственное, создала и берлинская полиция. История этого вопроса изобилует многочисленными провалами агентов, а о количестве оставшихся нерасшифрованными можно лишь догадываться. В 1926 году 20 сотрудников химического концерна “И. Г. Фарбен” были осуждены на различные сроки тюремного заключения от 3 до 12 месяцев за похищение промышленных секретов и переманивание на работу в СССР технологов и квалифицированных рабочих. Объем их нелегальной работы был столь велик, что ее пришлось выполнять силами двух параллельных групп, возглавлявшихся Альбертом Кнепфле и Георгом Херлоффом. Германская химическая промышленность особенно интересовала СССР, поэтому многие ставшие достоянием общественности случаи шпионажа касались именно этой области. Агентурному проникновению подверглись химические заводы и лаборатории в Биттерфельде, Ройтваме и Эберфельде, а также некоторые другие предприятия отрасли. В 1931 году обстановка в концерне “И. Г. Фарбен” вновь привлекла внимание полиции и контрразведки. Эрик Штеффен и Карл Динстбах были расшифрованы как руководители многочисленной агентурной сети из инженеров и рабочих концерна, большинство из которых были осуждены на состоявшемся в апреле судебном процессе. На этот раз процесс вызвал сильный резонанс и повлек издание президентского декрета “О защите национальной экономики”, ужесточившего наказание за промышленный шпионаж до трех лет тюремного заключения, а в случаях работы на иностранную организацию — до пяти.
Первоначально штат сотрудников резидентур был весьма невелик. Например, в 1928 году личный состав “легальной” резидентуры ИНО насчитывал всего 8 человек, однако она имела 39 источников по Берлину и 7 по Парижу и обеспечила доставку в Центр 4947 информационных сообщений[37]. С приходом в 1929 году на должность резидента Н. Г. Самсонова загранаппарат начал укрупняться, а в 1931 году, когда его сменил Б. Д. Берман, этот процесс особенно ускорился. В декабре 1927 года ИНО организовал нелегальную загранточку, которой руководил первый представитель поколения “великих нелегалов” Бертольд Карлович Ильк (“Беер”, “Хирт”), как и многие его коллеги, еврей, родившийся в Австро-Венгрии. С 1919 года 23-летний коммунист был вовлечен в подпольную партийную деятельность вначале в Австрии, затем в Венгрии и Германии, после чего перешел на разведывательную работу. Его резидентура курировала своего рода треугольник из балканского, балтийского и западного направлений и два года спустя уже снабжала Москву информацией по 15 странам, в том числе по Франции, Польше и Чехословакии. Совершенно независимым направлением являлась паспортная работа, как в собственных интересах, так и для Центра в целом. Берлинская точка имела высокую степень автономности. Достаточно указать, что нелегалы ИНО направлялись в Европу из Москвы лишь с самыми общими инструкциями, а крайне трудоемкие и ответственные обязанности по созданию прикрытия и разработке легенд возлагались на Берлин. Постепенно точка разрасталась и достигла численности в 50 человек, а в Варшаве, Данциге, Бреслау и Риге открылись ее подрезидентуры. Управлять столь громоздкой структурой было крайне сложно, поэтому возникшие в середине 1930 года немалые проблемы в этой области стали причиной выделения польско-прибалтийского направления в самостоятельную резидентуру. Ее возглавил И. Н. Каминский (“Монд”), за “Беером” же осталась работа по Германии, Великобритании и Франции, то есть по-прежнему весьма большой объем работы. Поглощенные сбором информации сотрудники постепенно стали пренебрегать требованиями конспирации, и после ряда произошедших по этой причине провалов в 1933 году основную резидентуру пришлось расформировать.
Н. Г. Самсонов
Б. Д. Берман
Б. К. Ильк
Следует подчеркнуть, что, несмотря на многочисленные успехи, ни в центральных аппаратах ИНО и Разведупра, ни в одной из их резидентур вплоть до начала 1930-х годов не сумели вовремя распознать растущую угрозу нацизма. Разведки всех остальных государств также не преуспели в работе по этому направлению, а между тем Национал-социалистическая рабочая партия Германии стремительно набирала силу и влияние. Когда выпускник “курсов гражданственности” рейхсвера Адольф Гитлер в 1919 году вступил в руководимую Дрекслером Немецкую рабочую партию, она насчитывала всего несколько десятков членов, в августе 1921 года НСДАП имела в своих рядах 68 человек, но уже к ноябрю выросла до 3 тысяч. Нацистские лозунги сумели найти путь к сердцам многих, к ним тянулись самые разнообразные слои населения. Партия обещала возрождение Германии как великой державы, небывалый экономический рост страны в целом и каждого немца в отдельности, денонсацию позорного Версальского мирного договора, вывод оккупационных войск, наведение порядка в городах и селах. Недвусмысленно указывались враги нации и пути борьбы с ними. Как чеканно сформулировал в своих мемуарах А. Шпеер, людей покоряли “демонстрация порядка в годину хаоса, проявление энергии в атмосфере общей безнадежности”[38]. Простые и ясные демагогические лозунги взывали не к разуму, а к инстинктам, ибо интеллектуального анализа просто не выдерживали. Но некий гипноз притягивал к нацистам обездоленных люмпенов и мечтавших о реванше бывших офицеров, изнемогших от нищеты рабочих и тянувшихся к бесконтрольной власти авантюристов, хулиганствующую молодежь и уставших от уличной преступности горожан. Только интеллигенция практически единодушно с презрением отвергала новое движение, однако не на нее делал ставку Гитлер. Вступление в НСДАП героя-летчика Германа Геринга существенно прибавило ей притягательности и усилило контакты с рейхсвером, постепенно нашлись промышленники и финансисты, готовые предоставить денежную помощь. На эти средства уже с 1921 года партия сумела обзавестись ударной силой в виде “штурмовых отрядов” (СА), хотя до 1923 года они действовали только в южной части Германии. С этого же года рейхсвер начал передавать штурмовикам скрытые от Межсоюзнической военной контрольной комиссии секретные склады оружия. Несколько позже якобы для охраны митингов стали создаваться “охранные отряды” (СС), фактически служившие личной гвардией Гитлера и его противовесом чересчур независимым командирам штурмовиков. Для общественности их создание мотивировалось запретом СА в 1923 году и связанной с этим необходимостью образовать службу для защиты партии от террора противников.
Б 1923 году Гитлер совершил известную под названием “пивного путча” первую пробу захвата власти, для начала только в Мюнхене. Он заручился поддержкой популярнейшего в народе генерала Аюдендорфа и 9 ноября попытался свергнуть баварское правительство, но подоспевшая полиция после десятиминутной перестрелки рассеяла ряды бунтовщиков. Некоторые, включая Гитлера, ненадолго лишились свободы, а нацистская партия временно ушла в подполье.
Провал путча сослужил нацистам неплохую службу. Наблюдатели заключили, что они никогда больше не вернутся на политическую сцену, тогда как левые силы в лице коммунистов и социалистов, способные стать реальным противовесом НСДАП, тем временем продолжали раздуваемую СССР и Коминтерном склоку между собой. Мало кто осознал, что будущий основной противник лишь перегруппировывал силы, а к тем, кто понял это, не прислушались.
Политическая обстановка в стране складывалась таким образом, что правительство Веймарской республики уделяло контрразведывательным мероприятиям значительно меньше внимания, чем борьбе с экстремистскими политическими течениями. Вероятно, именно это явилось причиной отсутствия в Германии в 1920-е годы централизованного органа гражданской контрразведки. Столичная политическая полиция располагала для этой цели отделом 1А, в других же городах аналогичные структуры могли быть несколько иными. Например, в Мюнхене политическая полиция значилась как VI отдел. В его составе имелись Служба 1 (антигосударственная деятельность, политические преступления и вопросы, относящиеся к обороне страны) и Служба 2 (контрразведка, пограничная полиция, наблюдение за иностранными военными, дипломатическим аппаратом и контроль за радиосвязью).
Вооруженные силы Веймарской республики вначале являлись исключительно оборонительными, и их секретная служба также носила оборонительный характер. В ее задачи не входили какие-либо наступательные операции, поэтому она ограничивалась защитой собственных государственных и военных секретов от разведывательного проникновения противника. Именно поэтому образованная 1 января 1921 года и подчиненная напрямую министру рейхсвера группа военной контрразведки носила скромное название абвер (“защита”). Некоторое время спустя она была преобразована в отдел, которым вплоть до 1927 года отделом руководил майор, впоследствии полковник Фридрих Гемпп. Штат его центрального аппарата в здании на улице Тирпицуфер вначале состоял из 2–3 старших, 4–7 младших офицеров и некоторого числа вспомогательного гражданского персонала. Позднее он увеличился до полутора десятков человек, но и тогда еще трудно было предугадать, в какого монстра он разрастется пятнадцать лет спустя. При штабах семи разрешенных Версальским договором военных округов в Кенигсберге, Штеттине, Берлине, Дрездене, Штутгарте, Мюнстере и Мюнхене, а также в Бреслау были созданы периферийные подразделения контрразведки, именовавшиеся “абверштелле” (“отделы защиты”), или сокращенно ACT. В каждом из них служили по 2–3 офицера и несколько гражданских служащих. Первое время абвер занимался исключительно контрразведывательными вопросами, а позднее к его обязанностям была неофициально отнесена и разведка, хотя к практическому осуществлению этой задачи немцы приступили далеко не сразу. Версальские ограничения категорически запрещали Германии данный вид деятельности, да и средства на ее ведение отсутствовали. Первые попытки организовать разведку с позиций АСТ-Берлин-Ост, АСТ-Кенигсберг и вновь образованного ACT-Данциг зафиксированы в 1923 году. До этого оперативная работа в вольном городе Данциге проводилась силами германской полиции под руководством ее начальника Фробесса. Следует отметить, что начальником АСТ-Данциг стал весьма известный в будущем германский контрразведчик Оскар Райле, ранее занимавший пост комиссара городской полиции.
Центральный аппарат абвера первоначально состоял из рефератов “Ост” и “Вест”, а в 1925 году произошла его первая серьезная реорганизация, не повлекшая, однако, существенного увеличения штатов и ассигнований на разведку и контрразведку. Теперь армейская секретная служба состояла из трех отделов (Абт):
— Абт-1 — разведка;
— Абт-П — шифры, дешифрование и радиоразведка;
— Абт-Ш — контрразведка в войсках.
Веймарская республика остро ощущала свою уязвимость, в особенности с Востока. Локарнский пакт гарантировал неприкосновенность ее западных границ, но агрессивная Польша и имевшая территориальные претензии к Германии Чехословакия представляли весьма серьезную опасность. В дополнение к официально разрешенным воинским контингентам в Германии существовал финансировавшийся крупными промышленниками так называемый “черный рейхсвер”. Это являлось величайшим государственным секретом и позволяло правительству несколько увереннее чувствовать себя в области внешней безопасности. Аналогичная ситуация наблюдалась и в сфере разведки. Вплоть до 1926–1927 годов основную информацию за рубежом собирали негосударственные гражданские секретные службы, естественно, работавшие по заявкам правительства и военного командования. Абвер являлся для них руководящей и координирующей инстанцией, однако иногда указания поступали в приватные спецслужбы напрямую из министерства рейхсвера или из оперативного отдела его генерального штаба, замаскированного под войсковое управление отдела сухопутных сил. Подобная схема позволяла в случае провала правдоподобно отрицать причастность правительства к операциям частных фирм. Организацию такого рода деятельности значительно облегчал традиционно высокий в Германии социальный статус офицеров разведки. Те из них, кто работал с легальных позиций, а остальные — после выхода в отставку с гордостью помещали на своих визитных карточках аббревиатуру “NO”, означавшую “офицер разведки”. Это позволялось не каждому, а только действующим и бывшим штатным сотрудникам разведывательных органов, получившим высшее военное образование, прошедшим специальную подготовку и совершившим как минимум одну спецкомандировку за рубеж, чаще всего под прикрытием коммерческой деятельности или путешествия. Такие люди пользовались всеобщим уважением, после выхода в отставку им было значительно проще отыскать работу, и поэтому, в отличие, например, от США, попасть в разведку стремились многие. Именно из таких людей и комплектовались кадры негосударственных разведывательных и отчасти контрразведывательных органов Веймарской республики.
Ведущую роль в процессе сбора разведывательной информации играла финансировавшаяся преимущественно концерном Хуго Стиннеса компания “Германская заокеанская служба” (ДУД). Упомянутый промышленник оплачивал не только разведку, но и значительную часть расходов по содержанию “черного рейхсвера”, за что его военнослужащих в Германии часто именовали “солдатами Стиннеса”. Государство частично облегчало ему это бремя путем предоставления самых выгодных заказов, скрытых налоговых льгот и иного рода покровительственных мер, однако не могло полностью покрыть издержки, поскольку и само оно, как уже указывалось, из-за огромных репарационных платежей постоянно балансировало на грани банкротства, а иногда и сваливалось за эту роковую черту. Центральный аппарат ДУД состоял из пяти основных подразделений:
— I отдел (сбор конфиденциальной информации);
— II отдел (“Германская экономическая служба, Гмбх”, создана несколько позднее);
— III отдел (пропаганда германских фильмов);
— IV отдел (“континентальной корреспонденции”, ведение пропаганды в зарубежной прессе и инспирирование нужных публикаций);
— V отдел (Специальная служба “Нунция”, ранее недолго именовавшаяся “Частным информационным бюро по Востоку и Западу”).
Основным органом нелегальной разведки в ДУД была “Нунция”, официальными задачами которой являлись взаимная поддержка участников компании путем сбора информации об экономической жизни и посредничество в экономических контактах с заграницей. Фактически же Специальная служба, в которой работало множество бывших офицеров разведки Второго рейха, в первую очередь предназначалась для ведения оперативной работы против Польши и Чехословакии. Кроме того, ее сотрудники совершали поездки по Европе и за ее пределы, в ходе которых восстанавливали утраченные контакты со своей прежней агентурой. Внешней разведкой в интересах правительства и рейхсвера занимались и другие негосударственные компании, но лишь “Нунция”, основанная по инициативе командующего рейхсвером генерала фон Секта и с согласия канцлера Вирта и президента Эберта, вела ее на постоянной основе. Организацию возглавляли сразу два бывших офицера разведки генерального штаба: майор Герман Лизер и капитан Карл Рау. Специальная служба имела несколько центральных офисов в Берлине (Краузенштрассе, 38/39 и Фридрихштрассе, 206/209), региональный офис в Шарлотенбурге (Кантштрассе, 124 и Кохштрассе, 64), а также 11 периферийных отделений, отвечавших за соответствующие направления:
— 1-е (Берлин-Ост) — СССР, Польша и другие государства Восточной Европы;
— 2-е (Бреслау) — Польша, Чехословакия, Румыния, Юго-Восточная Европа;
— 3-е (Штеттин) — Скандинавия;
— 4-е (Дрезден) — Чехословакия, Австрия, Балканы;
— 5-е (Мюнхен) — Швейцария, Италия, отчасти Чехословакия;
— 6-е (Линдау и Бодензее) — Швейцария, Италия;
— 7-е (Кассель) — Франция, Италия, Бельгия, оккупированная зона Германии;
— 8-е (Гамбург) — Великобритания и неевропейские государства. Работало практически автономно лишь под общим надзором центра;
— 9-е (Кенигсберг) — Польша, Прибалтика, СССР;
— 10-е (Франкфурт-на-Одере) — Польша, Чехословакия;
— 11-е (Штутгарт) — Франция, Великобритания, Нидерланды.
Отделения с 1-го по 8-е были организованы в период 1921–1922 годов, остальные — несколько позже, в 1924–1925 годах.
На первый взгляд, список отделений свидетельствует о мощи “Нунции”, однако такое заключение было бы опрометчивым. Слабое финансирование со стороны государства ставило ее, как и всю ДУД, в полную зависимость от доброй воли предпринимателей, далеко не всегда способных позволить себе роскошь содержать разведывательную службу. Кроме прочих факторов, на рассматриваемый период приходится галопирующая инфляция немецкой марки, поэтому зарубежные операции требовали долларового финансирования, что создавало дополнительные трудности. Бюджет “Нунции” был довольно ограничен. Например, в 1924 году отделение в Бреслау получило на оперативные цели 54 тысячи долларов, из которых 36 тысяч предназначались для использования на польском направлении, 12 тысяч — на чехословацком, а остальные 6 тысяч приходились на все остальные государства[39].
На первом этапе, продолжавшемся по 1923 год, и государственные, и негосударственные разведывательные службы пытались возобновить операции по сбору информации за рубежом и внешней контрразведке, однако из-за весьма ограниченных средств их результаты оказались скромными. Кроме того, даже внутри военного ведомства существовала конкуренция за право заниматься разведкой. С абвером соперничал созданный 25 января 1919 года информационно-аналитический отдел “Иностранные армии” (ФХ) со штатом из 16 офицеров. Он также подчинялся войсковому управлению отдела сухопутных сил министерства рейхсвера, и его руководитель майор фон Раух, вскоре передавший должность майору фон Беттихеру, претендовал на монополию в ведении внешней разведки. Такое соперничество было характерным явлением для германских спецслужб в период Второй мировой войны, но, как видим, его истоки закладывались значительно раньше.
Тем временем ДУД попыталась несколько смягчить финансовые трудности и организовала в своем составе коммерческую компанию под названием “Германская экономическая служба, Гмбх” со статусом отдела фирмы. Ее задачей являлось ведение экономической разведки в интересах как государства, так и предпринимателей и финансовых кругов, которые за соответствующую плату могли заказывать нужные им направления исследований. Кроме того, этом же занимался расположенный в Кенигсберге “Экономический институт России и восточных государств”, только в Польше руководивший примерно 300 агентами. “Нунция” проводила активные операции против этой страны, и вскоре существование нового разведывательного органа перестало быть секретом для Варшавы. Поляки даже отметали, что германская секретная служба стала работать по-новому, применяя британскую схему организации разведки, то есть размещая на территории противника постоянные резидентуры под прикрытием коммерческих фирм. Немцы знали об этом и на протяжении ряда последующих лет несколько раз подбрасывали противнику фальшивые документы о роспуске организации. Ее сета глубоко проникли в Польшу и Чехословакию, однако на Западе использовались крайне осторожно из опасения спровоцировать новые санкции держав-победительниц. Заслуживает внимания факт подготовки немцами не только разведывательных мероприятий, но и диверсионных действий и саботажа. Некоторые отделения “Нунции” занимались почти исключительно подбором важных и уязвимых объектов для диверсий и изучением способов их уничтожения в период войны. Последний факт скрывался особенно тщательно.
“Нунция” работала с нелегальных позиций не только за рубежом, но и в собственной стране, информацией о ней не располагали даже спецподразделения гражданской полиции. В мае 1920 года для обеспечения внутренней и внешней безопасности государства было создано Бюро комиссара по надзору за общественным порядком во главе с бывшим старшим прокурором, а затем начальником жандармерии в Бадене полковником Кунцером. Информация к нему поступала от земельных комиссариатов по охране общественного порядка, а также от соответствующих подразделений центральной и пограничной полиций. Чтобы не зависеть от них, Бюро организовало во всех германских землях собственные информационные посты, наделенные правом ведения оперативной работы. Как всегда, в Пруссии возникла собственная аналогичная структура (III отделение политической полиции под руководством комиссара Отто Дрешера), после чего оба ведомства погрязли в ревности, обоюдных трениях и постоянном соперничестве. К концу 1920 года агенты Бюро в Берлине и Шарлотенбурге обратили внимание на загадочные офисы, явно представлявшие собой штаб-квартиры каких-то засекреченных структур. Все попытки проникнуть в них не увенчались успехом из-за строгого пропускного режима, а выходившие из них люди профессионально выявляли наружное наблюдение и избавлялись от него. Вначале полицейские решили, что обнаружили крупные резидентуры иностранной разведки, и доложили об этом по инстанции. Но даже комиссар по надзору за общественным порядком оказался бессилен получить какое-нибудь объяснение по поводу непонятных объектов. Все его официальные запросы переадресовывались в военное ведомство, где и пропадали, и в конце концов министр внутренних дел приказал Кунцеру убрать наблюдение и никогда более не интересоваться этим вопросом. Полицейские натолкнулись на структуры Специальной службы “Нунция”, в отличие от остальных подразделений ДУД, строго законспирированные. Реакция правительственных органов была естественной, поскольку до 1926–1927 годов Германия получала большую часть разведывательной информации о зарубежных государствах именно по этой линии. И лишь с укреплением абвера, после ухода с поста его руководителя полковника Гемппа, военные наполовину официально приняли на себя запрещенные функции. Специальная служба “Нунция” была окончательно распущена лишь на рубеже 1929 и 1930 годов, после чего ее офицеры и агенты перешли в абвер, а занимавшиеся внутренними вопросами — в министерство внутренних дел.
Контрразведывательную работу в Веймарской республике также вели отнюдь не только государственные органы. В стране открылось огромное количество частных детективных бюро, часть из которых выполняла исключительно правительственные заказы. Более того, их возможности использовались и во внешней разведке. Во главе таких структур, как правило, стояли бывшие офицеры разведки и контрразведки, а также опытные полицейские, часто сотрудничавшие с абвером и Специальной службой “Нунция” на регулярной основе. Крупнейшей из них являлась созданная в Мюнхене в 1925 году “Германская имперская детективная организация”, постепенно открывшая 46 отделений в 13 странах Европы. Они располагались в Алленштайне, Амстердаме, Антверпене, Базеле, Берлине, Бреслау, Брно, Бромберге, Брюсселе, Будапеште, Будейовицах, Варшаве, Вене, Венеции, Гамбурге, Ганновере, Генуе, Граце, Гронингене, Данциге, Дижоне, Дрездене, Загребе, Кельне, Кенигсберге, Киле, Копенгагене, Кошице, Кракове, Лионе, Метце, Милане, Мюнхене, Нюрнберге, Париже, Позене, Ростоке, Рюгенвальде, Сегеде, Триесте, Франкфурте-на-Майне, Франкфурте-на-Одере, Хемнице, Цюрихе, Штеттине и Штутгарте. Аналогичный характер имел “Картель исследовательских бюро Бюргеля, по заданию правительства отслеживавший коммунистическую деятельность в Германии и за ее пределами. Он имел 300 отделений, часть из которых использовалась в интересах внешней разведки. Например, отделение “Картеля” в Данциге собирало экономическую информацию по СССР, Польше, Финляндии, вольному городу Данцигу и Прибалтийским государствам. Частное разведывательное бюро “Ван Бенке” в Кенигсберге специализировалось на сборе информации о спецслужбах Польши и других государств, то есть вело классическую наступательную контрразведку. Руководитель политической полиции Второго рейха в период Первой мировой войны фон Тресков создал в Берлине разведывательное бюро под собственным именем. Фирма “Фон Тресков” занималась исключительно наружным наблюдением за персоналом иностранных дипломатических представительств в Берлине и Кельне, а также следила за сепаратистами в долине Рейна. Ведущим экспертом в этом бюро являлся бывший руководитель германской военной разведки Вальтер Николаи, одновременно работавший советником в абвере. Но описанное положение было временным и не могло продолжаться вечно. Рост бюджетных ассигнований на обеспечение безопасности с 225 тысяч марок в 1922 году до 700 тысяч марок в 1925 году постепенно делал излишними негосударственные полицейские органы и укреплял официальные структуры [40].
Аналогичная тенденция наблюдалась и в военной разведке. Абвер постепенно развивался и укреплялся. С 1927 по 1929 год им руководил майор, впоследствии полковник Гюнтер Швантес, с 1929 по 1932 год — подполковник Фердинанд фон Бредов, позднее дослужившийся до генерал-майора. 1 марта 1929 года абвер вместе с политическим и юридическим отделами и отделом кадров был переподчинен Управлению министерства рейхсвера, которым руководил генерал фон Шлейхер. Отдел разведки штаба ВМС протестовал против распространения деятельности абвера на все вооруженные силы, и к 1927 году это разногласие сильно обострилось. Год спустя морскую разведку влили в состав военной, оставив в распоряжении ВМС отдел оперативной разведки, но командующий флотом адмирал Редер не успокаивался и утверждал, что специфические интересы моряков в ведении разведывательной и особенно контрразведывательной работы совершенно не учитываются. Тогда в 1932 году военный министр принял мудрое решение и успокоил страсти, назначив на должность начальника секретной службы морского офицера, капитана 1-го ранга Конрада Патцига. До активного развертывания операций немецкой разведке оставалось всего несколько лет.
Оперативная разведка и информационная работа проводились видами вооруженных сил самостоятельно. Германия не имела права содержать военную авиацию, однако уже 1 марта 1920 года под кодовым названием “Группа ТЗ” возникло разведывательное отделение “Иностранные военно-воздушные силы” с секциями “Восток” и “Запад”. С 1 апреля 1927 года оно приобрело статус отдела и условный номер VI, руководил им барон Хильмер фон Бюлов. Морская разведка испытывала в Веймарской республике сложные времена. Распущенная в соответствии с условиями Версальского мира, она начала восстанавливаться уже в 1919 году, однако в течение некоторого времени весь ее штат состоял из одного начальника, капитан-лейтенанта Брауне. Первоначально на службу в это подразделение зачислялись исключительно гражданские лица, поскольку разрешенная для Германии численность военно-морских сил была столь незначительной, что едва позволяла укомплектовать экипажами оставшиеся корабли флота. В конце 1919 года после ухода Брауне на другой участок службы разведку возглавил также гражданский чиновник, имевший в подчинении всего двух человек. Лишь в октябре 1929 года ее руководителем вновь стал офицер, однако такая мера предназначалась лишь для экономии на заработной плате. В 1919 году флот негласно начал возвращать на службу своих криптографов, однако основная часть их работы заключалась в разработке собственных шифров и кодов. Созданный в октябре 1934 года Отдел морской разведки (2-й отдел главного штаба кригсмарине) поглотил ранее самостоятельные отделы разведывательных оценок и радиоразведки, а также подразделение ФМ. Разведку германского флота неофициально именовали АШ, поскольку ее внутренняя структура состояла из трех компонентов:
— АЗа — отделение разведывательной связи;
— АЗб — отделение радиоразведки;
— группа ФМ — “Иностранные военно-морские силы”.
До 1935 года численность морской разведки Германии не превышала 20 человек, а ее центральный аппарат из Берлина переместился в Киль. 2-й отдел главного морского штаба кригсмарине по декабрь 1939 года возглавлял капитан 1-го ранга Теодор Арпе.
Важность разведывательной работы прекрасно понимали и в министерстве иностранных дел. Поскольку вести агентурно-оперативную работу дипломатам не подобало, в МИД в 1919 году решили возродить криптоаналитическую службу, тоже запрещенную условиями Версальского мира. Ее первым руководителем стал бывший армейский дешифровальщик Курт Зельхов, возглавивший так называемый “Реферат I Ц”. Эта структура включала в себя и криптографов, и криптоаналитиков, и успешно координировала свою работу с коллегами из других министерств. Тогда же и военные в тайне от Межсоюзнической военной контрольной комиссии занялись возрождением криптоаналитической работы, открыв соответствующее подразделение под прикрытием “Добровольческого бюро оценок”. Все перечисленные структуры были довольно слабы и вместо координации усилий предпочитали конкурировать между собой. Тем не менее, их сферы деятельности все же несколько разнились. Военные больше внимания уделяли перехвату и его анализу, а дипломаты сосредоточились на дешифровальной работе.
В этой области в 1919 году произошел весьма постыдный для германской контрразведки случай, возможный лишь в обстановке полного развала системы управления военным ведомством. В марте в штаб располагавшейся в Бреслау службы радиоперехвата и дешифрования Южной добровольческой армии явился человек в мундире капитана, представившийся доктором Виникером. Он заявил, что послан из Берлина для прохождения службы в радиоразведке, и был без проверки зачислен в ее штат. “Доктор Виникер” активно участвовал в работе ориентированного против Польши подразделения, часто телефонировал в столицу и на выходные обязательно уезжал из Бреслау. Его деятельность не вызывала никаких подозрений до августа, когда из кабинета начальника службы связи Южной армии исчезла совершенно секретная карта с указанием всех линий коммуникаций. Вместе с ней пропал и “Виникер”, оказавшийся польским агентом-нелегалом. Эта дерзкая операция позволила полякам накопить массу систематической информации о методах работы германской радиоразведки и дешифровальной службы, понять собственные слабости и, в конечном счете, заложить фундамент национальной криптографии.
По мере комплектования рейхсвера немцы распускали свои добровольческие формирования, и в 1920 году “Добровольческое бюро оценок” было преобразовано в Шифровальное бюро главного командования, несколько лет пребывавшее в составе абвера, а потом переданное в состав войск связи. 31 декабря 1921 года главное командование рейхсвера издало циркуляр, гласивший: “В целях совершенствования и дальнейшего развития криптографии и использования результатов службы перехвата следует обучать офицеров, пригодных для этого направления секретной службы. Такие офицеры должны обладать хорошим знанием радиотехники и математики, а также географии, и некоторым знанием иностранных языков (английского, французского либо восточных языков)”[41].
С 1920 по 1925 годы армейские радиоразведчики преимущественно занимались перехватом и сбором информации из открытых источников, а дешифровальную работу в основном проводили по перехваченным радиограммам обеих сторон в советско-польской войне. Эта работа оказалась весьма успешной и прекрасно послужила цели совершенствования искусства криптоаналитиков, несмотря на то, что изучаемые шифры не были особо изощренными. С 1923 года перехваты радиообмена иностранных армий стали приобретать все более широкий характер, особенно в ходе проводившихся ими маневров и учений. К 1926 году стационарные посты радиоперехвата существовали уже в Кенигсберге, Франкфурте-на-Одере, Бреслау, Мюнхене, Штутгарте и Мюнстере, а еще через два года немцы осмелели настолько, что под видом почтовых и радиовещательных станций организовали их вблизи французской границы, в демилитаризованной Рейнской области. Все европейские государства в зависимости от организационной и технической сложности ведения против них радиоразведки разделялись на три категории. В первую из них входили Франция, Австрия, Бельгия и Голландия, принимавшие крайне примитивные меры радиомаскировки и использовавшие шифры слабой стойкости. Вторая категория включала Великобританию, Чехословакию и Югославию, которые обращали большее внимание на безопасность своих линий связи. К третьей категории относились исключительно сложные для ведения радиоразведки Польша и Советский Союз. Постепенно уровень работы криптоаналитиков возрастал, и увеличившийся объем перехваченной закрытой переписки начал уверенно дешифровываться. В частности, к концу 1920-х годов Германия располагала добытой по этому каналу практически исчерпывающей информацией по военно-воздушным силам Польши, включая организацию, структуру и тактические установки, номера каждого самолета и их двигателей, фамилии и характеристики пилотов и всех основных офицеров, параметры оборудования связи. Но однажды все это закончилось. Разведчики II отдела польского генштаба завербовали скромного почтового служащего, в обязанности которого входила сортировка писем и бандеролей, направляемых в Берлин из Бреслау и Франкфурта-на-Одере, что позволяло ему вскрывать интересующие их пакеты. Как ни странно, материалы радиоразведки направлялись в столицу не специальными курьерами, а по обычным каналам, и это дало возможность полякам находиться в курсе достижений немцев в перехвате. Они сменили свои шифры и всю организацию связи, а польский агент был совершенно случайно разоблачен и в ходе преследования утонул в одном из берлинских каналов.
Германия постепенно укрепляла свои позиции, в апреле 1926 года страну приняли в Лигу Наций, и она уже не просила, а требовала снижения репарационных платежей и досрочной эвакуации иностранных войск из Рейнской области. В обществе ширились требования пересмотра восточных границ под лозунгом: “Что было немецким, то должно снова стать немецким”. 12 декабря 1926 года страны-победительницы договорились о снятии со страны военного контроля, и за три финансовых года ее военный бюджет вырос почти вдвое. Страна укреплялась, причем на вполне демократических основаниях, поскольку не создавала очаг военной напряженности, а лишь старалась вернуть себе достойное место в Европе и мире. С 1926 года действовал советско-германский договор о дружбе и нейтралитете, несмотря на который, СССР постоянно тайно вбивал клин между социалистами и коммунистами. В Советском Союзе изобрели термин “социал-фашизм”, а социалистическую партию Германии объявили главной угрозой трудящимся. По правде говоря, левые силы, вероятно, соперничали бы между собой и без подталкивания извне, однако затеянная по указанию Москвы война с социалистами все же объективно способствовала приходу к власти НСДАП. Германию до основания потряс кризис 1929–1930 годов, который нацисты использовали для последнего рывка к власти, тогда как правительство Веймарской республики изо всех сил пыталось сдержать их натиск. С 1923 по 1932 год против членов НСДАП было возбуждено свыше сорока тысяч уголовных дел, по которым суммарные приговоры судов составили четырнадцать тысяч лет тюремного заключения и полтора миллиона марок штрафов. 13 апреля 1932 года полиция провела обыск помещений НСДАП с изъятием документов, за которым последовал запрет СА и СС, но это были уже последние потуги власти удержать положение. На рубеже десятилетий военизированные организации нацистов весьма разрослись и представляли собой серьезную силу. В 1929 году численность отрядов СА достигла сотен тысяч бойцов и неуклонно росла. СС также усиливались, хотя и далеко отставали от штурмовых отрядов, в декабре 1930 года они имели в своем составе 2127 человек[42]. Но уличные хулиганы и горлопаны из СА не шли ни в какое сравнение с элитным эсэсовским формированием, в составе которого в 1931 году появилась собственные органы безопасности.
Как ни странно, этот процесс не привлек внимание заинтересованных иностранных государств. Усилия их разведывательных органов обращались в основном на немецкие государственные институты, а немногие агентурные проникновения в нацистскую партию и ее организации не удостаивались внимания руководства спецслужб. Например, в приоритетных задачах советской внешней разведки, поставленных перед ней в 1930 году Политбюро ЦК ВКП(б), не было ни слова ни о нацистской угрозе, ни даже о необходимости изучения внутриполитического положения Германии. ИНО ориентировали на вскрытие интервенционистских планов в отношении СССР, планов по его финансово-экономической блокаде, секретных военно-политических соглашений и договоров, а также на ведение научно-технической разведки.
Берлинская резидентура ИНО все же располагала близким к нацистской партии источником, которым являлся барон Курт фон Поссанер (А/270), 16 ноября 1931 года предложивший свои услуги по продаже информации об обстановке в НСДАП. Этот бывший сотрудник секретной службы СА был австрийцем по происхождению и гражданству и приходился племянником руководителю хеймвера князю Штарембергу. Разошедшись во взглядах с Гитлером, в 1930 году он подал на него судебный иск, не приведший к какому-либо результату, если не считать увольнения со службы в штурмовых отрядах. Среди множества нажитых фон Поссанером врагов имелись фигурировали влиятельные личности как Геринг, Геббельс и Рем, поэтому уже после установления его связи с советской разведкой барон получил предложение тихо и незаметно покинуть Германию. В обмен ему было обещано, что НСДАП не станет преследовать его. Упорный фон Поссанер отказался от этого предположения, не в последнюю очередь по настоянию резидента ИНО Б. Д. Бермана, и в знак внешнего примирения был полуофициально возвращен на службу в СА. А/270 дал советской внешней разведке множество наводок на вербовки и мог бы оказаться в дальнейшем весьма полезным, но перспективное сотрудничество продлилось недолго. В марте 1933 года, после прихода нацистов к власти, фон Поссанер попал под арест по категории “нежелательных иностранцев”. Через полторы недели он вышел на свободу, однако очень скоро исчез, а через некоторое время его тело было обнаружено со следами смертельных огнестрельных и колотых ранений. Советская разведка лишилась практически единственного источника, хотя бы отдаленно приблизившегося к руководящим кругам НСДАП.
Барон Курт фон Поссанер
Президент Германии Пауль фон Гинденбург с вновь назначенным канцлером Адольфом Гитлером
Буквально в последние месяцы существования Веймарской республики иностранные разведывательные службы и дипломатические ведомства все же разглядели зловещий характер грядущих перемен, но было поздно. Нацисты уже обладали широкой поддержкой в народе, финансовой подпиткой деловых кругов, многотысячными вооруженными формированиями и собственной секретной службой, пользовались симпатиями многих влиятельных чинов государственного аппарата и рейхсвера, тогда как их противники были разобщены и дестабилизированы. Для завоевания власти более не требовалось ничего.
Президент фон Гинденбург передал функции канцлера правительства фон Папену, а следующим актом этой одной из величайших драм нашего века стало назначение рейхсканцлером Адольфа Гитлера. В Германию пришел нацизм.
2. ФРАНЦИЯ
Франция являлась наиболее могущественной державой континента от Ла-Манша до Урала и абсолютно доминировала в послевоенной Европе. По господствовавшему в Париже мнению, для сохранения такого положения требовалось всего лишь воспрепятствовать возрождению разгромленной в 1918 году Германии. Изнуренный гражданской войной Советский Союз из-за внутренней слабости не составлял серьезной конкуренции Франции, а иных противовесов ей тем более не усматривалось. Эта концепция объясняет все маневры государства, естественными соперниками которого, в том числе и в разведывательной области, являлись Германия и СССР. Однако, как известно, на протяжении 1920-х годов немцы практически были лишены возможности проводить тайные операции, зато СССР и Коминтерн почти сразу же атаковали одновременно и Третью республику, и расположенные во Франции эмигрантские организации.
Сравнительно лояльное к большевистской России правительство Аристида Бриана продержалось у власти до января 1922 года, когда после неудачного отчета премьер-министра перед Палатой депутатов о ходе Каннской конференции Национальный блок выразил кабинету недоверие и распустил его. К власти вернулся энергичный и агрессивный Раймон Пуанкаре, ранее заслуживший прозвище “Пуанкаре-война”. Немедленно сработал эффект падающих костяшек домино, и смена правительства во Франции повлекла за собой аналогичные последствия почти по всей Европе. Были отправлены в отставку польский, итальянский, австрийский, греческий кабинеты, едва усидел на своем месте даже почти харизматический Ллойд Джордж. Новый французский премьер сразу же перешел к решительным действиям. Он предложил Москве признать довоенные долги русского правительства и выплатить компенсацию владельцам национализированных предприятий и ценностей, на что получил категорический отказ. В ответном заявлении Наркоминдел Чичерин парировал: “Во всей Восточной Европе международные отношения не могут как следует наладиться и не может наступить прочный мир в результате враждебной деятельности французской дипломатии против Советской республики”[43]. И это было чистой правдой, поскольку Париж вмешивался практически в любой вопрос, совершенно не обращая внимания на общепринятые политические и даже этические нормы. Однако период острой конфронтации продолжался недолго, в 1924 году кабинет вновь сменился и к власти пришли руководимые Эдуардом Эррио социалисты. Уже через несколько месяцев, 28 октября 1924 года было обнародовано официальное заявление: “Правительство республики, верное дружбе, соединяющей русский и французский народы, начиная с настоящего дня признает де юре правительство СССР как правительство территорий бывшей Российской империи, где его власть признана населением, и как преемника в этих территориях предшествующих российских правительств. Оно готово поэтому завязать регулярные дипломатические сношения с правительством Союза путем взаимного обмена послами”[44]. Такой благоприятный для СССР оборот событий позволил в 1925 году открыть под прикрытием советского полпредства в Париже “легальные” резидентуры ИНО ОГПУ и Разведупра РККА, немедленно развернувшие в стране пребывания тайные операции.
В обоих разведорганах французское направление являлось приоритетным по нескольким причинам. Прежде всего, Франция считалась главным после Великобритании противником Советского Союза (а после 1929 года — главным без всяких оговорок). Во-вторых, обширные контакты французских военных и разведчиков в Польше и Румынии позволяли эффективно использовать эти страны в качестве плацдарма для агентурного проникновения в пограничные с СССР государства. В-третьих, сухопутная армия и военно-воздушные силы Франции были вполне современными, а военная промышленность — высоко технологичной; они представляли собой привлекательный и перспективный объект для военно-технической и научно-технической разведки. Наконец, Франция являлась местом расположения многочисленных эмигрантских организаций и поэтому чрезвычайно интересовала ИНО и КРО ОГПУ. Как уже указывалось, с 1922 года французское направление входило в сферу ответственности берлинских центров внешней и военной разведки.
Разведупр работал во Франции весьма активно и пользовался созданной там сетью Коминтерна и его секции — основанной в 1920 году французской коммунистической партии (ФКП). Военных разведчиков интересовали во Франции в основном военно-технические вопросы, а установлению дислокации частей, их тактике и боевой подготовке уделялось значительно меньшее внимание. Первым резидентом в Париже (1921–1922) стал Я. М. Рудник, известный также под фамилиями Лебедев, Степанов, Рэгг и Шаварош. В его активе значится вербовка члена Руководящего комитета ФКП и высокопоставленного функционера профсоюза рабочих автомобильной и авиационной промышленности Жозефа Томмазо, причем этот контакт сохранялся в тайне от партии вплоть до 1924 года. На первом этапе существования ФКП ее руководство игнорировало рекомендации Коминтерна и ставило национальные интересы выше идеологических и классовых. Поэтому в 1924 году ИККИ начал программу полномасштабной “большевизации” французской компартии, для чего вначале добился принятия в ней принципа демократического централизма, а затем организовал замену функционеров выходцами из среды рабочего класса и таким способом создал контролируемое и революционное руководящее ядро. Именно после этого в ФКП была негласно организована секция связи с Коминтерном и СССР, существенно увеличившая разведывательную ценность партии для Разведупра, и советские контакты были наконец рассекречены в пределах ЦК. Пользуясь своими связями на самолетостроительных заводах, Томмазо наладил неплохую информационную сеть, вскоре, однако, попавшую в поле зрения противника. В отличие от своих коллег с Востока, французские коммунисты совершенно не обладали опытом подпольной борьбы и поэтому регулярно оказывались несложной добычей для местных органов безопасности. В декабре 1921 года контрразведка 2-го бюро генштаба по разведывательным каналам получила из Швейцарии сведения об активном внедрении советской агентуры на французские промышленные предприятия и об уже действующих на многих заводах агентах СССР. Военные передали их в гражданскую контрразведку, но в ней истинную роль Томмазо сумели установить лишь в 1923 году благодаря сигналу одного из рабочих, сам же агент успел ускользнуть от ареста и бежал в Москву. Коммунисты также спровоцировали в 1923 году беспорядки в нескольких полках французской армии, включая расквартированные в Германии оккупационные войска. Потерявшие терпение контрразведчики провели обыск в помещении штаб-квартиры ФКП, где обнаружили относившиеся к вооруженным силам страны секретные документы. В 1922 году Рудника на должности резидента Разведупра сменил С. П. Урицкий, пробывший на этом посту до 1924 года.
Бегство Томмазо отнюдь не разрушило систему советской разведки во Франции. Более того, 29 сентября 1927 года директор Главной сыскной полиции “Сюртэ женераль” признал, что агенты СССР сумели проникнуть в артиллерийский арсенал, центр по изучению танков, техническую секцию артиллерии, комиссию по пороху, авиационные части и на некоторые военные заводы. Коминтерн и Разведупр вместо бежавшего Томмазо установили связь с секретарем профсоюза кораблестроителей и металлургов Жаном Креме, негласно отвечавшим в компартии за контакты с советскими спецслужбами. Руководил им переведенный из Польши первый автономный нелегальный резидент Разведупра во Франции С. Л. Узданский (Еленский, Абрам Бернштейн). Креме точно так же использовал свои контакты на заводах, тоже попал под подозрение и тоже успел скрыться, однако французские контрразведчики учли уроки дела Томмазо. Вместо ареста они предпочли повести с советской разведкой оперативную игру, в ходе которой на протяжении нескольких месяцев подбрасывали ей дезинформацию. 19 апреля 1927 года карьеру Узданского прервал арест в момент получения от агента секретных материалов. Это стало одним из прокатившихся по миру в 1927 году громких провалов советской разведки, причем весьма крупным, поскольку вместе с Уздан-ским были арестованы около сотни членов его сети. Креме успел бежать в Москву вместе со своей женой и помощницей Луизой Кларак, а в середине 1930-х годов уехал из СССР в Китай, дальновидно предпочтя укрыться от начавшихся в Москве репрессий. Дальнейшие сведения о его судьбе расходятся. Согласно одной версии, Креме утонул в Макао, но существует и другое, достаточно обоснованное предположение, согласно которому перед войной он все же вернулся во Францию, жил там под псевдонимом, в период оккупации участвовал в движении Сопротивления и мирно скончался в 1973 году. В отличие от него, Узданский попал в тюрьму, однако всего на трехлетний срок, поскольку в 1920-х годах европейские законы, как правило, предусматривали значительно менее суровые наказания за шпионаж, чем в следующем десятилетии. Следует отметить, что в обоих описанных случаях резиденты грубейшим образом нарушили существовавший запрет прямого выхода на местные компартии для работы против страны пребывания, результат чего не замедлил сказаться.
Одной из ярких участниц сети Разведупра являлась известная авантюристка баронесса Лидия Сталь, урожденная Чкалова (по другим данным, Чекалова). К сотрудничеству с советской разведкой ее привлек В. Г. Кривицкий (С. Г. Гинзбург), после чего с 1924 года Сталь под псевдонимом “Ольга” начала работать в сети Креме. После провала 1927 года она ускользнула от внимания “Сюртэ женераль” и скрылась в США, однако из-за угрозы уголовного преследования за подделку долларовых купюр вскоре вынуждена была бежать и оттуда. Поскольку Сталь не значилась в картотеке французской контрразведки как опасный элемент, она без проблем возвратилась в Париж и открыла там на своей вилле элитный дом свиданий, использовавшийся также и для съема информации с его посетителей. Нелегальная деятельность как нельзя лучше соответствовала авантюристическому характеру женщины, но работать только на одну секретную службу ей оказалось недостаточно, и в 1930 году она установила связь с абвером. В конце 1933 года французская контрразведка раскрыла сеть Сталь, находившейся на связи с арестованными 19 декабря резидентом Разведупра Вениамином Берковичем и его женой. “Ольга” тоже была арестована в числе многих других агентов и приговорена к десятилетнему тюремному заключению, однако пробыла в камере лишь до 1940 года, когда вошедшие в Париж немцы освободили ее. В дальнейшем стареющая, но все еще обворожительная шпионка объездила с заданиями абвера Румынию, Польшу и Норвегию, а в 1945 году ускользнула от ареста и укрылась в Аргентине, где ее следы затерялись.
Лидия Сталь с адвокатами
После провала Узданского руководство оставшимися и по-прежнему многочисленными советскими агентами принял на себя П. В. Стучевский (Поль Мюррей, Буассона). С достойным лучшего применения упорством он проигнорировал категорические запреты Центра и грустный опыт своего предшественника, а поэтому был обречен повторить его финал. Ссвязь с ФКП Стучевский поддерживал через изобретателя сети “рабочих корреспондентов” Исая Бира (“Фантомас”). “Рабкоры” писали для печатных органов Коминтерна и коммунистической газеты “Юманите” безобидные заметки о положении рабочих, однако видимая глазу сторона их деятельности являлась лишь вершиной айсберга. Непосредственно ведал корреспондентами Клод Лиожье (“Филипп”), а общее руководство секретными операциями было возложено в партии на знаменитого Жака Дюкло. И вновь некоторые из рабочих в 1931 году проявили проницательность и обратили внимание полиции на подозрительный характер вопросников “рабкоров”, зачастую содержавших и далеко не невинные пункты, касавшиеся технологических и военных секретов государства. Теперь уже Стучевский попал в тюрьму за шпионаж на те же стандартные три года, после чего никто из советских военных разведчиков даже близко не подходил к функционерам ФКП, оставив эти контакты Коминтерну.
В 1920-е годы французы вели явно неравную борьбу с советским проникновением в их страну. Противодействием иностранной агентуре занимались не более 100 сотрудников, наиболее известными из которых были Луи Дюклу из Главной сыскной полиции “Сюртэ женераль” и капитан Эжен Жоссе из военной контрразведки. Первый из них возглавлял работу по сети Томмазо, а второй руководил советским сектором и всей дезинформационной работой. Несмотря на ограниченные ресурсы, в рассматриваемый период французы сумели выявить около сотни советских агентов, восемь из которых были приговорены к тюремному заключению. Все это получило огласку в прессе и весьма повредило репутации ФКП в глазах народа, а также значительно испортило облик Советского Союза, помешав достижению запланированных пропагандистских успехов.
ОГПУ решало во Франции совершенно иные задачи, главными из которых являлись разработка и раскол эмигрантских организаций, а с 1922 года и ведение экономической разведки. Работа по контрреволюционным союзам имела более высокий приоритет, поскольку их разведывательная, диверсионная и террористическая деятельность создавала прямую угрозу для СССР. Наиболее эффективной формой борьбы с ними стали многочисленные оперативные игры, самой знаменитой из которых был многократно описанный “Трест”.
Строго говоря, эта игра начиналась не во Франции, да и вообще ее нельзя отнести территориально к какой-либо отдельной стране. В ноябре 1922 года ГПУ перехватило письмо переводчика бюро паспортного контроля английской миссии в Ревеле Юрия Артамонова к одному из руководителей Высшего монархического совета (ВМС) князю Ширинскому-Шихматову. В нем отправитель настоятельно рекомендовал адресату служившего в Наркомате путей сообщения А. А. Якушева в качестве надежного человека, на которого можно опереться в подпольной работе.
А. А. Якушев
Естественно, после возвращения из зарубежной командировки Якушев пробыл на свободе крайне недолго. Однако руководство контрразведки решило не идти по примитивному пути наказания или профилактики арестованного, тем более, что при этом неизбежно компрометировался факт перехвата переписки ВМС. Было решено попытаться использовать возникшую ситуацию для проведения наступательной операции.
Эта начальная часть истории неоднократно вызывала у исследователей серьезные сомнения. Некоторые из них полагают, что Якушев дал согласие работать на ОГПУ вовсе не в результате ареста и долгих убеждений, а задолго до появления письма Артамонова. Никаких доказательств подобного чисто умозрительного предположения не существует. Более того, оно абсолютно неверно, хотя бы по причине того, что в рассматриваемый период ОГПУ еще не было создано. Впрочем, для оценки дальнейшего хода событий этот факт, строго говоря, не имеет никакого значения. В любом случае Дзержинский и начальник Контрразведывательного отдела ГПУ А. X. Артузов приняли решение создать легендированную подпольную “Монархическую организацию Центральной России” (МОЦР). После этого в том же ноябре 1922 года Якушев под видом руководителя МОЦР связался в Берлине с лидерами Высшего монархического совета, а год спустя — и с представителями “Объединенной русской армии”, позднее переформированной в “Российский общевоинский союз” (РОВС). В дальнейшем ему приходилось встречаться и с П. Н. Врангелем, и с великим князем Николаем Николаевичем, причем ОГПУ сумело использовать эти контакты для раскола монархического движения и добиться постепенной компрометации, а затем и отстранения Врангеля от дел. Фактическим руководителем РОВС стал генерал А. П. Кутепов, что сыграло в его судьбе роковую роль.
Сидней Рейли
Расстрелянный Рейли в морге
По мере развития оперативной игры ее задачи расширились, было решено добиться выхода на иноразведки, в частности, эстонскую, польскую и финскую, а через них и на британскую СИС. В ходе проведения “Треста” контрразведка заманила в СССР, пожалуй, самого известного из действовавших против Советского Союза английских разведчиков Сиднея Рейли, заочно приговоренного к смертной казни еще в 1918 году. Теперь, семь лет спустя, появилась возможность привести приговор в исполнение. Для сохранения доверия к операции и создания иллюзии безопасного пребывания Рейли в Советском Союзе пришлось инсценировать на границе случайную перестрелку, в которой англичанин якобы погиб при попытке вернуться в Финляндию.
Этот эпизод все же вызвал у части эмиграции некоторые сомнения в отношении МОЦР, и для спасения оперативной игры ОГПУ пришлось проводить целый комплекс специальных мероприятий по укреплению пошатнувшегося доверия к “Тресту”. Главные трудности для продолжения игры стала создавать экстремистски настроенная и очень подозрительная помощница Кутепова М. В. Захарченко (Шульц). Любая спецслужба при наличии сомнений в ком-либо ведет себя стандартно и всегда устраивает проверку, а в данном случае РОВС решил совместить ее с грандиозным террористическим актом. Планировалось отравить газом всех делегатов съезда Советов в Большом театре и одновременно захватить Кремль силами офицерского отряда численностью в 200 человек, которым постепенно надлежало просочиться через границу и лишь в последний момент сконцентрироваться под Москвой. Захарченко ни в малейшей степени не доверяла Якушеву и потому предложила назначить руководителем акции бывшего участника описанной далее операции “Синдикат” А. О. Опперпута (“Э. О. Стауниц”), игравшего роль заместителя главы МОЦР — одну из самых загадочных и противоречивых фигур негласного аппарата ВЧК/ОГПУ. Подлинное имя этого человека до сих пор вызывает у историков разногласия, поскольку он пользовался фамилиями Упелинц (Упелиньш), Касаткин, Селянинов, но наиболее известен как А. О. Опперпут. В одном из исследований этого вопроса отмечается: “Наш герой носил двойное имя — Александр-Эдуард, и в русском обиходе узаконивалась то первая, то вторая его часть. В семье было и две фамилии: Опперпут и Упелинц, причем до революции он носил вторую, а после революции перешел на первую… Вдобавок в писаниях современников об Опперпуте фамилия его орфографически не унифицирована: подчас в одной и той же статье она предстает то как Опперпут, то как Оперпут, то как Оперпута, не говоря уже о явных искажениях в устах современников (Опертут, Оверпут)”[45].
М. В. Захарченко (Шульц)
с
А. О. Опперпут
Г. Н. Радкович
Естественно, все планы Захарченко стали известны ОГПУ. Контрразведчики с содроганием узнали о волне террора, которую собирались поднять Кутепов и его фанатичная помощница, решившие вначале забросить в СССР группу из 20–30 боевиков для нанесения постоянных беспокоящих ударов, а затем наращивать свои акции. Намерения простирались еще дальше и включали в себя отравление запасов зерна в элеваторах, распространение особо опасных болезнетворных микроорганизмов, потопление в море учебного парусника “Товарищ” и множество других, не менее масштабных акций. В этой ситуации стало ясно, что чрезмерно затянутый “Трест” пора сворачивать, однако решение несколько запоздало, и финальная стадия операции по существу стала для ОГПУ провальной. Находившаяся в СССР Захарченко после случайного ареста за пьяный скандал своего мужа Г. Н. Радковича (в некоторых источниках — Радкевич) решила помочь ему выбраться в Финляндию и сама тоже перебралась туда вместе с Опперпутом, о подлинной роли которого по-прежнему пока не догадывалась. На новом месте этот совершенно неустойчивый и непредсказуемый человек, должный контроль за которым отсутствовал, внезапно решил, что настал удобный момент не только выскользнуть из-под власти ОГПУ и скрыться на Западе, но и неплохо заработать при этом. Он оставил в СССР письмо, в котором извещал госбезопасность о своем уходе из Советского Союза и требовал за неразглашение факта своей работы на контрразведку 125 тысяч рублей единовременно и по тысяче рублей ежемесячно. Не получив денег, в Финляндии Опперпут сразу же заявил представителям 2-го отдела финского генштаба и английской СИС о легендированном характере МОЦР, однако репутация этой организации в глазах западных спецслужб была настолько высока, что ему просто не поверили. Тем не менее, в эмигрантских кругах начали распространяться различные версии, слухи и измышления об этой истории, где Оперпута именовали “советским Азефом” и даже “сверх-Азефом”. Он решил положить конец кривотолкам и в номере рижской эмигрантской газеты “Сегодня” за 17 мая 1927 года опубликовал открытое письмо под сенсационным заголовком: “Агент ГПУ Опперпут-Стауниц приступает к разоблачениям”. В нем перебежчик заявил о своей прошлой работе на советскую контрразведку и раскрыл некоторые детали работы КРО ОГПУ, хотя до определенного времени умалчивал о подлинном содержании МОЦР. Письмо умалчивало о заманивании в СССР Рейли, хотя не скрывало этого в отношении Савинкова и Тютюнника.
Заявление было настолько невероятным, что первоначально мало кто отнесся к нему серьезно. Однако вскоре результаты рассмотрения ряда провалов вышли за пределы узких кругов РОВС и стали достоянием общественности. К расследованию случившегося подключились и другие видные деятели эмиграции, а также десятки, если не сотни лиц меньшего масштаба. Получили хождение версии как о фальшивости “прозрения” Опперпута и о продолжении его сотрудничества с ОГПУ, так и о том, что все изложенное представляет собой плод его больной фантазии. Эта история резко обострила конфликт между А. П. Кутеповым и великим князем Николаем Николаевичем; не остался в стороне даже сосредоточившийся на чисто военных вопросах Врангель. Позднее руководство РОВС решило продолжить практику засылки в СССР террористических групп, одной из которых стала тройка Захарченко, Опперпут и Ю. Петерс (Н. Н. Вознесенский). Исследователи расходятся во мнениях относительно причин, заставивших перебежчика рискнуть совершить смертельно опасный для него рейд, и объясняют их то его авантюристическим характером, то безысходностью, то продолжением оперативной игры ОГПУ. Как бы то ни было, боевики прибыли в Москву и 3 июня предприняли неудачную попытку взрыва здания по улице Малая Лубянка 3/6, в котором размещалось общежитие чекистов. После ее провала все трое решили уходить обратно через кордон, но на границе в Смоленской области были задержаны и погибли в перестрелке, избавив ОГПУ от сложного, обременительного и дорогостоящего зарубежного поиска предателя для сведения счетов. В этот же день произошли еще три террористических акта, создавшие впечатление хорошо спланированной атаки на СССР: убийство на Варшавском вокзале полпреда П. Л. Войкова, взрыв в центральном партийном клубе Ленинграда и гибель в подстроенной железнодорожной катастрофе под Минском заместителя председателя полпреда ОГПУ по Белорусскому военному округу И. К. Опанского.
Смерть возглавлявшейся Захарченко тройки террористов регулярно подвергалась сомнению. В эмигрантских кругах неоднократно высказывалось мнение, что они были захвачены живыми, и что Опперпут направлен работать на ОГПУ в Китай. Более того, некоторые утверждали даже, что резидент НКВД СССР, действовавший с 1941 по 1945 годы в оккупированном немцами Киеве под видом барона фон Мантейфеля, в действительности являлся Опперпутом[46]. Однако более трезво мыслящие люди скептически отнеслись к подобным гипотезам и не сомневались в гибели, по крайней мере, Петерса и Захарченко. Радкович попытался отомстить за гибель жены и вместе с другим боевиком Д. С. Мономаховым перешел границу СССР для совершения террористических акций. Вечером 6 июля 1928 года, в первую годовщину обнародования официального извещения о попытке теракта на Малой Лубянке и в день вынесения приговора по Шахтинскому делу, они бросили бомбу в бюро пропусков ОГПУ и практически сразу были захвачены, при этом Радкович застрелился, а его напарник предпочел арест. Этим эпизодом закончилась одна из самых известных оперативных игр советской контрразведки с выходом на закордон. В итоге “Треста” Кутепову пришлось перестроить всю систему террористической работы РОВС. Произошедший в 1927 году разрыв отношений между СССР и Великобританией породил у многих эмигрантов иллюзию близкого выступления всей Европы против коммунистического режима и отчасти спровоцировал новую серию терактов.
А. П. Кутепов
Агентурная сеть РОВС рушилась, сам союз раскалывался изнутри, но его фактический руководитель Кутепов при поддержке начальника разведки Драгомирова продолжал террористическую деятельность. Даже нанесенный “Трестом” урон его престижу лишь укрепил решимость генерала продолжать борьбу и усилил иллюзии в отношении ее успешности. В качестве ближайших задач были определены убийство Сталина, взрывы военных заводов, убийства руководителей ОГПУ и одновременное убийство командования всеми военными округами СССР. Естественно, эти грандиозные планы имели мало шансов быть выполненными целиком, однако даже частичный их успех таил в себе вполне реальную угрозу, поэтому главным приоритетом ИНО в континентальной Европе оставалось противодействие активной части эмиграции. Разведка спланировала и осуществила радикальную операцию по похищению Кутепова и доставке его в СССР для последующего допроса и суда. Распространенная версия о причастности к похищению агента ОГПУ генерала Скоблина является ошибочной, в действительности его осуществила “группа Яши” (Я. И. Серебрянский). 26 января 1930 года под видом приглашения в полицию для конфиденциальной встречи главу РОВС выманили из дома, и три человека в форме французских жандармов силой затолкали его в машину. Версии дальнейших событий расходятся. Одни утверждают, что Кутепова вывезли на пароходе в Советский Союз, но всего лишь за сто миль до Новороссийска он умер от сердечного приступа. Это маловероятно, поскольку все возвращавшиеся через Босфор суда со специальными пассажирами и грузами разведки всегда заходили в ближайший советский порт Одессу, а уж такого важного пленника, как глава РОВС, тем более не подвергли бы риску дополнительного перехода через все Черное море с запада на восток. По другим непроверенным данным, после форсированного допроса прямо в Париже Кутепова убили, а тело растворили в ванне с кислотой. Наиболее же правдоподобной представляется третья версия, согласно которой генерал уже в машине почувствовал неладное и попытался оказать сопротивление, в ходе которого умер от сердечного приступа и был закопан во дворе дома одного из агентов ОГПУ в предместье Парижа. Как бы то ни было, больше 48-летнего председателя “Российского общевоинского союза” никто живым не видел. Любопытно, что эта операция в течение долгого времени охранялась не только от общественности, что было вполне естественным, но и от самих сотрудников советской госбезопасности. Даже в секретных и совершенно секретных материалах, в частности, в изданном в 1977 году учебнике ВКШ КГБ при СМ СССР по истории органов государственной безопасности СССР или в сборнике КГБ № 1 за 1971 год (статья “50-летие внешней разведки”) допускались только осторожные намеки на то, что советская разведка “принимала участие в создании условий, которые привели к уходу Кутепова с политической арены”[47]. При этом умалчивалось о том, что председатель РОВС ушел не только из политики, но и из жизни, причем бесследно.
Его преемником стал обладавший меньшим авторитетом и более консервативный генерал Е. К. Миллер, идеология которого постепенно дрейфовала в сторону фашизма, что отпугивало одних и привлекало других. При нем союз продолжал тайные операции, но уже скорее по инерции. Тем не менее, эмиграция продолжала официально оставаться объектом номер один для внешней разведки, поскольку руководство СССР никак не могло избавиться от навязчивого кошмара нового вторжения в страну белых армий. К 1933 году приоритеты изменились. Главным объектом стал теперь прибывший к этому времени из Турции в Париж давний соперник и личный враг Сталина Троцкий. Однако не прекращалась и разработка РОВС, ИНО вербовал все новых агентов, в том числе довольно высокопоставленных. Среди них значились адмирал Крылов, бывший начальник агентурной разведки российского генштаба генерал Монкевиц и бывший председатель Высшего экономического совета в кабинете Керенского, затем министр торговли в правительстве Колчака в Омске Третьяков. Последний являлся агентом ОГПУ с 1929 года и сумел оказать ему особенно важные услуги. На средства ИНО он снял три квартиры в доме на рю де Колизе, 29, где располагалась штаб-квартира РОВС, и с помощью вмонтированных чекистами микрофонов вплоть до 1940 года подслушивал и записывал все мало-мальски важные совещания и переговоры союза. Эта операция стала основой литерного дела “Информация наших дней”, в результате которого было принято решение окончательно уничтожить белую эмиграцию как политическую и боевую силу. Для этого ИНО использовал своего агента, командира сводного корниловского полка генерала Н. В. Скоблина (“Фермер”), с 1933 года возглавлявшего в союзе направление “секретной деятельности в Финляндии”, а затем и всю “иностранную контрразведку”. 22 сентября 1937 года он пригласил Миллера на встречу якобы с германскими разведчиками. Председатель РОВС не исключал возможность ловушки и на всякий случай оставил на столе записку с сообщением об этом приглашении. Его подозрения оказались обоснованными, вместо немцев генерала встретили советские агенты. Они усыпили его хлороформом и в деревянном ящике доставили на грузовике в Гавр на борт судна “Мария Ульянова”, которое срочно прервало выгрузку, ушло из порта с “дипломатическим грузом” и 29 сентября прибыло в Ленинград. Скоблин был объявлен полицией в розыск, но сумел укрыться в Испании, где, по некоторым данным, погиб при бомбардировке Барселоны. Попала во французскую тюрьму и там умерла помогавшая ему жена, знаменитая певица Надежда Плевицкая. Любопытно, что Миллер пережил почти всех инициаторов и организаторов своего похищения от наркома внутренних дел СССР Н. И. Ежова до завербовавшего Скоблина, и Плевицкую, и бывшего офицера П. Г. Ковальского. Генерала довольно долго содержали в тюрьме под именем Петра Васильевича Иванова и расстреляли лишь 11 мая 1939 года. При следующем председателе генерале Шатилове РОВС фактически прекратил свое существование как реальная сила, а внешняя разведка занялась поиском путей обезвреживания Троцкого.
Е. К. Миллер
Франция традиционно уделяла большое внимание развитию секретных служб. Толчком к этому послужило ее сокрушительное поражение в войне с Пруссией 1870–1871 годов, отчасти обусловленное плохой постановкой разведки. Вторая империя Луи Наполеона оказалась в этом отношении совершенно несостоятельной, и после ее краха одним из первых военных мероприятий стало основание 2-го (разведывательного) бюро генерального штаба, в составе которого было учреждено занимавшееся оперативной работой отделение статистики. Следующее по значимости воздействие на реформу системы военной разведки Франции оказало печально знаменитое “дело Дрейфуса”, после чего та приобрела структуру, с которой вошла в Первую мировую войну. Французские спецслужбы в этот период обладали рядом специфических сильных и слабых сторон, существенно отличавших их от большинства иностранных аналогов.
Несомненно, самой удачной областью их деятельности стала радиоразведка, которую осуществляло находившееся в составе военного министерства Бюро шифров. Уже к 1915 году под руководством Франсуа Картье оно превратилось в мощную службу, ведавшую вопросами шифров, дешифрования и радиоперехвата, что доказывает изрядную дальновидность руководства страны. Накануне войны во всем мире лишь Франция и Австро-Венгрия организационно обособили подобные подразделения, остальные же правительства еще не сумели осознать важность такого шага. Однако радиоразведкой и дешифрованием занимались не только военные, но и структуры министерств внутренних и иностранных дел, ожесточенно конкурировавших в этой области друг с другом и с армией. Созданная в 1909 году межминистерская криптографическая комиссия не сумела улучшить координацию их усилий из-за весьма печального явления — политизации секретных служб различных ведомств и вовлечения их в бюрократические сражения в интересах своих министров. Это зачастую порождало и утаивание от конкурентов важных для безопасности государства сведений, и подбор компрометирующих материалов на противников, и примитивный шантаж. Общая угроза перед лицом внешнего врага объединила соперников лишь ненадолго и не полностью. Тем не менее, французская разведка в период Первой мировой войны достигла максимума успехов и влияния, и это время по праву считается ее “золотым веком”. Кроме того, именно французы координировали информационную и оперативную работу всех разведок Антанты и содержали в Париже объединенное Межсоюзническое разведывательное бюро. Однако вскоре после 1918 года спецслужбы Франции быстро пришли в упадок и превратились в обычные бюрократические учреждения, во многом отражавшие упадок самой Третьей республики в целом.
Военная разведка входила в обязанности 2-го бюро генерального штаба, контрразведкой ведало 5-е бюро. Собственные 2-е бюро имели военно-морское министерство и министерство авиации, разведкой занимались также министерство иностранных дел, министерство колоний и многие другие правительственные департаменты. В рамках 2-го бюро действовало оперативное подразделение, именовавшееся Службой разведки (СР), также созданное в 1871 году с учетом опыта франко-прусской войны. В 1899 году после скандального “дела Дрейфуса” ее расформировали, передав часть структур во 2-е бюро, а контрразведку — в “Сюртэ женераль”. Во 2-м бюро после этого была образована секция СР, отвечавшая за внешнюю агентурно-оперативную работу, военную контрразведку, перехват телефонных переговоров и централизацию информации, полученной от других служб. После Первой мировой войны Служба разведки в значительной степени утратила свою роль, ее деятельность ограничивалась контрразведывательными аспектами и сбором разведывательной информации по открытым источникам. Однако такое незавидное положение продлилось недолго. Оставаясь структурным подразделением 2-го бюро генерального штаба, СР постепенно сумела вернуть себе прежние роль и значение, и теперь в ее функции вновь входили сбор информации из различных, в том числе агентурных источников, контрразведка, перехват телефонных переговоров и анализ иностранной периодики. СР была в значительной степени автономной, а ее руководитель имел право прямого доклада начальнику генерального штаба. Центральный аппарат Службы разведки в рассматриваемый период имел следующую внутреннюю структуру:
— Административный сектор;
— Германский сектор;
— Русский сектор;
— Итальянский сектор (Средиземноморье и Ближний Восток);
— Английский сектор (территория Британской империи);
— Сектор оперативной техники;
— Секция “Д” (перехваты и дешифровку);
— Секция военного снаряжения (изучение вооружения иностранных армий и составление справочников по ним);
— Секция централизации разведки, или СЦР (борьба со шпионажем на объектах вооруженных сил, в том числе в контакте с органами гражданской контрразведки).
Зарубежные резидентуры СР располагались в Дортмунде, Эссене, Берлине, Варшаве, Стамбуле, Бухаресте, Брюсселе, Лондоне, Шанхае, Пекине, Тяньцзине и Сингапуре. Руководителям Службы разведки полагался ранг полковника. С 1918 по 1922 год ее возглавлял Бувар, с 1922 по 1928 год Лене, в 1928 году обязанности начальника разведки недолго исполнял Мерсон, после чего его сменил Лоран, находившийся на этом посту до 1932 года. Собранные СР сведения докладывались 2-му бюро генерального штаба, а также в части, их касавшейся, направлялись во 2-е бюро армии, флота и авиации.
Кроме данных Службы разведки, 2-е бюро генштаба извлекало информацию из ежедневных сообщений военных атташе, которыми руководила его секция иностранных армий. Следует отметить весьма высокий уровень профессионализма служивших там офицеров, проходивших серьезное обучение и, как правило, очень ответственно относившихся к своим обязанностям. К сожалению, как и другие аналогичные службы в рассматриваемый период, французская разведка не имела в своем составе информационно-аналитического подразделения, и ее сводки в основном представляли собой набор фактов без серьезного анализа. При их чтении руководство вооруженных сил и государства утопало в деталях, не получая главного — прогнозов. Кроме того, во 2-м бюро отсутствовало подразделение, координировавшее его деятельность с разведкой МИД, что серьезно ухудшало итоговый результат работы обоих ведомств.
Гражданская контрразведка во Франции возлагалась на входившую в систему судебной полиции Главную сыскную полицию (“Сюртэ женераль”). Она являла собой некую комбинацию политической полиции и контрразведки и работала вполне эффективно, особенно ее служба внутренней разведки СТ (“наблюдение за территориями”). Одним из известных достижений этой службы явился арест в декабре 1926 года британского разведчика капитана Вивиана Стрэндерса, у которого был изъят список заданий СИС по сбору информации на французских военных заводах. Разразившийся небольшой политический скандал не смутил шефа контрразведки Луи Дюклу, продолжавшего охотиться на иностранных агентов вне зависимости от их национальной принадлежности.
Кроме СТ, функции по защите государственной безопасности осуществляла Служба политической разведки (СРП), созданная немедленно после окончания Первой мировой войны вместо существовавшего Ведомства по контролю за индокитайскими войсками. Специфика мышления восточного человека требовала особого подхода, а по надежности колониальные части значительно уступали европейским, поэтому оставлять их без присмотра было рискованно. В 1923 году это ведомство распустили, а вместо него в составе министерства колоний создали Службу контроля и помощи проживающим во Франции жителям колоний (КАИ). Она не относилась к оперативным или следственным структурам, официально ее основной задачей являлась оказание помощи проживавшим на территории метрополии жителям колоний, но в действительности КАИ главным образом надзирала за проникновением в их среду левых идей и организаций. В 1926 году в архивах службы имелись досье на 1087 неблагонадежных вьетнамцев, алжирцев и других жителей французских территорий, однако контрразведывательная ценность работы КАИ практически равнялась нулю, поскольку квалифицированным аппаратом для борьбы с иностранным шпионажем она не располагала.
1920-е годы ознаменовались значительными провалами в области безопасности шифров и кодов французской армии и неоднократными компрометациями достижений криптоаналитиков, становившихся известными противоположной стороне. Это не вызывает удивления, поскольку сразу после окончания войны финансирование и штаты шифровальных и дешифровальных подразделений были значительно сокращены, и такое пренебрежительное отношение со стороны государства не могло не обернуться полным развалом работы в соответствующей области. Например, в 1920 году армии полагалось иметь всего 17 военных криптографов, а из-за различных проблем их фактическая численность была еще меньшей и долгое время не превышала 12 человек. Один из наиболее вопиющих случаев произошел в 1922 году в Бейруте, когда ленивый молодой французский лейтенант попросил своего итальянского друга и коллегу помочь ему закодировать секретное сообщение. В 1925 году представитель Франции в Марокко в ходе переговоров с группой испанских офицеров указал им на одного из своих сотрудников и отрекомендовал его как человека, который читает для него их шифровки. Весьма удивившиеся столь непонятной откровенности испанцы немедленно сменили свои коды. Подобные случаи происходили неоднократно и в сложной международной обстановке были весьма некстати.
3. РОДИНА ФАШИЗМА
К юго-востоку от Франции в 1920-е годы развернулись неожиданные и заметно встревожившие Европу события. Возмутителем спокойствия стала Италия, внезапно начавшая активные действия по пересмотру установленных Версальской системой границ. На Парижской мирной конференции страна формально входила в число держав-победительниц, однако всерьез с ней никто не считался. Когда из-за отказа удовлетворить территориальные претензии Рима на город Фиуме (Риеку) итальянская делегация во главе с премьером Витторио Орландо демонстративно покинула конференцию, на это просто не обратили внимания, равно как проигнорировали и ее последующий униженный возврат. После сокрушительного разгрома итальянской армии у Капоретто, в результате которого лишь срочное вмешательство англичан и французов сумело сохранить Италию в числе воюющих участников коалиции, ей откровенно пренебрегали.
Серьезные пограничные споры Рима с Веной и Белградом, на протяжении многих лет служившие источником напряженности в их взаимоотношениях, естественным образом определили главное направление его разведывательной активности. Следующими по важности объектами являлись колонии Италии в Северной Африке и военно-морское соперничество с Францией в бассейне Средиземного моря. Рим всегда уделял серьезное внимание своим спецслужбам и располагал несколькими оперативными структурами, существенно реорганизованными в ходе Первой мировой войны. После реформы 1916 года войсковая разведка была поручена Отделу ситуаций и боевых операций верховного командования, контрразведка — Отделу контрразведки и военной полиции, а функции по сбору информации в тылу и за границей и вся агентурная разведка возлагались на Разведывательную службу верховного командования (бывший отдел “Р”). Она выполняла также обязанности политической, экономической и радиоразведки, для чего располагала подразделением радиоперехвата и дешифрования, а ее инфраструктура состояла из размещенных вдоль границы периферийных бюро. В сентябре 1917 года службу возглавил полковник Одоаро Маркетти, сумевший удержаться на своем посту после военного и разведывательного фиаско у Капоретто исключительно по причине недолгого пребывания на этой должности к моменту начала сражения. Небольшие собственные спецслужбы имелись у министерства внутренних дел, у командования военно-морских сил и даже у президиума совета министров. Подобная раздробленность приводила к отсутствию координации работы, распылению кадров и постоянному соперничеству спецслужб, лишь в небольшой степени смягченным реформой 1916 года.
Весной 1919 года Европу встревожили действия отряда мятежных итальянских военнослужащих под командованием известного поэта Габриэле д’Аннунцио. Он захватил югославский порт Фиуме (Риека), на который итальянцы безуспешно претендовали еще во время Парижской мирной конференции. Очень скоро их заставили убраться оттуда, но экстремистские элементы в стране поняли, что поставленных целей можно и нужно добиваться всеми доступными способами. 23 марта 1919 года левый журналист и редактор газеты “Попполо д’Италиа” Бенито Муссолини провозгласил на митинге образование фашистской партии и заявил, что во внешней политике ее первоочередной целью является захват соседней Албании. Однако планы фашистов, вскоре ставшие государственной программой, простирались много дальше. Как некогда древние римляне, Италия объявила Средиземное море “mare nostrum’ (“нашим морем”), что предусматривало завоевание военно-морского господства в регионе и доминирование во всех прибрежных странах бассейна. Франция смотрела на это свысока и, как многое другое, не принимала всерьез. И, как и во многих аналогичных ситуациях, довольно скоро раскаялась в своей близорукой политике.
Первоначально фашистская партия была весьма слаба и немногочисленна, и, как часто случалось, ее развитию косвенно способствовали коммунисты. К 1921 году в составе Коминтерна была образована итальянская секция — коммунистическая партия Италии (КПИ), оттянувшая от социалистической партии немало приверженцев и ослабившая ее, чем не замедлили воспользоваться фашисты. К этому моменту они располагали всего 7 % парламентских мест, но многие влиятельные лица в правительстве скрыто симпатизировали им и негласно поддерживали, как позднее нацистов в Германии. Это позволило Муссолини обзавестись реальной вооруженной силой в виде сформированных полувоенных отрядов “чернорубашечников”. Год спустя при явном попустительстве официальных властей он совершил так называемый “поход на Рим” и захватил некоторые ключевые точки города, в том числе его телефонные станции. Армия и полиция имели все возможности быстро подавить мятеж, однако король Виктор-Эммануил III малодушно отказался санкционировать применение силы. Вместо этого 29 октября 1922 года по его декрету правительство возглавил Муссолини, после чего спокойствие в регионе исчезло почти на четверть столетия.
Заветной мечтой Муссолини стало возрождение Римской империи, при этом врагом нации номер один он полагал игнорировавшую интересы его страны Версальскую систему. Фашистская партия приступила к воспитанию в миролюбивом итальянском народе воинственного и наступательного духа, а внешняя политика государства приобрела откровенно агрессивный характер. Дилетантский подход дуче к дипломатии заставлял ее совершать немыслимые зигзаги. В 1923 году Муссолини решил возродить наполеоновскую идею континентального блока против Великобритании, однако не встретил поддержки и с 1924 года начал сближение с Москвой, которая была рада любому союзу, тем более с идеологически довольно близким режимом. Но уже после Локарнской конференции ориентация итальянской дипломатии развернулась на 180 градусов, и основным курсом было признано сближение с Лондоном против Парижа. В 1925 году Муссолини встретился с Чемберленом, провел с ним переговоры, осмелел и попытался захватить Абиссинию (Эфиопию). Ее император обратился за помощью к Лиге Наций, с которой Италия пока еще считалась, поэтому на этот раз итальянский лидер сделал вид, что ничего плохого не замышлял, а его действия были просто неправильно истолкованы. С середины 1920-х годов Рим почти перестал скрывать агрессивные намерения в отношении Югославии, и практические акции дипломатов были направ-лены на обеспечение будущего захвата этой страны. В 1926 году пакт с Албанией позволил Италии ввести в страну свои войска для создания угрозы Белграду, в следующем году был подписан договор о дружбе с Венгрией. Дуче все плотнее смыкал кольцо вокруг намеченной жертвы, одновременно создавая мощный военный флот. При поддержке Британии Италия выдвинула десять пунктов требований по Средиземному морю, в основном сводившиеся к претензиям признать ее гегемонию в бассейне и прилегающих к нему странах. В 1925 году итальянская пресса заговорила о необходимости войны, а еще через год подготовка к ней стала открытой официальной программой фашистской партии и правительства. Агрессивная внешняя и внутренняя политика потребовали соответственного реформирования секретных служб, что и было предписано в 1925 году несколькими королевскими декретами.
Все началось с подавления оппозиции. Внутренние проблемы относились к компетенции созданного в 1919 году и почти не изменявшегося в течение последующих 55 лет Отдела общих и тайных дел при секретариате Генеральной дирекции общественной безопасности. Он состоял из Отделения общественного порядка с центральной политической картотекой и ведавшего контрразведкой Иностранного отделения. Восемь лет спустя к нему добавили Отделение подрывных движений, которому подчинили картотеку, секцию политических ссылок и ОВРА — образованную 28 декабря 1927 (по некоторым другим данным, в 1926 году) года тайную политическую полицию, первоначально именовавшуюся “Специальной полицейской инспекцией”. Название ОВРА иногда считают аббревиатурой “Opera vigilanza repressione antifascismo” (“Институт надзора и подавления антифашистского движения”), иногда — аббревиатурой “Organizzazione Volontaria per la Repression dell’ Antifascismo” (“Добровольная организация по подавлению антифашистского движения”), иногда — укороченным словом “спрут” (piovra), но в действительности оно не означало ничего конкретного и было специально выбрано для создания атмосферы загадочной и пугающей неопределенности. В 1930 году Муссолини инструктировал создателя и одного из руководителей ОВРА: “Мы должны преобразовать специальную инспекцию полиции в таинственную, могущественную и всеохватывающую организацию. Все итальянцы должны будут ежеминутно чувствовать, что они находятся под контролем, что наблюдает и изучает глаз, который никто не сможет обнаружить. Каждый итальянец будет находиться как бы перед жерлом орудия, перед двумя руками, готовыми схватить его в каждый момент. Новая организация будет обладать неограниченной властью и возможностями. Она должна охватить всю страну как чудовищный дракон, как гигантский спрут. Именно так, как спрут”[48]. До 1929 года организацию возглавлял Гвидо Лето, а после него — Микеланджело ди Стефано, уже имевший в подчинении 11 генеральных инспекторов, около 80 сотрудников центрального аппарата более низкого ранга, 600 оперативных работников и многочисленную агентуру.
Создание ОВРА привело к серьезному изменению задач и функций исполнительного органа, ранее отвечавшего за обеспечение внутренней безопасности режима — сформированной 1 февраля 1923 года Добровольческой милиции для национальной безопасности (МВСН). Она была создана в соответствии с решением Большого Фашистского Совета, однако являлась не партийным, а государственным институтом и входила в состав вооруженных сил Италии. Высшим руководящим органом МВСН было ее генеральное командование, во главе которого стоял начальник главного штаба милиции. До 1924 года формальным главнокомандующим считался Эмилио де Боно, одновременно до 1924 года возглавлявший Генеральную дирекцию общественной безопасности. Пост главнокомандующего генерал покинул в 1925 году, а в октябре 1926 года его место занял сам Муссолини. Добровольческая милиция для национальной безопасности не была однородной и состояла из нескольких специализированных милиций (Милиция территориальной противовоздушной обороны, Милиция береговой артиллерии, Железнодорожная милиция, Портовая милиция, Лесная милиция, Почтово-телеграфная милиция, Дорожная милиция) и Регулярной милиции. Специализированные милиции строились по территориально-объектовому и объектовому принципам, а Регулярная милиция — только по территориальному. При формировании она разделялась на 13 зон, впоследствии преобразованных в 4 группировки, а затем опять в зоны. Давнее пристрастие дуче к практике и терминологии Древнего Рима полностью сказалось в ситуации с МВСН. Ее основу составляли легионы, делившиеся на когорты и центурии. Постепенно, по мере развития органов безопасности Италии, Добровольческая милиция для национальной безопасности утратила функции противодействия внутреннему врагу и превратилась во вспомогательный институт регулярных вооруженных сил страны.
Разведывательную службу верховного командования Италии к 1925 году переименовали в СИМ — Службу военной разведки. С 1921 по 1926 годы ее возглавлял полковник Виджевано, о котором у коллег осталось прекрасное впечатление: “Аттилио Виджевано стал начальником СИМ и в определенной степени преобразовал ее, поставив на солидную основу. СИМ обязана ему тем, что, пустив прочные корни, смогла противостоять всем превратностям фашистского двадцатилетия. Не будучи в состоянии скрыть антипатию к фашизму, Виджевано вынужден был в 1926 году оставить пост руководителя службы, после чего для нее наступил тяжелый период упадка и гонений, едва не уничтоживших ее”[49]. Можно добавить, что через год после отставки Виджевано загадочно быстро скончался в возрасте всего 53 лет. К октябрю 1925 года СИМ значительно расширилась и состояла уже из пяти отделов, в 1927 году ее передали в прямое подчинение начальника генерального штаба. Муссолини опасался слишком прочно сидящих в кресле руководителей разведки, поэтому до января 1934 года они менялись весьма часто: Камилло Калеффи (декабрь 1919 — февраль 1921 года), Аттилио Виджевано (февраль 1921 — апрель 1926), Карло Барбьери (май 1926 — июнь 1927), Луиджи Тозелли (июль 1927 — июнь 1929) и Марио Вертеллино (июль 1929 — декабрь 1931); все они были полковниками. Усилия СИМ в основном сосредоточивались на решении чисто военных задач, к политическим операциям правительство в рассматриваемый период ее не допускало.
Фашистская Италия, безусловно, относилась к числу государств с агрессивной и воинственной внешней политикой, следовательно, и ее секретная служба теоретически должна была действовать столь же напористо. Но этого не произошло, то ли по причине слабости кадров, то ли из-за пренебрежения Муссолини этим аспектом внешней деятельности. До прихода к руководству СИМ в 1934 году Марио Роатта итальянская разведка в основном ориентировалась на добывание военно-морских секретов Франции на Средиземном море, чтобы как-то поучаствовать в кораблестроительной гонке 1930-х годов, и только к 1927 году СИМ установила контакты с македонскими террористами и начала осторожно снабжать их оружием для дестабилизации ситуации на Балканах. Кроме того, в 1923 году разведка итальянского флота провела одну совсем не свойственную спецслужбам акцию. На верфях в Кралевице с 1918 года ремонтировалось несколько австро-венгерских торпедных катеров, которые в качестве трофеев полагалось передать Сербии, следовательно, Югославии. Италия всячески саботировала эту передачу, а когда она стала неизбежной, то после демонтажа всего возможного вооружения и оборудования офицеры морской разведки облачились в комбинезоны и лично облили кислотой все металлические части кораблей, в результате чего их боевая пригодность оказалась весьма сомнительной.
Марио Роатта
Разведывательная служба фашистской партии была небольшой и в основном обслуживала ее собственные нужды, хотя и располагала отдельными резидентурами на Мальте и в Тунисе. Зато разведка МИД пользовалась покровительством министра иностранных дел и зятя самого Муссолини Галеаццо Чиано и по этой причине являлась наиболее энергичной из всех итальянских спецслужб. В ее активе числятся поддержка македонских террористов, тунисских националистов, египетского короля Фуада, помощь другим фашистским партиям, в том числе в Соединенных Штатах Америки, проведение массированной пропаганды в Югославии, Албании и Австрии, содержание вещавшей на Хорватию подпольной радиостанции и располагавшегося на территории Венгрии лагеря подготовки усташских боевиков. Почерк разведки МИД отличался обилием диверсионных и террористических акций, что явно выходило за традиционные рамки, характерные для разведывательных дипломатических служб большинства государств мира.
Одним из первоочередных объектов заинтересованности всех без исключения итальянских спецслужб являлось образованное в 1929 году государство Ватикан, на истории которого следует остановиться несколько подробнее. Его некогда могущественная предшественница, Папская область, со второй половины 19-го века неуклонно утрачивала свое политическое влияние и постепенно клонилась к закату. В сентябре 1870 года, после ухода из Рима расквартированных там французских частей, итальянские войска оккупировали город и положили конец существованию старейшего в Европе государства. Папская область исчезла с политической карты мира, а папа Пий IX объявил себя “затворником Ватикана” и категорически отказался покинуть свой дворец. Воцарившаяся в Риме Савойская династия и правительство Италии осознавали, что возникшая конфронтация чревата международным скандалом и потерей престижа. Особенно пугала их вполне реальная перспектива повторения бегства папы под покровительство иностранного государства, как это произошло во время революции 1848 года. Во избежание дипломатического кризиса и компрометации нового режима такое развитие событий требовалось пресечь любыми возможными способами. Одним из них стала организация полицейского наблюдения за действиями папы и его аппарата, порученная специально созданному подразделению римской полиции под руководством комиссара Джузеппе Манфрони. К 1873 году в Ватикане уже действовал разветвленный агентурный аппарат, в котором, однако, превалировали слуги и мелкие чиновники. Под наблюдение были взяты все выходы из дворца.
Папа и его окружение знали о действиях итальянской полиции, но по причине отсутствия собственной секретной службы эффективно противостоять им не могли. Существовавшая в первой половине столетия подчиненная делегатам и губернаторам агентурная сеть исчезла вместе с Папской областью, а никакая новая система безопасности ее не сменила. Ватиканская полиция была крайне малочисленна и выполняла исключительно задачи по физической охране и поддержанию порядка. Пий IX старался извлечь из сложившейся ситуации хоть какую-то пользу и неоднократно использовал расшифрованных итальянских агентов в качестве канала для доведения нужных ему сведений до правительства Италии.
В самом начале 1900-х годов, в понтификат Льва X, Ватикан все же предпринял попытку организовать собственную секретную службу. В этот период внутри католической церкви шла борьба между модернистами и традиционалистами, на волне которой взошла звезда провинциального священника из Умбрии Умберто Бенини, занявшего пост заместителя государственного секретаря и неофициального пресс-секретаря Святейшего престола. Созданная им секретная служба не имела ни названия, ни структуры и финансировалась из сметы государственного секретаря кардинала Мерри дель Вала. Бенини использовал те же методы, что и все светские разведывательные и контрразведывательные организации на рубеже веков, а именно агентуру, наружное наблюдение, перехват и перлюстрацию корреспонденции. Руководитель разведки не располагал центральным аппаратом и замкнул на себя все этапы сбора, обработки и рассылки информации, начиная с вербовок агентуры и заканчивая составлением аналитических обзоров и сводок. Агентами Бенини были в основном священники, семинаристы и некоторые прихожане, но вскоре он расширил свою вербовочную базу, обратив внимание также на итальянских чиновников и полицейских. Ему благоволили кардинал дель Вал и сам папа. Несмотря на тщательную конспирацию, слухи о негласной деятельности заместителя государственного секретаря начали распространяться и вызвали немалое раздражение и неудовольствие, особенно в кругах модернистов. Основным объектом заинтересованности секретной службы являлись церковные дела, однако иногда ее агенты доставляли и политическую информацию, чаще всего по Италии. Тем неожиданнее для непосвященных стал внезапный перевод 48-летнего главного разведчика Ватикана в Коллегию апостольских протонотариев, где утратившие способность к какой-либо полезной деятельности престарелые священнослужители коротали последние отпущенные им годы. Этот архаичный институт сохранялся в силу давних традиций, а члены коллегии, редко моложе 80 лет, не несли никаких обязанностей и не имели никаких прав, равно как и вообще конкретных задач. Обитатели Ватикана строили различные гипотезы относительно причин падения Бенини и в основном сходились на том, что бывший священник из Умбрии излишне увлекся шпионажем и забросил дипломатические обязанности заместителя государственного секретаря, от которых его никто не освобождал. Некоторые считали, что пламенный приверженец традиционализма оказался чересчур каноническим и, согласно известной поговорке, в буквальном смысле “пытался стать большим католиком, чем папа римский”. В любом случае, после недолгого обсуждения этой темы многие уверились в том, что вместе с необъяснимой кадровой перестановкой ушла в прошлое и “теневая” секретная служба Ватикана. Пост заместителя государственного секретаря по чрезвычайным вопросам занял монсиньор Эуженио Пачелли.
В реальности же дела обстояли совершенно иначе. Бенини действительно был перегружен секретными обязанностями и не успевал выполнять свои традиционные дипломатические обязанности, но выводы из этого были сделаны иные. Он сам предложил убрать себя с дипломатического поста и разрешить сосредоточиться на разведывательной работе, что одновременно позволяло замаскировать ее продолжение. Глава секретной службы получил одобрение госсекретаря, согласившегося выплачивать ему на новом месте 7000 лир в год вместо прежних 5100, а также ежемесячно добавлять к этой сумме несколько сотен лир на оперативные расходы[50]. И с нового конспиративного адреса на имя “Чезаре Натурелли” агенты по-прежнему продолжали получать инструкции и указания. Однако расчеты Бенини были опрокинуты рядом не учтенных им обстоятельств. Прежде всего, после оставления поста заместителя государственного секретаря он утратил многие необходимые в разведывательной работе легальные возможности, что резко ослабило позиции его службы во внешнем мире. Собственно, служба как таковая в действительности и не существовала, поскольку Бенини не располагал центральным аппаратом, а совершал все действия в одиночку и фактически являлся не начальником, а просто единственным офицером разведки. Новая работа в Коллегии апостольских протонотариев предоставила ему значительную свободу, но одновременно и лишила возможности направлять запросы нунциям и апостольским делегатам Ватикана. Теперь все дипломаты были совершенно вольны отвечать на его письма или же игнорировать их. Кроме того, группа встревоженных действиями организации Бенини бельгийских и германских священников предприняла собственное негласное расследование и смогла расшифровать некоторых из его агентов. Покровительствовавший разведчику госсекретарь кардинал Мерри дель Вал покинул свой пост, а его преемник Пьетро Гаспарри совершенно не разделял увлечения своего предшественника тайными операциями. Да и новый папа Пий IX, не понимавший важности разведки, недвусмысленно заявил в августе 1914 года об окончании эпохи тайной дипломатии. С этого и начался закат руководимой Бенини организации, об отсутствии которой впоследствии в Ватикане еще не раз пожалеют.
Быстро лишавшийся влияния апостольский протонотарий упорно продолжал свою тайную войну против модернизма и либерализма, не поняв, что церковь уже прекратила бороться с этими двумя течениями внутри себя. Со скудными средствами он маниакально пытался вывести свою состоявшую лишь из него самого разведывательную службу на уровень аналогичных организаций ведущих государств мира. Бенини разработал некоторые интересные новшества в разведывательной технике и системах безопасности, например, светочувствительную бумагу для ведения закрытой переписки. При несанкционированном доступе к документам она немедленно засвечивалась, что одновременно и указывало на компрометацию материалов, и достаточно надежно исключало утечку информации по этому каналу. Однако технические ухищрения не могли компенсировать отсутствие должной организации и недостаточное финансирование разведки. К 1914 году Бенини превратился почти в параноика, которому везде мерещились законспирированные враги и заговоры, он стал неким прообразом будущего руководителя контрразведки ЦРУ Энглтона, хотя и значительно менее известным. В довершение всего в церковных кругах начали циркулировать слухи о работе “Чезаре Натурелли” против Германии по заданию русской разведки, что, скорее всего, являлось попыткой компрометации со стороны его врагов. Однако одновременно начали вскрываться и реальные эпизоды деятельности секретной организации Ватикана. В марте 1915 года редактор газеты “Дюссельдорф Тагеблатт” Хайнц Браувейлер заявил оккупационным властям в Бельгии о наличии у него доказательств существования заговора против Германии, организованного католиками и шпионами под общим руководством Умберто Бенини. В качестве одного из основных агентов этой сети был назван адвокат из Гента Ионккс. 18 мая военная полиция доставила его к следователю для допроса, относительно хода и результатов которого имеются германская и католическая версии. В Ватикане утверждали, что адвокат поддерживал связь с Бенини исключительно по церковным вопросам, а о ее несуществующих шпионских деталях рассказал под дулом револьвера. Ионккс и в самом деле являлся важнейшим агентом Ватикана и доказал это выдачей полиции в целях самосохранения кодовой книги. Немцы же заявляли, что адвокат, напротив, с готовностью и охотно раскрыл свою связь с разведкой Святейшего престола, действовавшей в данном случае под прикрытием подставной компании “Содалитиум Пианум”, и рассказал о контактах с Бенини и неким бароном Сонтхоффом, предположительно русским агентом. Независимо от версии событий, секретная служба Ватикана получила серьезнейший удар. Бенини не просто утратил важнейшего агента — оказались расконспирированными многие детали его работы, и померк окружавший апостольского протонотария ореол “злого гения Ватикана”. Постепенно он свернул деятельность и буквально канул в небытие вместе со своей службой.
Папа римский и его государственный секретариат в действительности не располагали вездесущей и всезнающей секретной службой, о которой на протяжении десятилетий велось столько разговоров. Безусловно, Святейший престол располагал системой получения информации, однако в начале 20-го века она страдала рядом серьезных изъянов. Прежде всего, в Ватикане, за исключением организации Бенини, не было разведывательной службы как таковой, поэтому добываемые сведения носили исключительно открытый характер. Католическая церковь являлась весьма разветвленной организацией, и, на первый взгляд, создать нелегальные сети ей было значительно проще, чем любому государству. Тем не менее, на практике этого не происходило. Прежде всего, опора разведки на легальные организации практически исключалась. Папские нунции были аккредитованы лишь в небольшом числе столиц европейских и латиноамериканских католических государств, чья роль в мировой политике зачастую была ничтожной. В таких важных странах как Великобритания, Германия, Россия или Франция, дипломатические представители Ватикана отсутствовали. В некоторых случаях папа стремился восполнить это упущение направлением так называемых апостольских делегаций, однако они не имели дипломатического статуса и могли заниматься исключительно делами местной католической церкви, то есть в политическом отношении их ценность сводилась к нулю. Альтернативой получению информации от нунциев и консулов являлось использование архиепископов, епископов и подчиненных им священников, но профессиональных дипломатов они заменить не могли. Естественно, что никто из них не имел агентуры, и сведения в Ватикан могли поступать только из открытых источников или от конфиденциальных контактов, но это является уже не разведкой, а одним из аспектов дипломатии. Кроме того, до 1929 года государства Ватикан не существовало, поэтому дипломатические отношения даже с аккредитовавшими у себя папских нунциев государствами были, скорее, факультативными.
Перечисленные проблемы со сбором информации дополнялись трудностями в ее доставке по назначению. Деятельность любой секретной службы невозможна без быстродействующих и надежных каналов связи, которыми Ватикан в рассматриваемый период не располагал. Всю входящую и исходящую корреспонденцию Святейшего престола перлюстрировали итальянские власти, а шифры подвергались систематическим и часто успешным атакам со стороны криптоаналитиков различных государств. Информация снималась также с проходивших через итальянскую территорию телеграфных и телефонных линий. Все указанные факторы полностью исключали возможность наличия у католической церкви какой-либо организации, способной считаться даже дипломатической разведывательной службой, не говоря уже о нелегальных операциях.
Ватикан постоянно стремился вернуть утраченную в 1870 году государственность, хотя его руководство и осознавало утопичность расчетов на ее восстановление в прежних пределах. Постепенное движение в этом направлении вначале привело к признанию элементов его независимости в 1925 году Польшей, а в 1927 году — Литвой и Румынией. Камнем преткновения по-прежнему оставалась позиция Италии, от которой, в конечном счете, зависело окончательное решение этого вопроса. Ключи к нему находились в руках известного своим антиклерикализмом Муссолини, который, однако, весьма нуждался в поддержке церкви для упрочения авторитета фашистского движения. Процесс постепенного ватикано-итальянского сближения начался еще в середине 1920-х годов и увенчался заключением 7 (28) июля 1929 года Латеранских соглашений. В соответствии с подписанными Муссолини и кардиналом Гаспарри документами, Святейший престол получил статус города-государства, пределы которого были ограничены площадью в 44 гектара, а также загородной резиденцией папы замком Гандольфо и 20 дворцами в Риме. Одновременно стороны подписали конкордат, регулирующий взаимоотношения церкви и итальянского государства, и предусматривавший выплату Ватикану компенсации за события 1870 года в размере 1 миллиона 750 тысяч лир, что по курсу 1929 года составляло 90 тысяч долларов США. Однако после возвращения Святейшему престолу государственности Муссолини счел необходимым прекратить движение в его сторону и распорядился активизировать агентурную разработку католической церкви. На этом направлении работали как полиция, так и СИМ, особенно преуспевшая в приобретении агентуры в архивах Ватикана. Но церковная среда была настолько монолитной, что все агенты итальянской разведки вербовались в среде младших служащих, журналистов и слуг, а вербовочные подходы к кардиналам, епископам и служащим высокого ранга были заведомо обречены на провал и поэтому даже не предпринимались. Единственным исключением являлся пресс-секретарь Ватикана Энрико Пуччи, самый важный агент итальянской полиции (“96”), завербованный в 1927 году лично начальником полиции Артуро Баччини. Этот факт получил некоторую огласку на уровне слухов, но покровительствовавший Пуччи государственный секретарь кардинал Гаспарри и некоторые другие священнослужители высокого ранга пресекали их. Существует версия, согласно которой вербовку пресс-секретаря санкционировал сам папа, чтобы иметь канал для неофициального доведения до итальянских властей нужной информации. СИМ имела на этом направлении еще нескольких крупных агентов: служащего шифровального бюро государственного секретариата Катерини (вербовка в 1927 году, увольнение в 1931 году), старшего офицера ватиканской полиции Джованни Фацио (вербовка в 1929 году, увольнение в 1942 году) и журналиста Вирджилио Скаттоли-ни. Этот последний оказался известным авантюристом и в годы Второй мировой войны стал одним из наиболее успешных фальсификаторов разведывательной информации.
СИМ была особо заинтересована в приобретении источников в окружении кардинала Мишеля д’Эрбиньи, которого ошибочно полагали руководителем крупной нелегальной сети, работающей на Востоке в пользу Франции. Однако ни внедрение, ни вербовка агентов в равной степени не удались. Несколько более удачно обстояли дела в агентурном прикрытии Конгрегации пропаганды веры. Ее исполнительного секретаря Цельзо Константини освещал агент полиции журналист Томмазо Арриго Поцци, одновременно разрабатывавший также известного церковного интеллектуала и основателя Католического университета Милана Агостиньо Джемелли.
Следует отметить, что вскоре после окончания Первой мировой войны Ватикан предпринял негласную попытку экспансии на Восток и направил в некоторые страны, в частности, в СССР тайные католические миссии. В дополнение к этому представители папы вели в Москве переговоры о содействии международному признанию советского правительства в обмен на позволение открыто проповедовать в СССР. Они закончились совершенно безрезультатно, и папа всерьез обдумывал план нелегальной заброски священников в Советский Союз, что лишний раз свидетельствует о полном отсутствии у него налаженной системы информации о реальном положении в иностранных государствах. Недолгий период попыток сближения Ватикана и Москвы закончился, но Святейший престол числил СССР среди наиболее перспективных стран для распространения католицизма. В июне 1926 года Пий IX образовал Комиссию по России во главе с трижды посещавшим Советский Союз кардиналом д’Эрбиньи, а в 1929 году открыл колледж “Руссикум” для подготовки священников к миссионерской работе на Востоке. Это учебное заведение в течение многих десятилетий считалось в СССР шпионским центром, хотя в действительности не имело к разведке никакого отношения. Советское руководство и органы госбезопасности были абсолютно убеждены в крайней опасности католической церкви для правящего режима и полагали ее не просто идеологическим противником, но даже в большей степени подрывной организацией, ставящей перед собой шпионские и террористические задачи. 7 (28) февраля 1930 года Пий IX произнес речь, осуждавшую преследования верующих в Советском Союзе, которая немедленно была воспринята в Москве как призыв к крестовому походу против Советского государства. В результате ИНО ОГПУ получил указания активизировать разработку Ватикана, в котором на протяжении предшествующих лет не имел ни одного источника.
Однако работа по этому направлению началась значительно позднее, чем по итальянскому государству. В 1924 году правительство Италии официально признало Советский Союз и обменялось с ними дипломатическими представителями. Подобные акты всегда совершенно стандартно сопровождались открытием резидентуры внешней разведки в столице признавшего СССР государства. Не стал исключением из этого правила и Рим: в 1924 году ИНО открыл там “легальную” загранточку во главе с Н. И. Каминским. В приобретении агентуры активно участвовал работник полпредства итальянец Альфредо Алегретти, связанный с русской разведкой еще с дореволюционного периода. С его подачи был приобретен один из самых результативных источников внешней разведки 1920-х годов, служащий британского посольства в Риме Франческо Константини (Д-1, “Дункан”, “Лэнгл”), снабжавший СССР информацией из Форин офис и посольства. Предоставляемые им документальные материалы касались огромного круга вопросов внешней политики и служили надежным подспорьем в дипломатической деятельности НКИД, а объем их был весьма значителен. Так, только в 1927 году из направленных в Центр 1406 материалов резидентуры, 634 предоставил “Дункан”[51]. В среднем еженедельно он передавал около 150 листов, содержание которых охватывало переписку британского посольства с Форин офис, некоторые шифры и коды, перехваченные англичанами документы из области польско-германских и японо-германских отношений, оценки МИД, доклады аккредитованных в столицах великих держав британских послов, протоколы секретных совещаний и шифртелеграммы. В 1927 году Алегретти был арестован и приговорен к пяти годам тюремного заключения за попытку вербовки гражданина Франции, но никого не выдал, и на работе загранточки ИНО это никак не отразилось. Сменивший Каминского новый резидент А. А. Ричин проработал на этом посту до 1928 года и был отозван в Москву, после чего работа с “Дунканом” временно приостановилась. Она возобновилась только с прибытием нового резидента Эрдмана (1929–1932) и продолжилась до самого начала Второй мировой войны.
Нелегальные резидентуры появились в Италии несколько ранее. В 1920 году нелегальную точку в Риме открыл Коминтерн, а в 1921 году — Разведупр. Резидентом военной разведки был Я. М. Фишман, руководивший также группами в Милане, Неаполе, Генуе, Триесте, Болонье, Бриндизи, Савойе, Бреши и Ченджио. Основным направлением работы подчиненного ему аппарата стала военно-техническая разведка, осуществлявшаяся весьма удачно, вплоть до добывания и переправки в СССР в дипломатической почте натурных образцов вооружения. В ноябре 1921 года была сделана попытка нелегально перегнать в Советский Союз два бомбардировщика фирмы “Капрони”, однако один из них потерпел аварию, а второй при вынужденной посадке захватила полиция. Возникший скандал заставил Фишмана срочно скрыться. Вообще же военная разведка наиболее успешно добывала в Италии данные по авиации, а также использовала страну в качестве базы для работы по Балканам, Турции, Франции и Швейцарии. В 1924 году Разведупр открыл в Риме “легальную” резидентуру, а в 1930 году в Милане была организована дополнительная нелегальная точка для ведения военно-технической разведки. Ее руководителем стал известный советский военный разведчик Л. Е. Маневич (“Этьен”), под именем австрийского предпринимателя Конрада Кертнера осуществлявший свою деятельность под прикрытием созданного им в Вене международного патентного бюро “Эврика”.
Л. Е. Маневич
Первые агенты появились у миланской резидентуры в 1931 году, а уже через год их число достигло двенадцати (из них три вспомогательных). Точка “Этьена” добывала массу документальных материалов, среди которых были чертежи экспериментальных самолетов, подводной лодки, орудия, схемы и описания приборов управления артиллерийским огнем. В 1932 году, после провала одного из своих источников, Маневича направили в Милан для непосредственного руководства резидентурой на месте. 3 октября 1932 года (ранее в источниках указывались неверные даты — 25 марта или 5 декабря 1936 года) он был арестован контрразведкой в результате предательства агента. Примечательно, что и в тюрьме, в статусе заключенного № 2722 “Этьен” сумел наладить эффективную систему сбора разведывательной информации и передачи ее в Центр.
4. БАЛКАНЫ
Почти на самом южном фланге Европы расположилось Королевство сербов, хорватов и словенцев, или Югославия. Этот регион всегда являлся пороховой бочкой континента, и после Версальского мира, объединившего столь разные и враждебно относившиеся друг к другу народы, спокойствие на Балканах воцарилось лишь ненадолго. Кроме с трудом подавляемой национальной и религиозной розни, которая к 1941 году выльется в резню, какой давно не видела Европа, Югославия испытывала территориальные притязания со стороны почти всех соседей: Австрии, Албании, Болгарии, Венгрии и Италии. Основные события начнут развиваться там в 1930-е годы, а среди событий предшествующего десятилетия заслуживает внимания лишь деятельность созданной в 1920 году коммунистической партии. Коммунисты сразу активно включились в работу и совершили в разных местах страны несколько терактов, в том числе попытались организовать покушение на короля Александра, оттолкнувшее от них большую часть недавних приверженцев. Тем временем без всякого вмешательства извне внутренняя напряженность в стране продолжала нарастать, и в 1928 году черногорский депутат парламента застрелил хорватского лидера оппозиции Степана Радича, вызвав этим далеко идущие последствия. Среди них можно выделить эмиграцию будущего лидера Независимого хорватского государства Анте Павелича и создание им националистической и террористической организации “Усташа” (“Восстание”), которая вскоре оставит за собой несмываемый кровавый след. Ввиду упомянутых событий 6 января 1929 года король установил диктаторский режим, распустил парламент, запретил все без исключения политические партии и приостановил действие конституции. Такое положение продлилось до 1931 года и в итоге привело Александра к гибели в результате террористического акта. Но неспокойное течение политических событий не сопровождалось активизацией в регионе иностранных разведывательных служб, ибо югославская часть Балкан была тогда попросту малоинтересна для других государств, за исключением Италии.
Однако другие балканские страны не избежали вовлечения в тайную войну. Разведывательная активность в Болгарии была сравнительно невысокой и в значительной степени поддерживалась Коминтерном и национальной компартией (БКП). Кроме описанных далее действий по выдворению из страны врангелевских войск, координировавшихся первым резидентом Разведупра в стране Христо Боевым (Ф. И. Русев, настоящая фамилия X. Б. Петашев), коммунисты организовали на специально купленном для этой цели в Стамбуле пароходе “Иван Базов” морское сообщение с Севастополем и Одессой. По этому каналу перебрасывались нелегальная литература, оружие, курьеры и возвращавшиеся домой солдаты белой армии. После неудачного восстания против правительства А. Цанкова в Варне в сентябре 1923 года была учреждена специальная морская полиция, быстроходные вооруженные катера которой использовались для пресечения операций по переброске оружия морем, производившихся по инструкциям находившегося в Вене Военного центра БКП. В это же время прекратили существование несколько болгарских резидентур Разведупра РККА, образованных в целях содействия формированию в стране партизанских отрядов и обеспечения каналов переброски вооружения из СССР, а также для сбора информации о внутреннем и внешнем политическом курсе государственного руководства Болгарии. Несколько загранточек обеспечивали агентурное изучение обстановки в войсках Врангеля. Определенное внимание уделялось сепаратистскому движению македонцев. Серьезное содействие советским разведчикам оказывала партийная разведка БКП, имевшая сотни агентов в правоохранительных и силовых ведомствах и ряде государственных учреждений страны. Коммунисты планировали со временем провести вооруженное восстание, поэтому более интенсивно взаимодействовали не с ИНО, а с Разведупром. Его уже упоминавшийся резидент Петашев пребывал в Софии с августа 1921 года и подчинялся Берлинскому центру военной разведки, с которым поддерживал связь через Вену. В 1922 году Разведупром была основана торговая фирма “Матвеев, Крючков и Ко”, с помощью которой удалось организовать связь с Центром по морскому каналу через Одессу. Источники резидентуры приобретались в различных кругах болгарского общества, среди них имелись государственные служащие высокого уровня, старшие офицеры и предприниматели. Кроме того, военная разведка, наряду с политической, активно работала по белой эмиграции. Помимо резидентуры Боева, в Болгарии действовала и нелегальная резидентура Разведупра, прикрытием которой являлся магазин измерительных приборов, а также множество более мелких агентурных групп. К их достижениям, в частности, относится похищение архивов эмигрантских белых частей и передача их в Москву.
Масштабы негласного советского вмешательства во внутренние дела Болгарии увеличивались. Из СССР были завезены тысячи единиц огнестрельного оружия, патроны, гранаты, тонны взрывчатых веществ, активно действовали инструкторы по военной подготовке боевых групп и партизанских отрядов. Однако в 1925 году ИККИ отменил курс на вооруженное восстание, крайне разочаровав этим радикальные круги болгарских коммунистов. Военный центр БКП не подчинился принятому в Москве решению и на отпевании убитого генерала Георгиева 16 апреля взорвал церковный купол софийского собора “Святая Неделя”. По мнению многих исследователей, взрыв являлся провокацией внедренных агентов полиции, поскольку террор против коммунистов начался после этого практически немедленно и принял поистине устрашающие масштабы. Коммунистические организации подверглись разгрому, в результате которого была на 5–6 лет свернута и работа ИНО и Разведупра в стране. Фактически она возобновилась лишь некоторое время спустя после установления дипломатических отношений между Софией и Москвой в июле 1934 года.
Представляет определенный интерес дальнейшая биография бывшего резидента Петашева, который после закрытия точки Разведупра отбыл в Чехословакию. Там он работал под прикрытием должности вице-консула полпредства СССР в Праге и под именем X. И. Дымова, а позднее действовал в Турции и в Китае. С 1936 по 1938 годы Петашев под именем Юлиуса Бергмана возглавлял резидентуру военной разведки в Китае, а в 1941 году был зачислен в подчиненную НКВД СССР Отдельную мотострелковую бригаду особого назначения (ОМСБОН), где пригодилось полученное им в академии РККА высшее военное образование. После окончания войны Петашев вернулся в Болгарию и занимал там ответственные посты заместителя министра государственной безопасности и посла в Великобритании, Польше и Японии. В 1962 году он был уволен за допущенные в период работы в органах ГБ нарушения законности.
В соседней Румынии секретные службы изначально были созданы для контроля за все усиливавшимися в стране народными волнениями. Правительство располагало оперативными подразделениями в составе министерств иностранных и внутренних дел, полиции и генерального штаба, а также отделением перехвата телеграфных сообщений почтового ведомства, однако отсутствие единого органа централизованной разведки и контрразведки не позволяло наладить ведение соответствующей деятельности ни за рубежом, ни в самой стране. Толчком к реформе румынских спецслужб послужило широкомасштабное восстание, по сути настоящая крестьянская война 1907 года, быстро и жестоко подавленная 140-тысячным армейским контингентом. В Бухаресте сильно подозревали, что массовые беспорядки возникли при прямом участии австро-венгерской разведки, однако вопрос так и остался невыясненным окончательно.
Это послужило побудительным мотивом для создания 1 ноября 1908 года в составе министерства внутренних дел Управления общей безопасности государства (ДСГС), предназначенного для осуществления полицейских, административных и судебных функций на всей территории страны, в том числе контрразведки и внешнеполитической разведки. Территориальными органами ДСГС стали расквартированные в каждом уездном центре “Специальные бригады безопасности”. Кроме того, с целью разведывательного проникновения в сопредельные государства была реформирована также и пограничная полиция. В центральном аппарате ДСГС в Бухаресте под наименованием прикрытия “Служба секретариата” функционировала Центральная служба безопасности государства (СЦСС), непосредственно осуществлявшая оперативную разведывательную и контрразведывательную работу. Основным противником страны в этой сфере являлась Австро-Венгрия, далеко превосходившая Румынию по уровню развития и эффективности тайных операций. Внешняя разведка главным образом затрагивала Трансильванию — область со смешанным населением и давний объект разногласий Будапешта и Бухареста.
Реформа 1908 года улучшила состояние дел в основном в области контрразведки и внутренней разведки, несколько наладилось получение политической информации из-за рубежа, но на эффективности военной разведки это не сказалось практически никак. С таким состоянием секретных служб в 1916 году Румыния вступила в Первую мировую войну, особенно остро проявившую указанный недостаток. Для его смягчения группа офицеров и агентов ДСГС была переведена в подчинение Ставки верховного главнокомандования, однако из-за незнакомства со специфическими военными вопросами они занимались практически исключительно контрразведкой и полицейской работой. Главное командование спешно сформировало при генеральном штабе вооруженных сил новую, параллельную существовавшим структурам Секретную службу информации (ССИ), которая представляла собой довольно странное образование, подчиненное военным властям, но укомплектованное штатскими специалистами. Ввиду этого ССИ впитала в себя все худшее из обеих систем, а именно косность структур генштаба и характерное для гражданских организаций полное непонимание военных проблем. Как известно, в ходе войны румынская армия была разгромлена австро-венгерскими войсками, одной из причин чего явилось фактическое отсутствие разведывательного обеспечения боевых действий. Условия мира оказались тяжкими. Согласно Бухарестскому мирному договору от 7 мая 1918 года, Румыния теряла Северную и Южную Добруджу, а также полосу на трансильванской границе площадью в 6 тысяч квадратных километров, что передавало Австро-Венгрии контроль над горными проходами в Карпатах и разрушало естественные рубежи обороны страны. Дунай открывался для сквозного германского и австрийского судоходства. Уязвленную национальную гордость румын несколько смягчил захват Бессарабии в январе — феврале 1918 года, но в целом страна оказалась отброшенной в своем развитии далеко назад. Однако общий ход событий на фронтах войны не позволил Срединным державам долго пожинать плоды своей победы. После поражения Австро-Венгрии среди румынского населения Трансильвании возникло массовое движение за объединение с исторической родиной, и Бухарест поспешил воспользоваться ситуацией для ввода туда войск. Согласно подписанному в июне 1920 года Трианонскому мирному договору, эта область вместе с Буковиной и Добруджей передавалась в состав Румынии. Территория страны по сравнению с предвоенной увеличилась вдвое, а население выросло с 7,8 миллиона человек в 1915 году до 20 миллионов в 1920. В Трансильвании было сосредоточено свыше половины румынских предприятий, дававших почти 80 % общего объема промышленного производства, однако приобретение областей с многочисленными национальными меньшинствами создало для Бухареста немало проблем этнического характера, регулярно перераставших в волнения.
Разведывательные органы страны сохранялись неизменными до момента образования в 1924 году в составе генерального штаба Секретной службы (СС), по-прежнему представлявшей собой гражданскую организацию, ответственную за внешнюю и внутреннюю разведку. По аналогии с французским 2-м бюро генштаба и СР в составе СС имелась автономная Секция информации (СИ), укомплектованная армейскими офицерами и гражданскими референтами. Это несколько сгладило недостатки, характерные для ССИ военного периода, но не исключило их полностью. До 1928 года зарубежную разведку вело также и ДСГС, однако позднее оно сосредоточилось исключительно на внутренних вопросах.
Военное командование все еще не было удовлетворено качеством получаемой информации, и 11 января 1929 года начальник генерального штаба вооруженных сил Румынии предоставил министру национальной обороны доклад № 171 со своими предложениями по этому вопросу. В результате их одобрения возникла новая Секретная служба (СС), являвшаяся органом исключительно военной разведки. Секретная служба информации (ССИ) по-прежнему существовала и номинально подчинялась 2-му бюро генштаба, однако фактически собирала политическую информацию и ведала вопросами контрразведки и безопасности. Ее возглавил полковник Михаил Морусов (Морозов), ранее специализировавшийся на операциях против СССР. Работа ССИ главным образом осуществлялась по венгерскому, болгарскому и советскому направлениям, причем руководимое полковником Флореску русское отделение разведки действовало в основном против юга СССР через эмигрантские круги. Основным партнером ССИ являлся “Российский общевоинский союз”, представитель которого в Румынии генерал А. В. Геруа был уполномочен принимать самостоятельные решения по оперативным вопросам. ИНО ОГПУ сумел вскрыть эту деятельность и с 1929 по 1932 годы провел оперативную игру “Заморское” по дезинформации румын через ле-гендированную “Северо-Кавказскую военную организацию”. В ходе игры одновременно дезинформировалась также и поддерживавшая ССИ французская разведка.
Основные проблемы всех ветвей румынских спецслужб заключались в ограниченности бюджетных ассигнований, недостаточном техническом оснащении и крайне низком уровне квалификации значительной части сотрудников, однако из-за массовости проводимых операций они являлись противником, с которым следовало считаться. Весьма помогало румынской разведке установленное еще в 1920 году сотрудничество с II отделом генштаба польской армии. В Кишиневе была открыта его временная пляцувка (резидентура) под руководством поручика Ежи Лаховского-Чеховича. 3 марта следующего года, после подписания политического межгосударственного договора и военной конвенции о сотрудничестве, взаимодействие обеих разведок углубилось. В 1922 году румыны передали полякам добытую ими информацию о сотрудничестве баварского и венгерского штабов, об организации и вооружении итальянской армии и ее взаимодействии с венграми. В 1923 году в Румынии действовали уже две пляцувки II отдела, а также шли переговоры о возобновлении работы точки в Кишиневе. Прекрасно взаимодействовали политические полиции обоих государств, более известные как “сигуранца” и “дефензива”. Однако в 1926 году польские разведчики установили, что начальник “сигуранцы” Эужен Кристеску вместе с представителем МИД Румынии негласно отбыл в Одессу, откуда после встречи с представителями ОГПУ отправился на переговоры в Москву. Подобная информация была весьма настораживающей, однако не повлекла за собой изменение курса Бухареста. Отношения двух государств омрачил другой эпизод. 10 ноября 1928 года руководителя пляцувки “Шараш” в Кишиневе Евгения Шадурского арестовали по обвинению в сотрудничестве с советской разведкой и выдаче ей сведений о румынской агентуре в СССР. Новый генеральный инспектор “сигуранцы” Хасуреску утверждал, что некоторые из выданных Шадурским агентов были в СССР расстреляны. Арестованный польский резидент категорически отверг обвинения в свой адрес и заявил, что причиной инцидента стали интриги его предшественника Мариана Петровского. Проверка II отдела не подтвердила выдвинутые против руководителя пляцувки обвинения в предательстве, и румыны, хотя и остались при своем мнении, все же отпустили арестованного. Шадурский отбыл в распоряжение львовской экспозитуры (периферийного поста) № 5, а отношения двух разведок на длительный период времени оказались существенно омраченными.
Подозрения в широкомасштабном проникновении советских спецслужб во все сферы румынского государства и общества были хотя и преувеличенными, но небеспочвенными. Известна успешная работа в Бессарабии резидента Региструпра РККА И. К. Парфелюка. Позднее, в начале 1920-х годов, в Румынии недолго, однако весьма результативно действовала агентурная сеть, руководимая венским групповодом военной разведки “Феликсом Вольфом” (В. Г. Раков). Нарушения основополагающих правил конспирации привели к ее массовому провалу, создавшему весьма негативный образ Советского Союза в Австрии и Румынии. Разгром, безусловно, заметно ослабил агентурные позиции разведки, ставшей к этому времени Разведупром, но не подорвал их полностью. Наличие в стране значительной массы эмигрантов и русской, а также украинской диаспоры предопределили обширную вербовочную базу для всех ветвей советских спецслужб, и в первую очередь для оперативных органов погранвойск. На этом направлении существенно развилась их разведка по закордону, а также разведка военных округов РККА.
5. “САНИТАРНЫЙ КОРДОН”
Разведывательные операции на юге Европейского континента в 1920-е годы отличались определенной вялостью и своего рода флегматичностью, зато на севере разведывательная активность зашкаливала за все мыслимые пределы. Это происходило в цепочке вытянувшихся вдоль западной границы СССР “прифронтовых” государств: Финляндии, Эстонии, Латвии, Литве и Польше, где пролегал тайный фронт схватки коммунистических и западных спецслужб.
В Польше в тугой узел сплелись историческая вражда русских и поляков, страх многолетних порабощенных и высокомерие недавних победителей, искренний католицизм и воинствующий атеизм, отчаянный патриотизм и пролетарский интернационализм, амбиции из-за комплекса государственной неполноценности и презрение к “уродливому детищу Версальского договора”. Громадную роль сыграла провокационная, подстрекательская политика Франции, разведка которой использовала поляков, ибо не желала рисковать ни одним из своих офицеров в полевых операциях против РСФСР, а затем СССР. Существенно повлиял на обстановку также двухсоттысячный транзит через страну русских эмигрантов. В целом, Польшу периода 1920-х годов в полной мере можно считать форпостом агентурно-оперативной и подрывной деятельности Запада против Советского Союза. Кроме СССР, объектами разведывательных устремлений Польши являлись Литва и Германия, против которой Варшава проводила агентурную разведку агрессивно и наступательно. До второй половины 1930-х годов поляки могли не опасаться своей ослабленной западной соседки, заметно уступавшей им в военном отношении. К тому же варшавское правительство вполне уверенно чувствовало себя за спиной могучей покровительницы — Франции, действительная ценность которой в качестве союзника станет ясна лишь в сентябре 1939 года.
Истоки польской разведывательной службы уходят в историю борьбы польского народа за независимость. Еще в 1904 году руководитель так называемого “национального крыла” Польской социалистической партии (ППС) Юзеф Пилсудский развивал деятельность “боевой организации” революционеров как в направлении террора и диверсий, так и в разведывательном отношении. В период русско-японской войны он, как минимум, дважды снабжал генеральный штаб Японии информацией о русской армии, а в 1908 году установил устойчивую связь с львовским, краковским и перемышльским отделениями австро-венгерской секретной службы. В рамках организованного Союза активной борьбы (ЗВЧ) во Львове открылась офицерская и унтер-офицерская школа, где в числе прочих дисциплин читался курс разведки. В том же 1908 году ЗВЧ выпустил учебник “Разведывательная служба”. Для практического сбора информации и подготовки к проведению диверсий Пилсудский организовал небольшое Бюро статистики под руководством Валерия Славека, к началу Первой мировой войны создавшее свою закордонную инфраструктуру. Точки Бюро статистики разделялись на четыре категории:
— главные центры по организации оперативной работы (Варшава, Сандомир, Вильно, Санкт-Петербург, Харьков);
— центры ведения разведки мирного периода (крупные города Царства Польского, Либава, Митава и др.);
— “гарантированные” разведывательно-диверсионные центры военного периода (Минск, Киев, Полоцк, Смоленск, Москва, Одесса);
— меньшие по размерам “типовые” разведывательно-диверсионные центры военного периода (Брянск, Барановичи и другие города Белоруссии).
С августа 1914 года в австро-венгерской армии из поляков формировались Польские легионы, 1-й бригадой которых командовал Пилсудский. В ней имелось Разведывательное бюро, первоначально принявшее на себя ведение всей оперативной работы, ранее выполнявшейся Бюро статистики. Однако узкие рамки воинской части никак не соответствовали потребностям стратегической разведки, тем более в гражданских областях, и в октябре 1914 года на базе ЗВЧ и Польских стрелковых дружин возникла подпольная структура — Польская военная организация (ПОВ). Ее устав гласил: “Целью ПОВ является завоевание Польшей независимости путем вооруженной борьбы”[52]. Организация предназначалась для захвата власта на польских территориях и на землях, которые поляки считали таковыми, чему способствовала деморализация дислоцировавшихся там русских, германских и австро-венгерских войск. Первым комендантом ПОВ стал непосредственно подчинявшийся Пилсудскому Тадеуш Зулинский (“Роман Барский”). В 1915 году в Варшаве была создана региональная комендатура ПОВ (КН-I), вскоре принявшая от Разведывательного бюро 1-й бригады Польских легионов основные задачи по разведке на входивших в состав Российской империи польских землях. Вскоре ПОВ организовала также комендатуры в Галиции (КН-11), Киеве (КН-Ш) и Люблине (KH-IV), на базе которых создавались низовые разведывательно-диверсионные точки. КН-Ш, например, имела их в Харькове (“М”), Одессе (“Б”), Проскурове (“Ц”), Виннице (“Е”) и Москве (“Л”). В рамках завоевания независимости ПОВ постепенно перешла к ведению оператавной работы также в Австро-Венгерской империи. К этому же времени относится и создание первых польских контрразведывательных структур, потерпевших сокрушительное поражение в борьбе с опытными органами безопасности Российской империи.
Офицеры главной комендатуры ПОВ
Иозеф Рыбак
Упорная борьба поляков за суверенитет встретила полное понимание Срединных держав, стремившихся любым путем дестабилизировать Российскую империю. 11 мая 1916 года Берлин и Вена признали создание Королевства Польского в рамках Австро-Венгрии, в связи с чем ПОВ получила как бы полуофициальный статус. После провозглашения в Варшаве временного правительства оно еще до обретения Польшей государственной независимости приступило к организации разведывательной службы. В конце 1918 года Регентский совет издал декрет об образовании министерства военных дел (МСВойск или МСВой) и генерального штаба Войска польского, в структуре которого имелось фактически существовавшее с 25 мая II (разведывательное) отделение. С 24 ноября оно было преобразовано в VI (информационный) отдел с задачами изучения иностранных армий, их военной литературы, ведения наступательной и оборонительной разведки, составления статистических сводок, руководства деятельностью военных атташе и ведения шифровальной работы. Отдел возглавил майор Мечислав Мацкевич, в подчинении которого имелись:
— секция I — разведка иностранных армий;
— секция Па — разведка и контрразведка на Востоке (Россия, Литва, Белоруссия, Украина и Галиция);
— секция Пб — разведка и контрразведка на Западе (Австрия, Германия, Франция и Великобритания;
— секция Пц — контрразведка (после ее вывода из состава секций Па и Пб);
— секция Пд — связь с органами власти и их информирование (впоследствии преобразована в секцию V);
— секция III — политическая разведка иностранных государств;
— секция IV — составление сводок по фронтам;
— секция V — связь с органами власти и их информирование (бывшая секция Пд);
— секция VI — военно-дипломатическая (руководство военными атташе в Берлине, Вене, Будапеште, Москве и Киеве);
— секция VII — шифровальная.
К этому времени существование Польской военной организации стало анахронизмом, и начался процесс ее постепенного роспуска. Функции ПОВ частично приняли на себя линейные части Войска польского, а частично — его штабные структуры. Однако если на территории Польши вхождение добровольцев в регулярную армию прошло в спокойной обстановке, то за ее пределами все обстояло иначе. В начале ноября 1918 года подразделения ПОВ были брошены против украинских войск под Радзивиллом (около Львова) и потерпели поражение, вследствие которого на Украине организация подверглась разгрому и полностью прекратила функционирование. Но уже в декабре в Киеве возникла новая нелегальная структура под прежним названием КН-ІІІ, задачей которой являлось создание разведывательно-диверсионной сети и сбор информации. Собственно, обозначение КН-Ш считалось неофициальным и было введено в употребление бывшими членами ПОВ, практически в полном составе перешедшими в эту подпольную точку. Официально она именовалась экспозитурой (периферийным постом) главного командования Войска польского в Украине. В Галиции добровольцы из ПОВ вошли в состав регулярных частей, а позднее стали частью структуры официальной военной разведки. Аналогичная картина наблюдалась и в Белоруссии. Во всех случаях подпольными сетями бывшей ПОВ руководил VI (информационный) отдел Войска польского.
21 ноября 1918 года его возглавил подполковник Иозеф Рыбак, вместе с заместителем майором Игнацием Матушевским сразу же приступивший к реорганизации разведки. С января 1919 года структура VI отдела претерпела значительные изменения в связи с назревающей на Востоке войной. В начале года ставший уже полковником Рыбак докладывал: “Общий военный конфликт с Советской Россией неизбежен, поскольку она решилась и готова к нему; это лишь вопрос времени… Поход Красной Армии на Запад является первым пунктом в ее планах”[53]. В связи с этим VI отделу было поручено курирование некоторых подразделений генштаба по руководству работой Польской военной организацией: рефератом ПОВ, рефератом охраны пограничных областей и рефератом партизанских действий в тылу большевиков. При этом разведка ПОВ была не единственным, но главным источником информации о советской стороне. В связи с новой ситуацией структура VI отдела изменилась и выглядела следующим образом:
— секция особых задач, организации и шифров;
— секция “Восток”;
— секция “Запад”;
— военно-дипломатическая секция;
— политическая секция;
— военно-полицейская секция;
— секция секретариата;
— разведывательная секция;
— пресс-бюро;
— офицер связи с МИД;
— офицер связи с военной полицией.
Следует отметить, что офицерских должностей в разведке было всего семь, то есть даже меньше, чем секций. В марте 1919 года Рыбак передал пост руководителя VI отдела подполковнику Мечиславу Доманьскому, который докладывал главнокомандующему:
“ 1) Разведку против большевиков следует проводить и далее с еще большей интенсивностью, поскольку большевистско-польская война представляется неизбежной.
2) Разведка против Украины должна производиться и далее с полным напряжением сил ввиду того, что с настоящего момента все попытки мирного разрешения польско-русского конфликта исчерпали себя.
3) Разведку против Германии и Чехословакии далее можно оставить в форме наблюдения, поскольку представляется весьма вероятным, что военную акцию со стороны наших западных соседей возможно в значительной мере предотвратить дипломатическими методами”[54].
Уже в апреле 1919 года подполковника Доманьского сменил майор Кароль Болдескул. Он сумел добиться увеличения штата разведки до 40 офицеров и несколько реорганизовал ее. 11 мая того же года отдел вновь получил в структуре штаба номер II, сохранявшийся вплоть до поражения Польши в 1939 году. Разведывательную деятельность вели еще некоторые подразделения польской армии, но к октябрю 1919 года ее полностью сконцентрировали во II отделе под руководством подполковника Михала Байера. Одновременно контрразведывательные обязанности были разделены между генеральным штабом (в полосе боевых действий) и министерством военных дел (в войсковом тылу). Контрразведывательная секция получила после этого фактическую автономию, хотя организационно пребывала в составе Разведывательного бюро. Секции “Восток”, “Запад” и военно-дипломатическая утратили самостоятельность. Важнейшим шагом стало создание информационно-аналитического Бюро оценок — ключевого элемента в новой разведывательной системе, отвечавшего за сбор сведений Разведывательным Бюро, Бюро шифров и другими секциями. По отношению к Бюро оценок все они играли второстепенную роль. Новое подразделение также обрабатывало данные и материалы и выпускало разведывательные коммюнике, схемы и карты, анализировало работу военных атташе и выдавало им инструкции. В результате прошедшей реорганизации штат военной разведки насчитывал теперь 102 офицера, 155 унтер-офицеров и рядовых и 62 гражданских служащих. В отдел входили следующие структурные подразделения:
— секция I (Бюро оценок):
— внутреннее и внешнее отделение;
— отделение Германии, Данцига, Бельгии и Швейцарии;
— отделение Румынии, Италии, Югославии и Турции;
— отделение России, Украины, Кавказа и Белоруссии;
— отделение Великобритании, Эстонии, Литвы и Латвии;
— отделение США, Японии, Китая и Сибири;
— отделение Франции, Испании и Португалии;
— секция II (Разведывательное бюро):
— I (организационное) отделение (рефераты организационный и учебный);
— II (наступательное “А”) отделение (рефераты Германии, Данцига, Австрии, Швейцарии, Бельгии, Скандинавии);
— III (наступательное “Б”) отделение (рефераты Чехословакии, Венгрии, Румынии, Балкан, Италии, Испании, Португалии, Франции);
— IV (наступательное “Ц”) отделение (рефераты Севера, Востока, Юго-Востока);
— V (оборонительное) отделение (рефераты наблюдения и расследований);
— VI отделение (внешней пропаганды);
— VII отделение (внутреннее);
— секция III (Пресс-бюро):
— отделение внешней пропаганды (рефераты прессы, пропаганды в тылу противника и канцелярии);
— внутреннее отделение (рефераты административный и финансовый, пресс-бюро, изучения средств массовой информации и внутренней пропаганды в вооруженных силах);
— секция IV (Бюро шифров, БШ);
— секция V (Политическое бюро);
Кроме ведения глубинной разведки, подразделения разведывательного бюро руководили разведывательными органами фронтов и разведывательной деятельностью на территориях бывшей Российской империи. Начальник I отделения контролировал II отдел Литовско-Белорусского фронта и разведку в Белоруссии, Финляндии и Прибалтийских государствах, начальник II отделения — II отдел Волынского фронта и разведку в России, начальник III отделения — II отдел Галицийского фронта и разведку в Украине, “деникинской России”, на Кубани, Кавказе и Дону, а начальник IV отделения — II отдел Восточных фронтов и разведку в Сибири. 1 февраля 1920 года в структуре II отдела появились VI секция (пропаганда и надзор за армией) и VII секция (адъютантура). 22 января контрразведку выделили из состава Разведывательного бюро в VII (оборонительную) секцию с существенным повышением ее роли и полномочий. В июне задачи обеспечения государственной безопасности в гражданской сфере были переданы главному командованию Государственной полиции (ПП). Тогда же военные контрразведчики начали координировать свои действия с пограничной охраной.
Михал Бойер
II отдел генштаба отвечал за наступательную контрразведку и за все виды контрразведывательного обеспечения в полосе боевых действий. Тылом ведал другой орган военной контрразведки. В июне 1919 года в министерстве военных дел (МСВойск или МСВой) возникли политическая и военно-политическая секции, из которых в следующем месяце был образован Информационный департамент с двумя секциями: политической и контроля за иностранной корреспонденцией, телефонными переговорами и телеграфными сообщениями. Новая структура обслуживала войсковые тылы и отвечала также за подготовку информационных коммюнике о событиях в военной и политической областях, борьбу с вражеской пропагандой в войсках и организацию контрпропаганды. В июле 1919 года департамент возглавил полковник Богуслав Медзинский. В составе этой секретной службы имелась политическая секция с тремя отделениями: информационным, оборонительным и контроля за корреспонденцией. Первоначально контрразведывательная деятельность департамента ограничивалась фильтрацией возвращающихся из России польских военнопленных, но после реорганизации министерства в феврале 1920 года по французскому образцу и создания на его базе II (Информационного) отдела МСВойск на него была возложена ответственность за безопасность Варшавы и прилегающих регионов. Структура отдела выглядела следующим образом:
— общеорганизационная секция;
— оборонительная секция;
— информационная секция;
— секция плебисцита (с июля 1920 года).
Кроме того, II отдел МСВойск осуществлял общую организацию и координацию контрразведывательной деятельности подчиненных ему периферийных органов — II (оборонительных) рефератов командований генеральных округов (ДОГ), а также накапливал и обрабатывал данные о санитарном состоянии войск, отношениях между офицерами и рядовыми, обучении, дисциплине, настроениях и моральном духе войск. В оборонительных рефератах ДОГ имелись собственные структурные подразделения:
— общее отделение;
— отделение борьбы со шпионажем и саботажем;
— отделение борьбы с вражеской агитацией в войсках;
— отделение вспомогательных служб.
Исполнительным органом контрразведки являлась полевая жандармерия. Несколько позднее II отдел МСВойск начал практиковать делегирование своих офицеров в различные районы страны для проверок системы безопасности на местах и арестов подозрительных лиц. В период с 1 июля 1919 года по 20 мая 1920 года по подозрению в шпионаже таким образом были арестованы 53 человека, из которых 24 были осуждены, 9 интернированы, 3 высланы, остальных освободили под надзор полиции[55]. Следует отметить, что не политическая полиция, а именно II отдел МСВойск стал инициатором организации системы политических репрессий и подавления инакомыслия в Польше. Вскоре его деятельность привела к множеству нареканий со стороны как военного командования, так и правоохранительных органов государства. Продолжительный надзор за практикой отдела показал, что его сотрудники постоянно проявляют излишнее рвение и превышают свои полномочия, вторгаясь в чужие сферы деятельности. Ввиду недостатка объема контрразведывательных мероприятий они начали заниматься борьбой с дезертирством, уклонением от призыва и даже контрабандой. При этом такие осуществляемые жандармерией следственные действия как обыски, аресты и допросы свидетелей по не подведомственным контрразведке делам вызвали многочисленные жалобы со стороны не только потерпевших, но даже полиции, а также прокурорские протесты. Кроме того, отвлечение сил на второстепенные направления ухудшило контрразведывательное обеспечение войск. В связи с этим в августе — сентябре 1920 года система контрразведки подверглась реформированию. За II отделом и его рефератами в ДОГ оставили лишь три задачи: обеспечение сохранения военной тайны, защита войск от подрывной деятельности и защита военных объектов от саботажа. Все остальные функции перешли в компетенцию созданного при главной комендатуре Государственной комиссии органа политического контроля за состоянием дел в гражданской сфере и в войсках, за исключением действующей армии — отделения ІVД, более известного как “дефензива”.
Назревавшая советско-польская война потребовала существенного развития периферийной инфраструктуры польской разведки и контрразведки, прежде всего войсковой, что и было осуществлено весной 1920 года. После прекращения боевых действий войска сохранили свои оперативные органы в виде Информационных отделов армий, а на базе Информационных отделов Поморского, Великопольского и Восточных фронтов в Кракове, Познани и Грудзядзу были сформированы местные органы ближней разведки и контрразведки — экспозитуры, имевшие в своем составе следующие подразделения:
— наступательная секция (рефераты организационный и оценок);
— оборонительная секция (рефераты организационный, следственный и контроля);
— секция политики и прессы (рефераты культурнопросветительский и пропаганды).
Экспозитурам подчинялись офицерские разведпунк-ты (“постерунки”), количество которых могло быть весьма различным, так же, как и их штатная численность. В общем виде соблюдалось следующее правило: экспозитуры никогда не располагались в приграничной зоне, зато постерунки по своему назначению и расположению соответствовали пограничным разведывательным или переправочным пунктам. В связи с этим центральный аппарат II отдела отныне отвечал за глубинную разведку, под которой понималась стратегическая, долгосрочная и осуществляемая в глубине территории противника оперативная работа. Для решения конкретных задач за рубежом поляки создали систему “пляцувок” (резидентур). Эти точки действовали в основном с “легальных” позиций под прикрытием консульских учреждений или военных атташатов и в начале 1920-х годов располагались в Москве, Киеве, Риге, Гельсингфорсе, Ревеле, Бухаресте, Париже, Риме, Анкаре и Токио. Позднее количество пляцувок значительно увеличилось, и II отдел начал вести за границей агентурную разведку также и с нелегальных позиций. В связи с этим в некоторых источниках мелкие нелегальные резидентуры именуются зарубежными офицерскими постерунками, однако это верно лишь в разговорном, обиходном значении. Все загранточки всегда имели официальный статус пляцувок, а, кроме того, далеко не всегда были укомплектованы офицерами. Как центральные, так и периферийные оперативные подразделения разведки занимались только сбором информации, но ни в коем случае не ее обработкой и тем более анализом, эта работа проводилась исключительно в Бюро оценок. Наличие специализированного информационно-аналитического подразделения выгодно отличало польскую разведку от аналогичных служб большинства государств, оценивших важность такой работы лишь в ходе Второй мировой войны.
Богуслав Медзинский
По состоянию на 12 сентября 1921 года в стране действовал ряд экспозитур, отвечавших за ближнюю разведку на закрепленных за ними направлениях:
— № 1 — (Вильно) — Литва, Латвия, Россия;
— № 2 — (Данциг) — Германия;
— № 3 — (Быдгощ, с 1930 года Познань) — Германия;
— № 4 — (Краков, с 1930 года Катовице) — Венгрия, Чехословакия;
— № 5 — (Львов) — Россия, Украина, Белоруссия;
— № 6 — (Брест) — Россия, Украина, Белоруссия.
Экспозитура № 6 была закрыта в 1926 году, а № 2 — в апреле 1929 года и при этом передала свои функции экспозитуре № 3. В Данциге (Гданьск) в аппарате польского генерального консула было образовано Гданськее информационное бюро (БИГ).
Задачи экспозитур по линии контрразведки сводились к общему контролю за безопасностью, борьбе с саботажем, диверсиями и подрывной деятельностью, а также к осуществлению профилактических мероприятий. В дальнейшем периферийные органы разведки неоднократно меняли номера, передислоцировались, иногда экспозитуры переформировывались в пляцувки и наоборот.
Описанная структура сохранялась вплоть до роспуска в августе 1921 года генерального штаба и создания главного штаба Войска польского, в числе прочих подразделений включившего в себя и II отдел. В связи с переходом к мирному периоду развития государства существовавшая с 1918 года система генеральных и военных округов была пересмотрена, и территория Польши в военном отношении стала делиться на корпусные округа, в каждом из которых имелось свое командование (ДОК). Окончание войны означало необходимость реформирования всех органов военного управления, в том числе и разведки. В ходе подготовки к этому процессу министр военных дел генерал Казимир Соснковский еще 22 июня 1921 года утвердил новую концепцию оперативной работы, предусматривавшую разделение военной и гражданской разведок. При этом для информационного обеспечения долгосрочных стратегических интересов государства признавалось целесообразным иметь единую централизованную разведывательную службу. Печальный пример Франции наглядно демонстрировал польскому правительству пагубность влияния на секретную службу сиюминутных политических интересов, и оно всячески стремилось избегнуть такой опасности. Из этих соображений стратегическую разведку включили в состав изначально считавшегося аполитичным военного ведомства. Однако с задачами контрразведки и государственной безопасности дело обстояло иначе, их передали в Государственную полицию (ПП), оставив в ведении II отдела лишь наступательную контрразведку, непосредственно направленную на опережающую работу против агентуры противника. Позднее пограничную разведку и вопросы оперативного обеспечения погранполосы передали соответствующим структурам Корпуса пограничной охраны (КОП) и Пограничной стражи (СГ). Такая организация сохранялась в неприкосновенности фактически до начала Второй мировой войны и временной утраты Польшей суверенитета.
В результате реформы 1921 года структура II отдела по-прежнему включала несколько отделений и самостоятельных рефератов:
— 1-е отделение (организационное):
— административный реферат;
— финансовый реферат;
— учебный реферат;
— реферат собственных шифров и их защиты;
— реферат кадров;
— 2-е отделение (оценок):
— реферат “Восток”;
— реферат “Запад”;
— реферат “Север”;
— реферат “Юг”;
— реферат статистики;
— реферат национальных меньшинств;
— 3-е отделение (разведывательное):
— технический реферат;
— центральный агентурный реферат с подрефератами вербовки, специальной разведки, организационным, “Восток”, “Запад”, “Север”, “Юг”, паспортным (с 1923 года), фотографическим (с 1923 года);
— контрразведывательный реферат;
— реферат радиоразведки, криптоанализа и разведывательных технологий. Общий штат отдела насчитывал 97 человек, в том числе 64 офицера.
Как уже отмечалось, к этому периоду структура полиции также претерпела серьезные изменения по сравнению с моментом ее образования. В 1918 году в министерстве внутренних дел был организован Отдел корреспондентов для сбора политической информации с упором на освещение деятельности левых партий в зоне австро-германской оккупации. Уже в октябре его преобразовали в Разведывательное бюро МВД во главе с подпоручиком жандармерии Мечиславом Скрудликом и сориентировали на противодействие коммунистической деятельности на территории государства.
Мечислав Скрудлик
Не только функции, но и само существование этого органа были глубоко законспирированы, что препятствовало приданию его деятельности законного характера. В результате такого противоречия между оперативными и правовыми интересами Бюро было распущено и с 1 апреля 1919 года заменено Информационным отделением МВД, открывшим свои ячейки по всей стране. Оно являлось не единственным органом политической контрразведки Польши, параллельно с ним существовали также Разведывательное отделение Народной милиции, Инспекция политической защиты и Главная инспекция Коммунальной полиции. Все это разнообразие при полном отсутствии координации работы, единого информационно-справочного аппарата, учета агентуры и прочих необходимых атрибутов не обеспечивало политическую защиту безопасности государства. В результате в июле 1919 года в Варшаве была создана Государственная полиция (ПП), в которой политические вопросы относились к компетенции Инспекции политической защиты (ДП), более известного как “дефензива”. Административно он подчинялся главному коменданту ПП, а по оперативной линии — начальнику секции общественной безопасности и прессы МВД. Главной задачей руководимого Марианом Сволкиеном ДП являлось противодействие шпионажу, коммунистической деятельности и иным антигосударственным проявлениям на всех объектах и во всех регионах страны, за исключением воинских частей и военных учреждений.
На первых порах становление гражданской контрразведки проходило крайне трудно. Военные отказывались налаживать плодотворное сотрудничество с полицией, и утратившую авторитет Инспекцию политической защиты пришлось закрыть. Взамен него в августе 1920 года в составе ПП было образовано отделение ІVД с отделениями во всех полицейских органах и структурах государства. При окружных комендатурах открывались экспозитуры с функциями розыска, дознания и следствия по политическим делам и делам о шпионаже. В ноябре 1920 года статус “дефензивы” был повышен, она стала подразделением главного командования Государственной полиции. Теперь отделение ІVД состояло из регистратуры, информационного подразделения и организационно-кадровой службы. Экспозитуры имели в своем составе информационно-справочный, регистрационно-следственный и административно-правовой рефераты, причем существование двух первых было строго засекречено. Начальники экспозитур отвечали за организацию агентурной сети в зоне своей ответственности и руководство ее работой.
Деятельность как внешних, так и внутренних оперативных органов государства находилась в прямой зависимости от международного положения страны и политического курса ее правительства. Несмотря на теоретическое окончание войны, которую советские источники упорно именовали “войной против буржуазно-помещичьей Польши”, фактические военные действия прекратились еще не скоро. Варшава продолжала проводить боевые операции на территориях Украины и Белоруссии, но уже силами эмигрантских формирований УНР, НСЗРиС, братьев Булак-Балаховичей и якобы независимого польского генерала Л. Желиговского. На все дипломатические протесты по этому поводу следовали стереотипные ответы о выходе войск из повиновения и отсутствии у государства контроля над ними, а следовательно, и о невозможности для правительства Польши нести ответственность за их действия. Тем временем якобы мятежный генерал занял Вильно (Вильнюс), по условиям мирного договора с РСФСР отходивший к Литве, после чего ее правительство уведомило Варшаву, что их страны отныне находятся в состоянии войны. Эйфория нации, лишь недавно обретшей самостоятельность и разгромившей традиционного векового соперника, не позволила полякам отозвать войска. Лига Наций в 1921 году выдвинула так называемый “проект Гиманса”, предусматривавший объединение Польши и Литвы в единое конфедеративное государство, но его никто даже не стал рассматривать всерьез. Польско-литовские связи прервались на многие годы и обернулись улучшением отношений Литвы с Советским Союзом, оказавшим ей дипломатическую поддержку в виленском конфликте. Стремление Варшавы доминировать в Прибалтийском регионе завершилось заключением Варшавского договора с участием Финляндии, Латвии и Эстониии, Литву же туда даже не пригласили. На западной границе страны постепенно обострялись отношения с Германией, по территории которой проходил Данцигский коридор. Как известно, военное сотрудничество Германии и СССР началось именно с заключения договора о позициях сторон в случае вооруженного конфликта одной из них с Польшей. Такая обстановка заставляла Варшаву обратить особое внимание на контрразведывательное обеспечение государства в целом и вооруженных сил в частности. Новая система военно-территориального деления страны требовала от руководства экспозитур налаживания отношений с ДОК, конкретная степень глубины которых определялась на месте. Однако уже в 1922 году в штабе дислоцировавшейся в Верхней Силезии 23-й пехотной дивизии был образован собственный контрразведывательный Информационный реферат, а вскоре аналогичные структуры стали создаваться и в других воинских частях. Вскоре при каждом ДОК, а с 1927 года и при командовании флота уже имелся свой Отдельный информационный реферат (СРИ), а в полках, отдельных батальонах и некоторых гарнизонах работали информационные офицеры. Отдельные информационные рефераты включали в себя следующие подразделения:
— реферат контрразведки;
— реферат охраны и информации;
— противодиверсионный реферат;
— оперативно-технический реферат;
— административный реферат;
— канцелярию;
— картотеку.
В штате СРИ имелось 5–6 офицеров, остальные должности укомплектовывались унтер-офицерами и рядовыми, а также немногочисленными вольнонаемными гражданскими служащими. Все подразделения системы СРИ ДОК были автономны от войскового руководства и напрямую подчинялись II отделу МСВойск, хотя сами начальники рефератов числились в составе соответствующих штабов. Кроме штатных офицеров и унтер-офицеров, военная контрразведка располагала институтом внештатных сотрудников и помощников II отдела, не являвшихся негласным аппаратом. Эти военнослужащие не были законспирированы и исполняли свои функции совершенно открыто, но числились за штатом контрразведки и наряду с решением оперативных задач выполняли свои обязанности по основной должности. Отдельные информационные рефераты располагались в тех же городах, что и командования округами:
— СР И ДОК I — Варшава;
— СРИ ДОК II — Люблин;
— СРИ ДОК III — Гродно;
— СРИ ДОК IV — Лодзь;
— СРИ ДОК V — Краков;
— СРИ ДОК VI — Львов;
— СРИ ДОК VII — Познань;
— СРИ ДОК VIII — Торунь;
— СРИ ДОК IX — Брест;
— СРИ ДОК X — Перемышль.
Рефераты руководили экспозитурами, зачастую довольно крупными и действовавшими в сложной оперативной обстановке. Так, экспозитура СРИ ДОК в Пинске осуществляла контрразведывательное обеспечение трех поветов с общей численностью населения 360 тысяч человек, в котором этнические поляки составляли не более 12 % — 15 %. 76 % жителей, по официальной классификации, являлись “местными” (то есть не идентифицировавшими свою национальную принадлежность коренными обитателями Полесья) и белорусами, после поляков за ними по численности следовали евреи (5 %), “русины” (2 %) и русские (1,5 %). Эти этнические группы считались потенциальным вербовочным контингентом советской разведки или склонными к коммунистической идеологии, что крайне осложняло обеспечение государственной безопасности в регионе.
С лета 1922 года II отдел МСВойск начал обмениваться информацией с Государственной полицией, основной проблемой которой являлось несовершенство системы оперативного учета. В Главном командовании Государственной полиции (КГ ПП) имелось подразделение “Информационно-политический надзор” (ППИ), в картотеке которого значилось свыше 350 тысяч лиц. Многие из них были взяты на учет без достаточных оснований, и столь раздутый справочный аппарат не позволял эффективно использовать его в целях обеспечения безопасности государства. Военные помогли выделить из картотеки ППИ ограниченное количество действительно опасных субъектов, после чего пользоваться ей стало значительно проще. К этому времени относится и изменение организации экспозитур и агентурных участков “дефензивы”. Ее территориальные органы были лишены исполнительных полномочий и осуществляли теперь следующие задачи:
— сбор информации;
— наблюдение за отдельными лицами и организациями;
— руководство агентурным аппаратом;
— сбор сведений по вопросам безопасности,
— дознание по политическим делам;
— надзор за местной полицией;
— подготовка местной полиции в политическом отношении.
Кроме отделения IVA, военные контрразведчики эффективно сотрудничали с местными органами полиции и старостами, что позволило в первой половине 1920-х годов раскрыть многих иностранных агентов. Только в 1922 году в зоне ответственности ДОК VIII (Быдгощ) были арестованы 28 германских агентов, в зоне ответственности ДОК V (Краков) — 21, в зоне ответственности ДОК VII (Познань) — З[56]. Не в последнюю очередь этому способствовало неплохое финансирование оперативных органов. Так, в 1925 году ноябрьский бюджет оперативных расходов СРИ ДОК II составил 12048 злотых, из которых на оплату услуг агентуры было израсходовано 7140 злотых, суточные и прочие служебные расходы составили 1835 злотых, командировочные расходы — 1128 злотых, содержание конспиративных квартир — 210 злотых, оплата технического персонала — 150 злотых[57].
Руководители государственной полиции Польши
Владислав Хеншель (1919 — 1922)
Мариан Борзецкий (1923 — 1926)
Януш ЯгримМалешевский (1926 — 1935)
Йозеф Кордиан Заморский (1935 — 1939)
В 1923 году была проведена очередная, принципиальная реорганизация политической (гражданской) контрразведки. На этот раз ее инициаторами выступили представители властей на местах, требовавшие подчинения себе политической полиции на уровне воеводств и поветов. В результате 26 апреля премьер-министр и министр внутренних дел Польши Владислав Сикорский издал декрет об организации в составе Государственной полиции Информационной службы с задачами:
— слежения за всеми проявлениями политической, общественной, национальной и профсоюзной жизни, угрожающими государственному устройству или безопасности Республики и информирование властей о них,
— отслеживания политического и военного шпионажа, причем последнего — в тесном контакте с военными органами [58].
Новая структура политической полиции в обиходе по-прежнему именовалась “дефензивой”, что было по сути верно. В нее перешло большинство сотрудников распущенного отделения ІVД, а руководителем Информационной службы остался Мариан Сволкиен, одновременно продолжавший возглавлять Информационный отдел Департамента безопасности МВД. В этом отделе накапливались и анализировались поступающие от территориальных органов Информационной службы материалы в целях информирования министра об общественно-политической ситуации в стране и выработки соответствующих рекомендаций. Его структура выглядела следующим образом:
— 1-е отделение:
— организационный реферат;
— реферат кадров;
— инспекционный реферат;
— 2-е отделение:
— чешский реферат;
— белорусский реферат;
— литовский реферат;
— немецкий реферат;
— коммунистический реферат;
— профсоюзный реферат;
— реферат национальных меньшинств;
— реферат легальных партий;
— реферат политических группировок.
В воеводствах вместо экспозитур отделения ІУД тоже орга-низовывались Информационные отделы, имевшие в своем составе рефераты кадрово-организационный, регистрационно-розыскной и общей информации.
Мариан Сволкиен
Вся система польских контрразведывательных органов строилась в привязке к противодействию главным образом Германии, Литве и СССР. Основным противником на Востоке, а для политической контрразведки — и по всей стране были советские и коминтерновские спецслужбы. Активнее всего действовал в стране Разведупр, главной задачей которого на весьма вероятный случай возникновения новой войны являлось установление дислокации частей польской армии, их вооружения, боеготовности и национального состава, а также изучение инфраструктуры предполагаемого театра военных действий. В страну забрасывалось огромное количество агентов, местная контрразведка раскрывала одну их сеть за другой, но пока еще не постигла искусство оперативных игр, снабжения противника дезинформацией и выхода на его еще не расшифрованную агентуру через уже выявленную. Французские инструкторы по разведке обучили этому поляков лишь в середине 1920-х годов. К особенностям оперативной обстановки в Польше относилось также необычно щедрое государственное финансирование контрразведывательных органов и политической полиции, а также почти не скрывавшееся от общественности широкое и повсеместное применение пыток на допросах. Любопытно также, что в описываемый период ввиду отсутствия единого уголовного кодекса административно-политический режим в различных частях страны был неодинаков. В Варшаве действовали статьи дореволюционного российского уголовного уложения, в Познани — прусское законодательство, во Львове — австрийское, и в результате обвиняемые по делам о шпионаже или государственной измене в столице рисковали получить десятилетний срок тюремного заключения, зато в некоторых других местах могли отделаться максимум тремя — пятью годами. Поляки традиционно недоверчиво относились к иностранцам, поэтому внедрение нелегалов по паспортам граждан третьих государств вскоре было прекращено по причине плотного полицейского контроля за такими лицами. Зато весьма удобным инструментом для работы оставалась коррупция. Она процветала там настолько пышно, что это не преминул отметить даже досконально знавший эту проблему Рейли: “Я считаю, что лимитрофных дипломатов и резидентов всех без исключения можно купить. Вопрос только в цене”[59]. Коммунистическая партия не пользовалась в стране особыми симпатиями, поэтому основная работа ПКП постепенно перешла к ее Заграничному бюро в Берлине, контактировавшему с местной резидентурой советской разведки через уполномоченного члена центрального комитета. Этим членом ЦК являлся бывший заместитель председателя ЧК Белоруссии С. А. Мертенс (Гудзь), с 1923 года член Политбюро ПКП и руководитель компартии Западной Белоруссии и ее военного аппарата. В 1925 году Мертенса арестовали, но три года спустя обменяли на пойманного в СССР польского агента. Подобная практика широко и успешно применялась советскими властями, и часто поляков арестовывали с единственной целью обменять в последующем на очередного провалившегося разведчика или арестованного коммуниста. Однажды ОГПУ по обвинению в шпионаже арестовало даже архиепископа, и хотя в Варшаве, естественно, знали, что это не соответствует действительности, однако молча приняли прелата к обмену.
Сеть военной разведки в Польше несла крупные потери из-за настойчивого требования Председателя РВСР Троцкого наращивать диверсионную работу и партизанские операции, именовавшиеся в рассматриваемый период “активной разведкой”. Размах осуществляемых диверсий шокировал и встревожил даже советских дипломатических работников. Взрывы гремели по всей стране и на военных, и на гражданских объектах, например, 24 мая 1923 года в Варшавском университете, в результате чего погиб профессор Р. Оржецкий. К большинству террористических актов была причастна группа Военного отдела компартии Польши, возглавлявшаяся офицерами Валерием Багинским (иногда неверно именуемым Богинским) и Антонием Вечоркевичем. Они были арестованы и обвинены во множестве преступлений, в том числе в организации мощнейшего взрыва складов боеприпасов в Варшавской цитадели. Хотя он произошел 14 октября 1923 года, уже после их ареста, обоих все же приговорили к смертной казни, замененной 15 годами тюремного заключения. Компартия попыталась организовать их побег, но неудачно.
Упомянутый взрыв в Варшавской цитадели вызвал в польском обществе глубокое возмущение, поскольку подверг страшной опасности жизни тысяч людей. Лишь счастливая случайность не позволила детонации распространиться на все склады и таким образом спасла от неминуемой гибели окружавшие их многочисленные густонаселенные кварталы бедноты, однако и без этого жертв оказалось очень много. Например, взрывная волна забросила в реку роту маршировавших на плацу солдат, несколько десятков из которых утонули. Действия Багинского и Вечоркевича повлекли за собой роковые для них самих последствия. 29 марта 1925 года начальник пограничной экспозитуры в Столбцах Иозеф Мурашко, которому было поручено произвести их обмен с советской стороной на арестованных в СССР поляков, застрелил обоих в поезде недалеко от станции Колосово. Самочинная расправа над закованными в наручники беззащитными людьми встретила полное понимание польского правительства, и Мурашко получил символическое наказание в виде двух лет лишения свободы. Хотя некоторые и поныне пытаются представить его бесстрашным патриотом, эта красивая легенда разбивается о завершающий факт биографии мстителя, в конце 1939 года разоблаченного в качестве агента гестапо и казненного в Варшаве боевиками польского движения Сопротивления.
Диверсионной работой руководил работавший под прикрытием второго секретаря полпредства СССР в Варшаве Казимир Баранский (Кобецкий). Год спустя после взрыва дефензива внедрила в его сеть своего агента, а еще через год Баранского арестовали. Несмотря на то, что разведчик имел при себе дипломатический паспорт и сумел избавиться от компрометирующих материалов, при задержании его избили до инвалидности. Несколько позднее эмигрант Черепов-Сидоров сильно избил еще одного работника резидентуры Кравченко. Эти действия повлекли нестандартное решение ОГПУ ответить тем же в отношении четверых (вдвое большего числа) аккредитованных в СССР польских дипломатов, причем одним из избитых оказался первый секретарь миссии в Москве. После этого физические расправы немедленно прекратились.
Вербовочная база советской разведки в Польше была довольно обширной за счет угнетенных украинского и белорусского национальных меньшинств, однако пристальное внимание полиции и контрразведки к этому контингенту заметно снижало ценность приобретаемой в его среде агентуры. Поэтому ОГПУ и Разведупр с ведома Политбюро сделали ставку на “раздувание украинской ирреденты” для дестабилизации внутреннего положения страны. Обманутые туманными намеками советской стороны на близкую войну против Польши, местные украинцы подготовили и запланировали на 25 марта 1925 года восстание на Волыни силами специально образованных для этой цели боевых групп и отрядов общей численностью до 10 тысяч человек. Повстанцы собирались взорвать мосты и отрезать район от остальной Польши, уничтожить представителей местных властей и помещиков, а затем принять скрытно перешедшие через границу две советские дивизии, которые должны были составить ядро вооруженных сил независимой республики Волынь. Последний пункт являлся чистейшим обманом. Представители Разведупра беззастенчиво ввели в заблуждение руководителей восстания Приступу и Войтюка, чтобы спровоцировать их на скорейшее выступление.
Этот план провалился. Власта своевременно вскрыли подготовку к восстанию и арестовали несколько тысяч украинцев, после чего подпольная организация распалась, хотя несколько небольших групп не просто уцелели, но ушли в леса и начали вооруженную борьбу. В феврале 1925 года один из таких партизанских отрядов под руководством инструкторов из Разведупра пробился из глубины страны к польско-советской границе и в районе Ямполя прорвался в Советский Союз. На погранзаставе решили, что имеют дело с очередной вооруженной бандой, и вступили с ним в бой, повлекший существенные потери с обеих сторон. Кроме всего прочего, это вызвало серьезные международные осложнения и послужило причиной появления подписанного Дзержинским проекта постановления Политбюро ЦК РКП (б) “О Разведупре”, утвержденного 25 февраля 1925 года. Его содержание представляет значительный интерес и потому цитируется довольно пространно:
“С установлением более или менее нормальных дипломатических отношений с прилегающими к СССР странами от Разведупра неоднократно давались директивы о прекращении активных действий, однако приобретенные за предшествующий период традиции у организованных за рубежом групп, а также слабость со стороны руководства коммунистических партий стихийно нарастающим движением зарубежного крестьянства, из которого комплектовались кадры диверсионных групп активной разведки, не давали возможности организационно руководить этими группами, часто не соблюдавшими даваемые директивы. Отсюда целый ряд выступлений, причинявших вред нашей дипломатической работе и затруднявших работу соответствующих коммунистических партий.
2. Ввиду совершенно ясно определившейся невозможности путем циркуляров ввести в нужное русло работу зарубежных партизанских групп и принимая во внимание, что коммунистические партии поставили уже реально вопрос о захвате под свое влияние стихийно растущего движения на окраинах, признать необходимым:
а) активную разведку в настоящем ее виде (организация связи, снабжения и руководства диверсионными отрядами на территории Польской республики) — ликвидировать.
б) ни в одной стране не должно быть наших боевых групп, производящих боевые акты и получающих от нас непосредственно средства, указания и руководство.
3. Вся боевая и повстанческая работа и группы, поскольку они политически целесообразны (что определяется в чисто партийном порядке), должны быть переданы в полное подчинение коммунистических партий данной страны и руководиться исключительно интересами революционной работы данной страны, решительно отказавшись от разведывательной и иной работы в пользу Военведа СССР.
Остальные группы активной разведки, а также военно-подрывные и диверсионные группы по существующему раньше типу, поскольку они не войдут в круг партийной организации, ликвидируются.
4. Вместо активной разведки в настоящем виде, для чисто военных целей СССР должны быть организованы в соседних государствах самым конспиративным образом особые пункты для обследования и изучения военных объектов, установления связей с нужными людьми, заготовки материалов и проч., т. е. для подготовки к деструктивной работе во время войны в тылу противника. Таким образом, пункты имеют характер информационный и подготовительный, с тем, однако, чтобы в соответствующие моменты могли развернуться в боевые. Пункты эти никоим образом не связываются с партией, и отдельные работники не состоят в партии.
Руководители центральных аппаратов разведки у нас и за рубежом держат связь исключительно с уполномоченными ЦК соответствующих компартий.
5. Расконспирированные на границах начальники и руководители бывшей Активной Разведки сменяются немедленно, не дожидаясь общей ликвидации, которая требует более продолжительного времени и крайне осторожного подхода.
6. На нашей зоне организуются строго законспирированные небольшие боевые группы с необходимым вооружением. В случае занятия нашей территории противником их задача — дезорганизация вражеского тыла и партизанская война.
7. Пограничная зона на нашей стороне должна быть очищена от активных партизан, которые, как констатировано, самостоятельно переходят границы для боевой работы. Не озлобляя их и оставляя на учете для использования в случае войны, их следует эвакуировать во внутренние округа”[60].
Процитированный документ появился далеко не на пустом месте, а имел под собой вполне реальную почву. В 1924 году из общего числа арестованных различными СРИ ДОК за шпионаж и подрывную деятельность 543 человек 389 человек (71,6 %) работали на СССР, 13 (2,4 %) действовали в совместных советско-германских интересах, и еще 79 человек (14,5 %) обвинялись в коммунистической пропаганде[61].
Возвращаясь к украинскому вопросу, следует отметить, что в Варшаве вполне четко осознавали разницу между различными действовавшими в этой среде политическими силами. Польскому руководству было совершенно ясно, что оно может рассчитывать только на определенную управляемость Украинской народной республики, которая, однако, практически не обладала влиянием на местную диаспору. Проживавшие на территории Польши украинцы являлись бывшими подданными Австро-Венгрии и затем гражданами Западно-Украинской Народной Республики (ЗУНР), а потому не воспринимали УНР как свое руководство. Да и лояльность самого Петлюры переоценивать тоже не следовало, поскольку его сотрудничество было вынужденным шагом, ошибочность которого выявилась почти сразу же. Украинцы считали Варшаву своим врагом даже в большей степени, чем Москву. Польское правительство интенсивно проводило “ополячивание” всех своих граждан, полностью игнорируя интересы этнических группировок и их религиозные убеждения. На протяжении различных периодов истории Варшава вообще всегда отличалась экстремистским подходом к национальному вопросу. В разряд угнетаемых национальных меньшинств попадали немцы, евреи, русские и украинцы, почти в равной степени страдавшие от притеснений и отвечавшие властям либо гражданским неповиновением, либо вооруженным сопротивлением. Особенной непокорностью в этом отношении отличались украинцы, что объяснялось не только особенностями национального характера, но и особым отношением правительства к представителям этой этнической группы. В отличие от московских, варшавские власти не допускали создания национальной автономии, а с 1922 года начали подвергать украинское национальное меньшинство сильнейшим притеснениям, именовавшимся ими “пацификацией”, то есть “умиротворением”. Закрывались школы и церкви, искоренялись язык, обычаи и культура, а попытки даже мирного сопротивления беспощадно подавлялись вооруженной силой полиции. Эту ситуацию использовали и советские спецслужбы, и сторонники украинского “интегрального национализма”.
Их ответом на политику Варшавы стало создание в Галиции Украинской военной организации (УВО) — своего рода подпольной армии, способной в кратчайший срок развернуть на Западно-украинских землях (ЗУЗ) свои подразделения, естественно, не столько боевые, сколько диверсионные и террористические. В августе 1920 года в Праге прошел I учредительный съезд УВО, на котором комендантом “Начальной комиссии” был избран бывший полковник австрийской армии Евген Коновалец. Непосредственной задачей Украинской военной организации являлась тайная подготовка к восстанию за освобождение западно-украинских земель от польской оккупации, в преддверии которого следовало провести подготовку и оснащение боевых единиц, вести разведывательные и диверсионные операции. Последнее направление отрабатывалось особенно интенсивно. Очевидная слабость националистических сил по сравнению с армией польского государства не смущала членов УВО, наивно рассчитывавших на легитимное решение проблемы своей независимости. В течение нескольких послевоенных лет галицийцы ожидали помощи со стороны держав-победительниц в воссоздании разгромленной поляками Западно-Украинской Народной Республики. История борьбы УВО с польским государством весьма драматична для обеих сторон. В период 1921 и 1922 годов ее боевики провели на территории Польши не менее 22 террористических и диверсионных актов, включая покушение Степана Федака на маршала Пилсудского, серию взрывов и убийств представителей властей и украинских коллаборационистов (если этот термин применим в данной ситуации). В конце 1922 года развернутая УВО кампания террористических актов и диверсий периодически переходила в настоящую партизанскую войну. Например, в 1922 году 50 боевиков под командованием С. Мельничука и П. Шеремета совершили рейд по нескольким воеводствам страны, однако в конечном счете были разгромлены, а их руководители схвачены и казнены.
УВО располагала разведорганом, именовавшимся вначале отделом, а затем референтурой разведки, первым начальником которой являлся О. Душный. На первых порах она работала довольно вяло, ограничивалась исключительно военными вопросами, однако насаждала агентурно-осведомительную сеть не только на Западно-украинских землях, но и на остальной территории Польши. Польское правительство боролось с Украинской военной организацией как боевыми, так и оперативными методами, особенно усилившимися после подтверждения государствами-победителями прав Варшавы на Галицию. УВО насквозь пронизывала агентура полиции и контрразведки, в частности, отделов безопасности воеводств. Это породило ответные меры и положило начало созданию контрразведывательных подразделений УВО. После 1922 года референтура разведки приняла на себя и контрразведывательные функции, активно включившись в борьбу против спецслужб Польши.
В этот период УВО претерпевала серьезные организационные изменения. Конфликт с диктатором Западно-Украинской народной республики (ЗУНР) и внутренние распрей в руководстве организации привели к ее расколу и уходу Коновальца с поста коменданта “Начальной комиссии”, которая сразу же была заменена Политической коллегией во главе с атаманом Я. Селезенкой. Очередной начальник разведки УВО О. Думин перешел в ряды сторонников ЗУНР и также был изгнан из организации, что послужило сигналом к началу массовой чистки ее рядов. С 1923 года референтурой разведки руководил Ю. Головинский, в 1930 году погибший от рук польского полицейского. Практически все исключенные объединились и создали просуществовавшую весьма недолго “Западно-Украинскую народную революционную организацию” (ЗУНРО). Постепенно УВО начала расширять сферу своей деятельности на восточные украинские земли и стала создавать проблему не только для территориальных органов безопасности, но и на границе. В совокупности с коммунистической активностью в том же регионе этот фактор был крайне дестабилизирующим и опасным для целостности государства и его внутренней стабильности. Необходимость подавления партизанских и диверсионных действий со стороны Советского Союза и УВО вынудила поляков пересмотреть систему охраны своей границы с СССР и Литвой и в августе 1924 года принять решение об организации Корпуса пограничной охраны (КОП). Этот шаг стал следствием стремления сосредоточить в руках военных противодиверсионную и контрпартизанскую деятельность, для оперативного обеспечения которой предлагалось создать три региональных центра КОП со статусом контрразведывательных пляцувок:
— № 1 (Вильно), подчиненные постерунки 1/I — 6/I;
— № 2 (Брест), подчиненные постерунки 1/II и 2/II;
— № 3 (Львов), подчиненные постерунки 1/III — 4/III.
Структурно Корпус пограничной охраны состоял из центрального аппарата, упомянутых оперативных органов, шести бригадных (Гродно, Вильно, Новогродск, Полесье, Подолье, Волынь) и двух полубригадных командований, 29 пограничных батальонов, 20 кавалерийских эскадронов и дивизиона жандармерии. Как военно-полицейская структура, КОП подчинялся МВД, но руководствовался военными уставами и в случае войны подлежал включению в состав армии. Приказ о переводе военнослужащих в корпус был издан министром военных дел 12 сентября 1924 года, а 1 ноября II отдел генштаба передал свои органы пограничной разведки КОП.
Первоначально Корпус пограничной охраны предназначался для выполнения следующих задач:
1. Ведение внутренней разведки, в особенности установление личностей руководителей банд и отрядов, а также поддерживающих с ними связь лиц из местного населения.
2. Ведение ближней (до 50 километров) наступательной разведки для опережающего выявления на сопредельной стороне сил противника и его намерений, а также организация постоянной агентурной сети в зоне своей ответственности.
3. Ведение глубинной наступательной разведки, в особенности вскрытие законспирированных штабов и командований диверсионных и партизанских формирований противника на его территории.
В наступательном отношении точки КОП должны были работать под руководством экспозитур II отдела генерального штаба, а в оборонительном — по указаниям СРИ ДОК. Фактически вплоть до 1925 года Корпус пограничной охраны оперативную работу не вел, все его силы были брошены на обеспечение политики “пацификации” и силовые акции против партизанских групп и диверсионных отрядов. Структура разведки была выработана лишь в 1925 году, причем даже через год ей занимались всего 32 офицера КОП. После этого основным оперативным органом корпуса стал контрразведывательный реферат в составе его центрального аппарата, которому на сложных участках подчинялись оперативные уполномоченные в периферийных аппаратах. Они не имели права вести агентурную работу и при получении соответствующей информации должны были ставить задачи по ее реализации легальным и нелегальным точкам КОП. Легальные были представлены пограничными следственными группами, получавшими отдельное финансирование на содержание платной агентуры, а также унтер-офицерскими постерунками, не имевшими права создавать собственные агентурные сети и работавшими исключительно с добровольными помощниками или случайными информаторами. Контакты с агентами поддерживали только офицеры, крайне немногочисленные и весьма заметные в малонаселенных пограничных районах. Несмотря на последнее обстоятельство, в КОП не практиковалось создание внутренних резидентур для осуществления конспиративной связи с агентурой, поэтому советская пограничная разведка достаточно быстро расшифровала его оперативных работников. После ряда связанных с этим тяжелых провалов поляки полностью изменили систему агентурнооперативной работы КОП и перешли к работе с позиций нелегальных резидентов, имевших право самостоятельно производить вербовки. Следует отметить, что эффективность польской пограничной контрразведки оказалась довольно низкой, 85 % успешных дел были осуществлены благодаря случайно полученной информации.
Западные и южные границы Польши отличались значительно большим спокойствием, поэтому реорганизация системы их охраны затянулась до 1928 года. В течение предшествовавших этому десяти лет ее осуществляли такие временные формирования, как Военная пограничная стража, Пограничные стрелки, Батальоны охраны и Таможенная стража. 22 марта 1928 года все они, за исключением Таможенной стражи, были распущены, таможенников же переформировали в Пограничную стражу (СГ), значительно расширив их функции. Новая структура являлась исполнительным органом государственного казначейства, но в отношении вопросов охраны границы подчинялась министерству внутренних дел и местной администрации. В главной комендатуре СГ под прикрытием органа по борьбе с контрабандой существовал II (информационный) отдел по территории страны и по закордону. Первым направлением ведали информационные офицеры в пограничных инспекциях, а вторым — II отдел в центральном аппарате службы. Позднее в Пограничной страже были созданы пляцувки I и II линий, а в Данциге — также и экспозитура. Глубина разведки для территориальных органов СГ составляла:
— пограничные комиссариаты — 6 — 10 километров;
— пограничные инспекции — 20–30 километров;
— окружные инспекции — в каждом случае определялась отдельно.
Существовали также унтер-офицерские пляцувки СГ, которым запрещалось заниматься самостоятельной оперативной работой. Однако и вышестоящие комиссариаты и инспекции были уполномочены вести только простейшую контрразведку и собирать информацию об общей обстановке и настроениях в своей зоне ответственности. В случае выхода операции на более высокий уровень и она сама, и агент передавались в соответствующий СРИ ДОК. Очевидно, что такая практически гражданская структура как Пограничная стража могла существовать лишь в спокойной обстановке южной и западной границ. С ними резко контрастировал восточный рубеж, где постоянно прорывавшиеся из СССР партизанские отряды и диверсионные группы стали подлинным проклятием для польского населения. Начальник разведки Корпуса пограничной охраны майор Т. Скиндер докладывал, что в период с апреля 1921 по конец 1924 годов с советской территории было совершено 259 нападений[62], а также ряд успешных и неудачных попыток похищений военнослужащих КОП. СССР трудно было назвать добрым соседом Польши.
Начальник разведки КОП Тадеуш Скиндер
Но и поляки вели себя соответственно. На их территории перед границей с СССР концентрировались эмигрантские войска численностью от 43 до 50 тысяч человек, а по интенсивности наступательных агентурных операций Польша, пожалуй, занимала второе место в Европе после Советского Союза. “Народный союз защиты родины и свободы” содержал там свои воинские формирования и регулярно проводил рейды на сопредельную территорию, оставляя за собой трупы, пепел и развалины. 14 каждый раз Варшава заявляла о своей полной непричастности к событиям, хотя ОГПУ имело предостаточно оперативных данных о связи НСЗРиС с польской разведкой, известен был и офицер связи с разведчиками и диверсантами Савинкова капитан Владимир Секунда. Москва сделала выводы из уроков войны 1920 года и дала указание создать в Польше обширную агентурную сеть. Организованная в апреле 1921 года первая нелегальная объединенная резидентура Разведупра и I4HO являлась на тот период самой крупной и самой дорогостоящей загранточкой советской разведки. Все три ее высших руководителя были поляками: резидент, бывший начальник разведотдела 15-й армии Западного фронта Мечислав Логановский, его заместитель Казимир Баранский (Кобецкий) и руководитель военной линии Стефан Уздан-ский (Вронский). Одной из основных задач точки являлось содействие разрешению весьма острого вопроса возврата советских пленных. Режим в польских концентрационных лагерях не слишком отличался от позднейших нацистских, и, по различным оценкам, в них умерли от 25 до 60 тысяч захваченных красноармейцев и командиров.
Начальник разведки СГ Игнаций Матушевский
Резидентура мало преуспела в работе, ибо не сумела распознать получаемый от польской контрразведки поток дезинформации. С 1922 года резидентом стал С. Л. Узданский, но после взрыва Варшавской цитадели из-за беспрецедентного усиления полицейских и контрразведывательных мер его агентурная сеть в 1923–1924 годах оказалась полностью разгромленной. Узданского сменил военный разведчик С. Г. Фирин (Пупко). Во время войны с Польшей он руководил зафронтовой разведкой и диверсиями, после этого работал в Берлине, разрабатывал врангелевские войска в Болгарии, затем был переведен в Париж, потом руководил снабжением оружием и созданием оружейных складов в тылу французских оккупационных войск в Руре, Эльзасе и Лотарингии, а вплоть до июля 1924 года возглавлял военное руководство ГКП. После расшифровки французской контрразведкой бежал в Москву, а оттуда отбыл в Польшу для воссоздания агентурной сети. Нелегальная резидентура Разведупра существовала также в Кракове, где ей в 1921–1922 годах руководила Софья Залесская, позднее переведенная в Берлин. Другой военный разведчик А. М. Иодловский в 1924 году организовал в Польше нелегальную резидентуру, но в 1927 году был арестован и осужден на 4 года заключения. Одной из руководительниц восстановления агентурной сети являлась направленная из Франции нелегальная сотрудница Разведупра М. В. Скаковская. К сожалению, ее скомпрометировали слишком явные ухаживания советского полпреда СССР в Варшаве Войкова, и в июле 1926 года разведчицу арестовали. После выхода из тюрьмы в 1931 году она уехала в Советский Союз. Массовость провалов могла сравниться только с массовостью засылки разведчиков, и постепенно в этом соперничестве Польша начала отставать. С 1926 по 1927 годы точку ИНО в Варшаве возглавлял С. М. Глинский, будущий резидент в Хельсинки, а затем в Праге. Первая резидентура советской разведки официально просуществовала в качестве объединенной до 1923 года, но неофициально процесс разделения затянулся еще на два года. В этот период ее главными достижениями явились проникновение абсолютно во все местные антисоветские эмигрантские организации и центры и укрепление военного аппарата польской компартии. Разведка поддерживала также нелегальные военные организации на Волыни и в Западной Белоруссии, хотя до 1925 года руководство ими осуществлялось с территории СССР.
М. В. Скаковская
С. Г. Фирин
Ввиду подобных сложных обстоятельств, в середине 1920-х годов польское правительство пересмотрело организацию политической контрразведки, или “дефензивы”. Информационная служба совершенно не оправдала возлагавшихся на нее надежд по причине фактического отрыва от общей системы Государственной полиции, недостаточного авторитета среди властных органов государства и низкой квалификации большинства сотрудников. Поэтому 16 июня 1924 года ее расформировали, а Информационный отдел стал V отделением главной комендатуры Государственной полиции (КГ ПП) и центральным органом вновь созданной Политической полиции. Его структура в значительной степени упростилась и стала двухуровневой. Теперь отдел образовывали:
— коммунистическо-подрывной реферат;
— украинский реферат;
— русский реферат;
— белорусско-литовский реферат;
— немецкий реферат;
— еврейский реферат;
— чешский реферат;
— профсоюзный реферат;
— реферат прессы;
— реферат связей и легальных организаций;
— реферат религиозных сект
Вместо Информационных отделов в воеводствах были образованы управления Политической полиции.
Реформа оказалась неудачной и не только не укрепила государственную безопасность, но даже ухудшила постановку дел в этой области. Контрразведка, в особенности гражданская, проявила несостоятельность в деле борьбы с иностранными спецслужбами и компенсировала это активностью в политических преследованиях, в основном левых элементов. Например, в 1923 году всеми оперативными органами Польши 435 человек были арестованы по подозрению в шпионаже в пользу иностранных государств и 741 — за нелегальную коммунистическую деятельность, а за 10 месяцев 1926 года эти показатели соответственно составили 49 и 1958 человек[63]. Совершенно очевидно, что последняя величина нереальна и явно включает в себя фальсифицированные дела. В некоторых воеводствах Политическая полиция за целый год не смогла приобрести ни одного агента, а о качестве имевшихся и говорить не приходилось. В соревновании с военными контрразведчиками полицейские определенно оставались позади. По этой причине 17 марта 1926 года все территориальные органы Политической полиции были распущены, а их сотрудников перевели в общую систему полиции и сформировали из них на местах рефераты по борьбе с враждебной деятельностью. С этого момента начался процесс постепенного роспуска гражданской контрразведки Польши. 14 июня было ликвидировано V отделение КГ ПП. Информационную службу передали в состав Департамента безопасности МВД, вопросы организации и обучения сотрудников — в I отделение КГ ПП, хозяйственные вопросы — во II отделение, кадровые вопросы — в III отделение, а все оперативные дела — в IV отделение. Последним шагом на этом пути стало закрытие окружных отделений Политической полиции. В отличие от предыдущих преобразований, данная реорганизация фактически стала чисткой, в ходе которой подверглись увольнению многие некомпетентные или скомпрометировавшие себя работники. Отделение, с 8 апреля 1927 года официально именовавшееся Центральной следственной службой, ненадолго возглавил майор военной жандармерии Фелициан Балабон-Плато, сменил его майор Попович. В дальнейшем органы государственной безопасности Польши вплоть до начала Второй мировой войны реформам практически не подвергались, за исключением организации в 1936 году реферата по особым делам в составе Центральной следственной службы.
В систему оперативных органов Польши входили также и некоторые подразделения министерства иностранных дел, однако, в отличие от других государств, они занимались не столько сбором информации, сколько контрразведывательной деятельностью. К их числу относился информационный отдел МИД (Д.VIII), 1 сентября 1923 года реорганизованный в отделение К.III консульского департамента, и их периферийные органы. Задачей “дипломатических контрразведчиков” являлось осуществление оперативного учета лиц, проживающих за границей и подозревающихся в шпионаже и подрывной деятельности, причем не обязательно именно против Польши. За это отвечали консульские пункты, обобщавшие собранные сведения в собственной картотеке и направлявшие их во II отдел главного штаба. При получении информации о попытке подучетного элемента въехать в пределы Польши консульский пункт незамедлительно ставил об этом в известность как консульский отдел посольства в стране пребывания, так и К.III в Варшаве.
Как уже указывалось, поляки далеко не ограничивались контрразведывательными мероприятиями против соседних государств, а активно и целенаправленно изучали их всеми возможными, в том числе и агентурно-оперативными методами. Тогда как работа по Востоку облегчалась наличием подпольных структур бывшей Польской военной организации (ПОВ), на Западе нелегальную сеть только предстояло создавать. В октябре 1922 года в министерстве иностранных дел Польши состоялось совещание по вопросу ведения разведывательной работы против Германии под председательством начальника VII департамента МИД Казимира Ольшевского. Другими участниками совещания являлись генеральный консул Польши в Кенигсберге Сроковский, сотрудник консульского отдела посольства в Берлине Мальчевский, офицер II отдела капитан Дукиет и начальник познанской экспозитуры № 3 капитан Закревский. В итоге встречи была выработана концепция ведения глубинной разведки против Германии, на территории которой следовало создать центр по руководству расположенными там пляцувками. В Веймарской республике насаждалась главная агентурная сеть, в задачи ее руководителя входила организация работы резидентур, определение основных направлений их деятельности, контроль за вербовками, надзор за результатами работы отдельных точек, обработка добытых данных и материалов и отправка их во II отдел. Руководитель центра поддерживал связь с консульским работником посольства. Экспозитура в Данциге считалась расположенной на территории противника и подчинялась тем же правилам, что и все загранточки. Было определено, что по мере развития сети пляцувок остальные экспозитуры постепенно утратят свою роль и сохранят ее лишь в качестве органов приграничной разведки и координирующих инстанций. Кроме того, на случай провала пляцувок экспозитуры должны были сохранить способность временно возобновить глубинную разведку на германской территории. Военные атташе отводились от агентурных операций и ограничивались ведением разведки лишь по открытым источникам. Концепция предусматривала возможность польско-германского вооруженного конфликта, в случае которого сеть II отдела окажется неспособной выполнять свои задачи. Для этого разворачивалась система пляцувок в Великобритании, Бельгии, Дании, Норвегии, Швеции, Австрии, Чехословакии и Италии, призванная обеспечивать поступление информации и проведение иных оперативных мероприятий с позиции третьих стран. Кроме того, на случай отступления на собственную территорию в Польше планировалось развернуть основную и запасную разведывательно-диверсионную сеть, главным образом под прикрытием торговых фирм. Еще одним результатом совещания стала выработка системы утверждения количества офицеров, отправляемых на разведывательную работу за границу по линии реферата “Запад”. В 1924 году таковых насчитывалось 80. Разведчиков персонально отбирали в Главном штабе из состава работников экспозитур и постерунков, причем их перевод в нелегальную разведку легендировался увольнением в связи с сокращением штатов.
Несмотря на столь тщательно выработанную концепцию, в начале 1920-х годов польская разведка не добилась существенных результатов по оперативному изучению Веймарской республики. Источники в основном приобретались в среде поляков, что естественным образом ограничивало их разведывательные возможности. К 1923–1924 годам II отдел располагал значительной по численности агентурой в Берлине, Ганновере, Бремене, Мюнстере, Кобленце и Нюрнберге, однако поступавшая информация оставляла желать лучшего. В октябре 1920 года начальник реферата “Запад” констатировал в своем рапорте, что разведка не сумела добыть сведения по следующим направлениям:
— государственной программе развития военных и гражданских органов управления;
— отношениях министерства рейхсвера с гражданскими ведомствами;
— организации взаимодействия центральных органов власти с военными структурами;
— численности и составу вооружения рейхсвера.
Первоочередными задачами II отдела на германском направлении были определены мероприятия по получению следующих сведений:
— оперативные планы рейхсвера и намерения в области мобилизационных приготовлений;
— организация армии, ее командование и центральные органы управления;
— организация военных округов;
— организация отдельных родов войск;
— состав, организация и нумерация отдельных частей и подразделений;
— авиация;
— бронетанковые войска;
— настроения в войсках и состояние дисциплины;
— снабжение войск;
— система комплектования армии;
— система военного обучения;
— боеготовность рейхсвера и его частей;
— фортификационные сооружения;
— наземный и водный транспорт.
Обращалось также внимание на важность получения информации на канале международных железнодорожных перевозок.
Тадеуш Шетцель
Тадеуш Пельчинский
Йозеф Смоленский
Тем временем структура польской разведки постепенно менялась, и 1923 год стал этапным в ее развитии. II отдел получил дополнительное наименование “Центр” и стал отвечать за общую организацию разведки, сбор, оценку, обработку, анализ и рассылку информации, а также за иные связанные с этим действия. Его штат увеличился до 101 сотрудника, из которых 58 имели офицерские звания, но внутренняя структура разведки, за исключением перераспределения обязанностей внутри рефератов, сохранилась неизменной. Не претерпела она существенных изменений и на протяжении последующих лет. Реорганизации оказались крайне незначительными. В 1926 году из 1-го отделения выделился самостоятельный Общий реферат, во 2-м отделении был создан вскоре ставший самостоятельным реферат международных договоров, а в 3-м отделении появился диверсионный реферат. Начальником II отдела в 1926 году стал полковник Тадеуш Шетцель, а в дальнейшем по 1939 год разведку возглавляли полковники Теодор Фургальский, Тадуеш Пельчинский, Ежи Энглихт, Тадуеш Пельчинский (повторно) и Иозеф Смоленский. В 1928 году штат отдела насчитывал 148 сотрудников, в том числе 47 офицеров.
Нехватка финансовых средств вынудила поляков отказаться от агентурного изучения второстепенных направлений и сосредоточить силы на главных противниках: Германии, СССР, Литве и отчасти Чехословакии. В связи с этим в январе 1927 года были упразднены рефераты 3-го (разведывательного) отделения “Север” и “Юг”. Рефераты “Восток” и “Запад” 2-го (информационно-аналитического) отделения стали делопроизводствами “Россия” и “Германия”. Остальные государства интересовали II отдел в основном в привязке к их главным противникам. В этом легко убедиться, анализируя, например, задачи реферата “Запад” в 1927 году по государствам мира (кроме Германии):
1. Франция. Военная разведка: организация армии и военные приготовления, оккупационные силы в Рейнской и Саарской областях. Политическая разведка: отношение к Германии, германская пропаганда во Франции. Экономическая разведка: репарационные вопросы, сотрудничество с Германией в области промышленности.
2. Чехословакия. Военная разведка: организация армии, образцы вооружения, национальные меньшинства в армии. Политическая разведка: отношение этнических немцев к Франции, национальные меньшинства, отношение к аншлюсу[64], Малая Антанта, чехословацко-польское сближение. Экономическая разведка: самообеспечение промышленности, военная промышленность.
3. Италия. Военно-политическая разведка: реорганизация армии и высшего командования, итало-германское сближение, аншлюс Тироля, итальянское влияние на Балканах и Средиземном море, итало-французские отношения, военная промышленность.
4. Австрия. Военно-политическая разведка: тайное вооружение, вопросы аншлюса.
5. Венгрия. Вооружение, осуществление военного контроля, нарушения Трианонского мирного договора, германское влияние в политике, отношение к Малой Антанте, венгерско-румынские отношения, вопросы выхода к морю, восстановление монархии.
6. Швейцария. Милиционная система.
7. Испания. Отношения с Францией.
8. Португалия. Политическое влияние Великобритании и Франции.
9. Великобритания. Военная разведка: реорганизация армии, оккупационные войска в Рейнской области. Политическая разведка: англо-германские отношения, англо-французские отношения, англо-советские отношения, Британская империя.
10. Бельгия. Реорганизация армии, оккупационные войска в Рейнской области, бельгийско-германские отношения, отношение к Франции и Великобритании.
11. Дания. Разоружение, датско-германские отношения.
12. США. Реорганизация армии, военная промышленность.
13. Нидерланды. Германо-голландские отношения.
Такая концентрация усилий на одном направлении не могла не увенчаться ожидаемыми результатами. С конца 1920-х годов отмечается резкая активизация работы по Германии, имевшая и оборотную сторону. В 1929 и 1930 годах немецкая контрразведка по подозрению в шпионаже в пользу Польши произвела 23 ареста, впоследствии 4 человека были освобождены как невиновные. Еще 12 агентов были расшифрованы, но смогли скрыться[65].
Указанные перемены в разведке привели к последнему межвоенному существенному изменению структуры II отдела. По состоянию на 1930 год она выглядела следующим образом:
— I отделение (организационное):
— реферат организации, мобилизации и обучения;
— реферат кадров;
— реферат собственных шифров;
— финансовый реферат;
— II отделение (разведывательное):
— IIа отделение (разведка):
— реферат “Восток”;
— реферат “Запад”;
— технический реферат;
— радиоразведывательный реферат;
— IIб отделение (контрразведка):
— реферат национальных меньшинств;
— контрразведывательный реферат;
— реферат защиты (охрана собственных секретов);
— реферат “И” (оперативные игры, агентурно-оперативная работа в органах государственного управления и на военных объектах, контрразведывательное планирование, охрана военной тайны, контрразведывательное прикрытие военных маневров и противодиверсионное обеспечение объектов во взаимодействии с полицией);
— организационный реферат;
— III отделение (оценок):
— делопроизводство “Россия”;
— делопроизводство “Германия”;
— секретариат и архивы;
— IV отделение (договоров):
— реферат Лиги наций;
— договорно-транзитный реферат (оценка политических и военных сторон международных договоров с точки зрения обеспечения безопасности государства и анализ состояния защиты транзитных путей сообщения);
— Общий реферат;
— Канцелярия.
Представляет определенный интерес расходование бюджетных средств II отдела главного штаба, в 1929 году составлявших почти 6 миллионов злотых. 24 % из них были истрачены на контрразведывательные цели, 27 % — на разведывательные (из них 16 % — против СССР, 9 % — против Германии и 2 % — против Литвы), 9 % — на организацию диверсионной работы, 6 % — на техническое обеспечение и 24 % — на прочие цели[66]. Руководство разведки настаивало на том, что эта сумма не покрывает необходимых затрат, и требовало увеличить бюджет до 8 миллионов, но получило отказ.
В таком виде польская разведка вступила в 1930-е годы.
По активности разведывательной работы с Польшей могли сравниться лишь некоторые Прибалтийские государства, с территории которых действовали практически все ведущие секретные службы. СССР рассматривал их в качестве плацдарма для ведения оперативной работы по Западу, а его противники стремились реализовать британскую концепцию блокирования советской границы от Балтийского до Черного морей. Весьма сильны были позиции польской разведки в регионе. Варшава с 1919 года приступила к образованию антисоветского “Союза Прибалтийских государств”, в который первоначально намеревалась вовлечь Финляндию, Эстонию, Латвию и Литву. Однако последняя, как уже отмечалось, вскоре вышла из блока и заняла даже не нейтральную, а скорее просоветскую позицию. Наиболее активными членами альянса являлись Польша, Финляндия и Эстония. Латвия придерживалась в этом отношении довольно сдержанной линии, хотя именно в Риге в августе 1919 года состоялось первое совещание будущих членов “Союза Прибалтийских государств” с участием представителей Латвии, Литвы, Эстонии, Польши и делегатов от генералов Юденича и Бермонта-Авалова. В следующем году переговоры продолжились, но теперь в них участвовали Финляндия, Эстония, Латвия и Польша.
К этому времени РСФСР уже начала насаждать свою агентуру в соседних государствах, в том числе в Латвии. К 1922 году Разведупр получал данные по ее вооруженным силам от 20 агентов, находившихся на связи у нелегального резидента Мартина Зелтыня (“Ян Сорио”) и “легального” резидента, помощника военного атташе РСФСР в Риге Андрейса Виксне. В 1923 году эта сеть подверглась полному разгрому. Оперативная работа в Латвии возобновилась лишь через два года, когда новый “легальный” резидент Разведупра Анин сумел наладить получение информации из посольств Великобритании и Японии. Его агентурный аппарат был обширным и разветвленным, а наиболее ценным источником являлся сотрудник государственного контроля Латвии Альфред Витоле. За год с октября 1925 по октябрь 1926 года резидентура добыла и переслала в Центр 769 материалов, однако позднее местная контрразведка ликвидировала ее.
Латвии было сложно противостоять советскому натиску в одиночку, тем более, что ее руководимая полковником Александром Винтерсом разведка работала вяло и беспомощно, в особенности контрразведывательный реферат. В связи с этим позднее она была включена в состав оперативного отдела генерального штаба, а Винтерс отстранен от должности и заменен подполковником Грегором Киккулсом, одновременно возглавлявшим оперативный и подчиненный ему разведывательный отделы. Латвия срочно нуждалась в поддержке, и с 30 марта по 3 апреля 1925 года в Риге под прикрытием совещания экспертов по проблемам разоружения прошла конференция разведывательных служб Прибалтийских государств с участием Румынии. По инициативе Польши на ней обсуждались такие темы, как создание резидентур на территории СССР, организация совместной радиоразведки, использование возможностей военных атташе стран-участниц для связи с нелегальной агентурой на советской территории и совместные контрразведывательные мероприятия. В результате глубина ведения разведки была ограничена 250–300 километрами, а западная часть СССР разделена на секторы ответственности. Латвии отводилась зона операций, ограниченная линиями Рига — Псков с севера и Рига — Смоленск с юга. Эстонская зона лежала между линиями Таллинн — Белоостров и Таллинн — Псков. Польский сектор ограничивался линиями Вильно — Полоцк с севера и Львов — Одесса с юга. Румыния отвечала за ведение разведки к северу от линии Черновицы — Киев.
Несмотря на наличие достаточно твердых договоренностей, Латвия по различным причинам не стала активным участником упомянутого разведывательного блока против СССР. Не в последнюю очередь в этом сыграло роль ее тщательно скрывавшееся, однако все же замеченное военным атташе Польши в Риге сближение с Литвой. Начальник Информационного отдела генерального штаба Литвы майор Гирлис в 1929 году договорился об открытии в столице Латвии своей резидентуры, а впоследствии в тайне от Варшавы там же прошла встреча руководителей разведок трех Прибалтийских государств и Финляндии.
В отличие от Латвии, Финляндия и Эстония отнеслись к взаимодействию в оперативной области со всей серьезностью. Оба эти государства крайне беспокоили действия СССР, не только осуществлявшего на их территории традиционные и потому в какой-то степени терпимые разведывательные операции, но и пытавшегося свергнуть их государственный строй.
К 1921 году советская военная разведка уже имела в столице Эстонии нелегальную точку с тремя подрезидентурами, позднее к ним добавились еще шесть, работавших с источниками по Прибалтийским государствам, Швеции, Финляндии и Дании. До этого операции на эстонской территории с июня 1920 года осуществлялись из Петрограда через пограничные разведывательные пункты в Пскове и Юрьеве. В отличие от Польши и Финляндии, подрывную работу в Прибалтике первоначально вел исключительно Коминтерн. Местные власта реагировали на его действия крайне резко. В частности, в 1922 году в ответ на задержание в Москве и Петрограде членов эстонских торговых миссий в Таллинне был расстрелян известный коммунист Виктор Кингисепп.
В 1924 году в Орготделе ИККИ решили, что ситуация созрела для захвата власта вооруженным путем, и начали формировать боевые группы коммунистаческой партаи Эстонии. К концу осени они уже сводились в роты и батальоны и насчитывали до 1000 человек, из которых в столице располагались примерно 400. На территории Советского Союза в качестве резерва для поддержки выступления были подготовлены еще 6700 эстонцев. Начальником штаба боевых отрядов стал кадровый военный К. М. Римм, в дальнейшем работник резидентур военной разведки в Шанхае и Тяньцзине. Восстание началось 31 ноября 1924 года и через шесть часов после первоначальных успехов было подавлено правительственными войсками. Некоторые группы продолжали сопротивление до 7 декабря, однако это являлось уже просто агонией. Активные действия в Эстонии более не предпринимались, зато там резко усилил свою деятельность ИНО. В ходе проведения оперативной игры “Трест” в поле зрения советской разведки попал военный атташе Эстонии в Москве Роман Бирк, после предварительного изучения завербованный в 1922 году агентами ОГПУ Опперпутом и Колесниковым. Даже позднейшее предательство Опперпута и попытки разоблачения им агентуры ОГПУ не могут затмить его заслугу в этой вербовке, одной из самых результативных в истории советской разведки. Бирк честно работал на СССР 15 лет, а в виде благодарности его, как и множество других упомянутых в этой книге советских разведчиков, расстреляли в Москве по совершенно фантастическому обвинению.
Взаимодействие возглавлявшейся подполковником Лауритцем эстонской разведки с иностранными партнерами в 1920-е годы осуществлялось довольно активно. В нем пока еще не участвовали немцы, очередь которых настанет только в следующем десятилетии, зато эстонско-польское сотрудничество развивалось весьма динамично. Некоторое охлаждение в нем наступило в мае 1928 года, когда военного министра Эстонии, вопреки его ожиданиям, не наградили орденом “Полония Реституция” 1-го класса. Он обиделся и запретил контакты союзных государств по линии разведки выше уровня заместителя начальника генерального штаба. В следующем году в Таллинне прошли секретные переговоры германской и венгерской разведывательных служб, в результате которых у них появилась почти легальная возможность создать в Прибалтике свои инфраструктуры. Случайно узнавшие об этом поляки были буквально шокированы вероломным поведением союзника по разведывательному блоку и на несколько лет значительно сократили передачу ему материалов II отдела. Сотрудничество постепенно начало восстанавливаться лишь в начале 1930-х годов, но ненадолго. Вскоре эстонцы полностью переключились на взаимодействие с Германией.
Важной опорной базой для эмигрантских и ряда западных спецслужб против СССР служила Финляндия. Ее разведка проводила и самостоятельные операции против главного противника, каковым вплоть до 1945 года считался Советский Союз. Финские спецслужбы возникли в 1918 году, а в 1919 году разделились на военную разведку, военную контрразведку и гражданскую Центральную сыскную полицию.
Ведение разведки в интересах вооруженных сил страны, официально именовавшихся Оборонительными силами, относилось к компетенции Второго (разведывательного) отдела генштаба, агентурной работой в котором нем Отделение статистики. Оно располагало довольно развитой инфраструктурой в Виипури (Выборге), Каяани, Кивиниеми, Койвисто, Котке, Куолоярви, Куусамо, Лахденпохья, Печенге, Рованиеми, Сортавале, Териоки и Ханко, состоявшей из отдельных постов и пограничных переправочных пунктов для заброски агентуры через “зеленую” границу. Против Советского Союза действовали точки в Виипури, Каяани, Рованиеми, Сортавале и Териоки. Каждая из них отвечала за работу на своем направлении. К компетенции постов в Териоки и Выборге относилось ленинградское направление, в Сортавале — петрозаводское, в Каяани — кемско-беломорское, в Рованиеми — мурманское. За период работы с 1920 по 1945 годы финская военная разведка забросила в СССР не менее 400 нелегалов. Кроме того, часть агентуры направлялась по официальным каналам торговли, культурного обмена, туризма и прочим.
Разведка с легальных позиций осуществлялась силами созданного в 1919 году аппарата военных атташе. Первоначально они были аккредитованы лишь в четырех европейских столицах и подчинялись Иностранному отделению разведывательного отдела генштаба, однако атташе в Москве относился к штату Отделения статистики и замыкался непосредственно на заместителя его начальника. В отличие от коллег, он не совмещал свою должность с аккредитацией в соседних странах, а целиком сосредоточивался на изучении Советского Союза и в значительно большей степени являлся разведчиком, нежели военным дипломатом. Хотя Финляндия пыталась доминировать в ведении разведки против СССР, лидирующую роль в балтийском блоке играла все же Польша. Именно она координировала разведывательную работу членов “Союза Прибалтийских государств”, распределяла задачи и вела основную работу с эмигрантами, которых в 1921 году в регионе насчитывалось 85 тысяч. Все лимитрофные государства, за исключением Литвы, вносили свою лепту в эту деятельность, но плодами ее пользовались также Франция и Великобритания, старавшиеся беречь собственных кадровых разведчиков.
Советский Союз числил Финляндию среди своих первоочередных объектов. Достаточно отметить, что самый первый закордонный агент-нелегал ВЧК, которым являлся бывший издатель газеты “Деньги” и управляющий небольшим петроградским банком А. Ф. Филиппов (“Арский”), был направлен именно в эту страну. С января по март 1918 года он несколько раз посещал Гельсингфорс (Хельсинки) для изучения на месте политической ситуации и настроений среди моряков дислоцировавшихся там кораблей Балтийского флота, а также для обследования состояния местных органов российской морской контрразведки. Военная разведка занялась этим направлением позднее, зато весьма активно. Ее первым резидентом в Финляндии в сентябре 1921 года стал Р. Д. Венникас, а в апреле 1922 года в Хельсинки появился и “легальный” резидент — помощник военного атташе А. Я. Песс, действовавший под именем Августа Лиллемяги. По другим данным, настоящим резидентом в Хельсинки все же являлся не Песс, а военный атташе А. А. Бобрищев, однако это менее вероятно. После провала в 1923 году разведгруппы Р. Дроккило финны выслали обоих, но созданный ими агентурный аппарат действовал до 1927 года. По состоянию на 1922 год точка Региструпра в Хельсинки имела на связи 26 агентов всех категорий, в числе которых были весьма перспективные. Это позволило Венникасу и его преемникам добывать информацию как в военных и дипломатических кругах Финляндии, так и в располагавшихся там эмигрантских организациях. Сильный удар по агентурным позициям советской военной разведки нанес побег в 1922 году ее нелегального резидента в Хельсинки А. П. Смирнова, позволивший финнам разгромить значительную часть нелегального аппарата Региструпра в стране.
В связи с высокой разведывательной активностью сопредельного государства важную роль в системе оперативных органов Финляндии играли военная и гражданская контрразведка. К ее задачам относились как обеспечение безопасности военных и гражданских объектов страны, так и ведение разведки в интересах контрразведки, в том числе и закордонной. Центральная сыскная полиция в основном занималась вопросами обеспечения безопасности государства и постоянно сталкивалась в своей деятельности с проявлениями коммунистической активности. Ее главным противником являлись нелегальные структуры центрального комитета коммунистической партии Финляндии, идеология которой до 1939 года пользовалась в стране немалой популярностью и поддержкой самых различных слоев населения. Находившийся в РСФСР ЦК местной компартии в конце 1919 года организовал в Хельсинки Финское бюро, в составе которого имелись политическая, военная и молодежная линии. Военная линия отвечала за нелегальные операции, в том числе разведывательную и пропагандистскую деятельность и вербовку кандидатов в Школу красных офицеров в Петрограде. Следует отметить, что в рассматриваемый период в советских разведывательных службах еще не действовал запрет на использование в нелегальных операциях членов местных коммунистических партий, поэтому Центральная сыскная полиция одновременно сталкивалась с осуществлением одними и теми же лицами, организовывавшими как акты политической борьбы, так и шпионаж. В этом вопросе полицейские взаимодействовали с органами военной контрразведки, именовавшимися в различные периоды истории страны по-разному. Первоначально контрразведывательным обеспечением Оборонительных сил занималось Отделение надзора № 1 3-го отдела генштаба, 1 января 1920 года переформированное в Отделение надзора военной разведки с периферийными точками в Турку, Торнио, Сортавале, Райяоки и Виипури, а также прикомандированными к гарнизонам офицерами. Двумя основными направлениями работы Отделения являлись противодействие устремлениям иностранных, в первую очередь советских разведывательных органов, и борьба с коммунистической активностью внутри Оборонительных сил Финляндии, совместно составлявшие суть контрразведывательного обеспечения частей и подразделений и объектов военной промышленности. Главной задачей военной контрразведки являлось решение превентивных задач. Она действовала по следующим направлениям:
— планирование и проведение контрразведывательных мероприятий;
— выявление, проверка и разработка иностранной агентуры;
— выявление и оперативная разработка связей военнослужащих с иностранцами и коммунистами с использованием ресурсов Центральной сыскной полиции;
— защита объектов и учреждений Оборонительных сил от диверсий и преступных посягательств;
— расследование государственных преступлений в Оборонительных силах и на объектах военной промышленности;
— осуществление всех видов цензуры;
— проверка лояльности военнослужащих;
— контроль за пребыванием в стране иностранных военных представителей (совместно с Иностранным отделением и Центральной сыскной полицией);
— учет, анализ, систематизация и хранение материалов, имеющих отношение к военной контрразведке;
— выявление опасных для безопасности государства настроений и случаев подрывной пропаганды;
— выявление потенциальных дезертиров.
Для выполнения всех этих многообразных задач сил Отделения надзора явно не хватало, особенно если принять во внимание еще и периодическую заброску его агентуры за рубеж. Оперативные достижения финской контрразведки в первое послевоенное десятилетие были незначительны и часто сводились на нет провалами ее агентуры, в том числе и на территории СССР. Впервые она добилась значительного успеха в 1928 году. Длительная и тщательная разработка военной линии ЦК компартии Финляндии увенчалась успехом, и 13 февраля 1928 года в Хельсинки состоялся суд над практически полным составом ее руководства, известный как “дело Фредриксбергинкату, 26”, по адресу разгромленной штаб-квартиры подпольной структуры партии. На суде было доказано, что коммунисты поставили перед собой задачу внедриться в каждое подразделение Оборонительных сил, вплоть до рот, в которых планировалось иметь по три представителя военной линии. Руководители ротных ячеек подчинялись “батальонному организатору”, а тот, в свою очередь, замыкался на председателя военного комитета. В этих комитетах их 1-е члены возглавляли независимую от системы ротных ячеек разведывательную сеть, 2-е члены ведали вербовочной работой, а 3-й находились в резерве и выполняли особые поручения. Военные комитеты подчинялись дивизионным организаторам, курировавшим четыре зоны, на которые была разбита страна:
— Хельсинки, Тусула, Ханко, Турку, военно-морские силы;
— Коувола, Кориа, Ранкки, Утти, Лаппеенранта, Кякисалми, Виипури, Териоки, Рай-вола, Келломяки, Кивиниеми;
— Лахти, Микели, Куоппио;
— Рийхимяки, Хямеенлинна, Вааса, Оулу.
Высшим руководителем военной линии являлся армейский организатор, он же отвечал и за ведение разведки в наиболее важных сферах.
Вся эта структура после процесса 1928 года была разгромлена и фактически прекратила существование. Вообще же за период с 1920 по 1928 годы по линии государственной безопасности были подвергнуты аресту 1356 человек, из них 1044 за измену, а 312 — за шпионаж[67]. В результате после “дела Фредриксбергинкату, 26” советские разведывательные службы отказались от ведения оперативной работы в Финляндии с использованием местных коммунистов и возложили общее руководство агентурными сетями на военного атташе СССР в Хельсинки.
1928 год стал поворотным и в развитии польско-финского разведывательного сотрудничества. В апреле начальник отделения статистики Второго отдела генштаба Финляндии майор Мальмберг прибыл в Варшаву с предложением принять участие в координации антисоветских операций с Турцией и Румынией, упомянув при этом британскую СИС. Как бы между прочим он предложил связать поляков с англичанами, уже активно сотрудничающими с финской разведкой. Мимолетность упоминания не ввела в заблуждение поляков, знавших о давних и тесных контактах Мальмберга с СИС. Они быстро установили, что майор несколько раз в год регулярно ездит в Лондон к своей матери-англичанке и вообще служит связующим обе разведки звеном. Однако факт контроля СИС над финской разведкой их нисколько не смутил, и в мае 1928 года состоялся ответный визит в Хельсинки начальника разведки II отдела Адама Студенцкого и начальника реферата “Восток” Михала Таликовского, в ходе которого они подтвердили свое согласие сотрудничать на более широкой основе. В течение некоторого времени взаимодействие осуществлялось довольно гладко, но поляки были недовольны невысоким уровнем поступавшей от партнеров разведывательной информации. Первая серьезная проблема носила скорее эмоциональный характер. Когда финны расценили передислокацию 4-й и 11-й советских стрелковых дивизий к границе и строительство железнодорожной ветки как наступательные приготовления СССР, специалисты реферата “Восток” не согласились с ними. Они полагали эти мероприятия чисто оборонительными и заявили, что финские разведчики сделали свои выводы на основании:
“а) некомпетентного изучения официальной литературы.
b) сведений, полученных от эстонцев и англичан.
c) очень немногочисленных и несерьезных собственных источников в России (АВО и МВО), к которым отнеслись с известной некритичностью и наивностью”[68].
После этого начальник Второго отдела оборонительных сил Финляндии Реландер протестовал уже не столько против трактовки факта передислокации двух дивизий, сколько против уничижительной оценки возможностей своей службы. Казалось, что успешно начатое сотрудничество прервется буквально в самом начале, но финны решили поступить иначе. Они попытались доказать свою состоятельность в сфере разведки и неожиданно для поляков в одностороннем порядке передали им 22 важных документа об организации ВВС Красной Армии на Северном Кавказе, о военно-морском училище имени Фрунзе, о маневрах РККА 1927 года и о штатах штаба и Управления ВВС Красной Армии. Вскоре поляки убедились, что это был лишь эпизодический успех финнов, а в целом они не могут считаться полноценным союзником и практически полностью зависят от англичан.
Определенную активность в оперативной области проявляла Аитва, все силы которой были устремлены на борьбу с Польшей. II отдел главного штаба ее вооруженных сил состоял из трех отделений:
— информационного (разведывательного);
— контрразведывательного;
— учетно-статистического.
Периферийный аппарат отдела был представлен двумя разведывательными пунктами на польской границе и одним — на германской. Ввиду отсутствия дипломатических отношений II отдел не имел точек в Польше, зато располагал резидентурой в Данциге, действо-вашей под “крышей” Литовского телеграфного агентства. Польская разведка первоначально предположила, что резидентом в этом городе является работник агентства Рудольф Васло-нокас, и установила за ним плотное наблюдение. Оно не принесло никаких результатов, зато значительно более эффективной оказалась подстава литовцу агента торуньского СРП ДОК VIII, у которого он 12 ноября 1923 года купил якобы секретные документы. После этого удалось проследить связь Васлонокаса с работником немецкого консульства в Данциге доктором Бесселем, известного полякам в качестве курьера германской разведки, курсировавшего между Берлином и Кенигсбергом. Дальнейшая разработка этой линии показала, что Васлонокас занимает подчиненное положение по отношению к фактическому руководителю точки литовской разведки в Данциге полковнику Скольту. Вскоре под видом инициатиника, офицера генерального штаба Войска польского, литовцам был подставлен агент того же СРИ ДОК VIII, проводившего эту операцию в тесном сотрудничестве с воеводским управлением Государственной полиции в Торуне.
Характерной особенностью литовской военной разведки являлось ее руководящее положение по отношению к органам безопасности министерства внутренних дел. Таковыми являлись:
— Департамент охраны государства:
— полиция безопасности (оперативная работа в гражданской сфере);
— государственная полиция;
— Департамент защиты населения:
— внутренняя полиция;
— пограничная полиция (приграничная разведка и контрразведка).
Из перечисленных органов оперативную работу в гражданской сфере проводила полиция безопасности, а за приграничную разведку и контрразведку отвечала пограничная полиция.
II отдел главного штаба Аитвы широко использовал служивших в польской армии литвинов, а также резервистов из этой же этнической группы. Это позволяло ему довольно свободно черпать кадры закордонной агентуры, однако значительно ограничивало разведывательные возможности и ослабляло безопасность нелегальных сетей. Все проживавшие в Польше литовцы считались не вполне благонадежным элементом и поэтому не допускались к ключевым должностям, а также являлись объектами постоянного внимания со стороны органов государственной безопасности. На протяжении 1920-х годов литовская разведка активно сотрудничала на польском направлении с германской военной разведкой и отошла от этой практики лишь в начале 1930-х годов, после сближения с СССР.
Остальные государства континента не были столь сильно вовлечены в тайные операции, хотя их территории зачастую активно использовались третьими странами. В качестве примера можно привести Австрию, в 1920-е годы не располагавшую собственной разведывательной службой. Вероятно, причиной этого являлся не столько мирный характер ее развитая, сколько тяжелое впечатление от шумных шпионских скандалов, регулярно сотрясавших Вену на протяжении десятков лет, тем более что объективно Австро-Венгрия получила от своей разведки достаточно сомнительную отдачу. Большинство австрийцев полагало, что лишь недостаточность получаемой о противнике информации привела к тому, что руководство Дунайской монархии ввязалось в большую европейскую войну, не особенно задумываясь о последствиях такого шага. И хотя в действительности разведка была здесь совершенно ни при чем, непосвященным часто бывает трудно осознать, насколько впечатляющи масштабы игнорирования большинством правительств данных, добытых их собственными разведывательными службами.
Зато сама австрийская столица, положение которой позволяло поддерживать контакты как с Западом, так и с Востоком, постепенно возвращала себе положение одного из европейских центров шпионажа. Первыми в этом качестве ее использовали англичане и разместили в Вене штаб-квартиру Континентальной секретной службы, руководившей “станциями” СИС в Европе. Там же действовала нелегальная резидентура советской военной разведки, в 1925 году возглавлявшаяся А. В. Емельяновым (Суриком). Она работала в основном не по Австрии, а по балканским странам, причем довольно эффективно: управляемые из Вены агентурные сета Разведупра возникли в Болгарии, Греции, Югославии, Румынии и Чехословакии. Возглавлявшаяся В. И. Запорожцем резидентура внешней разведки в основном занималась эмигрантскими центрами и работала значительно менее успешно. Французская секретная служба не нуждалась в использовании Вены в качестве разведывательного форпоста на Востоке, поскольку располагала прочными контактами с коллегами в Праге, Варшаве и Бухаресте, зато активно проводила оттуда акции против Италии.
6. ВНЕ ГОСУДАРСТВА
Совершенно специфическим элементом оперативной обстановки в Европе в межвоенное двадцатилетие являлись внегосударственные секретные службы, среди которых особенно выделялись разведывательные и контрразведывательные органы белой и иной эмиграции из бывшей Российской империи.
После окончания гражданской войны белые армии и учреждения уходили из России не слишком организованно, однако на местах назначения их внутренняя структура почта сразу же стала вновь оформляться в соответствии с ранее существовавшей схемой. Сотни тысяч выведенных за кордон военнослужащих в большинстве своем умели только воевать, другие же виды человеческой деятельности были им либо неведомы, либо прочно и основательно позабыты. Отыскание средств к существованию для таких людей составляло весьма проблематичную задачу, поэтому основным якорем надежды для них оставались воинские части, к которым они принадлежали до изгнания.
В Европу и Азию хлынули людские толпы, не нужные там никому и опасные для принявших их стран. После крымской катастрофы 300-тысячный выброс эмигрантов проследовал через Константинополь и далее во Францию, Чехословакию и на Балканы, около 200 тысяч человек прошли транзитом через Польшу в Германию, Бельгию, Францию и Чехословакию. Менее значительное перемещение состоялось на севере, где бывшие российские подданные расселились в Финляндии и Прибалтийских государствах, то есть почти что дома. Азия также не избежала нашествия, и север Китая заполонили остатки войск адмирала Колчака и атамана Семенова. Считается, что максимальной двухмиллионной численности эмиграция достигла в 1921 году, когда 600-тысячная диаспора обосновалась в Германии, 400-тысячная — во Франции, 30 тысяч человек осели в Югославии, а 35 тысяч — в Болгарии. До 1921 года немцы содержали в своей стране остатки Западной добровольческой армии под командованием генерала М. П. Бермонт-Авалова. Эмиграция украинцев происходила в Польшу, Германию и Чехословакию, в Париже расположилась Украинская народная республика. До 100 тысяч эмигрантов осело в Маньчжурии, правда, большинство из них составлял и ранее находившийся там и утративший после революции былое российское гражданство персонал Китайско-Восточной железной дороги. Естественно, что главной мечтой беженцев стало возвращение домой, причем не покаянное, а триумфальное.
Российская эмиграция была явлением совершенно неоднородным, и говорить о ней в целом можно лишь условно. Огромное большинство обычных людей пребывало безмерно далеко от политики и стремилось лишь к созданию мало-мальски сносных условий жизни для себя и своих семей, если только те не остались на родине. Политизированная часть беженцев прежде всего разделялась на сторонников восстановления единой и неделимой России и на сепаратистов, к которым в основном относились украинские, кавказские и среднеазиатские националистические группировки. В эмиграции оказались как сторонники монархии, так и люди, боровшиеся против нее, подобно Савинкову, всю сознательную жизнь. Монархисты, в свою очередь, никак не могли найти общий язык в вопросе о престолонаследии и делились на “николаевцев” и “кирилловцев”, то есть приверженцев великих князей Николая Николаевича и Кирилла Владимировича. Группировка “николаевцев” опиралась на реальную военную силу и поэтому являлась значительно более влиятельной.
На острове Лемнос, на Галлиполийском полуострове и недалеко от Константинополя расположились лагерями три корпуса армии П. Н. Врангеля. Там царили жесточайшая дисциплина и усиленная военная подготовка: изгнанники планировали в самое ближайшее время высадить десант в России и отвоевать все утраченное. Для успеха операции им требовалось серьезное разведывательное обеспечение, которым занимался разведывательный отдел штаба “Русской армии”, под руководством полковника А. И. Гаевского в полном составе и без каких-либо потерь прибывший в Константинополь и развернувший там активную деятельность. Отдел занимался не только агентурной работой, но и подрывными действиями, острыми операциями против большевиков и налаживанием координации с контрреволюционными организациями как в России, так и вне ее. Он опирался на сеть созданных на базе дореволюционной российской разведки закордонных резидентур, наиболее результативной из которых являлась берлинская, размещавшаяся при русском Красном Кресте на улице Уландштрассе, 156. Ей руководил бывший начальник контрразведки Добровольческой армии Деникина и руководитель заграничной разведывательной агентуры Врангеля, один из самых опытных агентуристов российской и белой секретных служб действительный статский советник Владимир Григорьевич Орлов. Он быстро достиг впечатляющих успехов, однако сразу же столкнулся с весьма прозаической проблемой сокращения ассигнований. Резидент попытался решить ее нестандартно, предложив своим многочисленным контактам в иностранных спецслужбах создать и финансировать “Центральное Международное бюро по регистрации и сбору материалов о лицах, прикосновенных к деятельности большевистского правительства”[69]. Как видим, Орлов предвосхитил идею начальника политической разведки Третьего рейха Вальтера Шелленберга о создании “разведывательного пула” из спецслужб различных государств. Он предлагал создать “стройный аппарат, охватывающий своей деятельностью все страны, вступившие в Международное Бюро с целью, кроме большей полноты изучения большевизма, воспрепятствовать проникновению его деятелей в эти страны и вылавливания уже проникших ранее”[70]. Но на это предложение не откликнулся никто. Ведь мало того, что Бюро требовало вложения средств, — оно еще и получало реальную возможность проникновения в национальные спецслужбы вступивших в него стран. Особенно не доверяла Орлову французская разведка, зафиксировавшая его тесные контакты с англичанами и немцами. Русского контрразведчика совершенно безосновательно заподозрили также и в работе на коммунистов. А вот его связь с берлинским полицай-президиумом и германским государственным комиссариатом по охране общественной безопасности была прочной и достоверно установленной, и это менее всего могло расположить к нему французов. Немцы выделили резиденту Врангеля некоторые суммы на установление прибывших в Германию представителей Советского Союза и Коминтерна. Средства не пропали зря, поскольку именно от Орлова они получили первую информацию о планировавшемся “германском октябре” — перевороте 1923 года. Тем временем резидент занимался и не столь глобальными делами. Активная работа в Польше позволила ему на некоторое время наладить взаимодействие с совершенно неуправляемым Савинковым, а контакты с англичанами способствовали формированию “Петроградской боевой организации”. Орлов также успешно выявлял работавших в Европе советских агентов, но до определенного периода ГПУ не воспринимало своего противника всерьез.
В 1922 году советская разведка привлекла к сотрудничеству молодого эмигранта поручика Н. Н. Крошко, ранее работавшего в группе Савинкова и на польскую разведку, а затем под псевдонимом “Кейт” ставшего одним из наиболее результативных сотрудников ИНО ГПУ, а затем и ОГПУ того периода. Он проник в полуфашистскую организацию “Братство Белого Креста” (ББК), образованную в германской столице молодыми русскими офицерами-кирилловцами, жаждавшими активной деятельности против СССР, и сумел похитить несколько чемоданов с документами военной миссии Врангеля в Берлине. Затем “Кейту” поручили внедриться в возглавляемое Орловым “Братство русской правды” (БРП), и это ему вполне удалось. Он постепенно вошел в доверие к резиденту, а это, учитывая многолетний агентурно-оперативный стаж Орлова, было совсем непросто. В 1925 году Крошко получил от него рекомендательное письмо к представителю БРП в Выборге и к начальнику финской политической полиции, после чего через “окно” на границе в районе Терриок нелегально проник в СССР. Контрразведывательный отдел (КРО) ОГПУ организовал поездку “Кейта” по стране, в результате которой якобы успешно выполненные задания весьма укрепили его позиции в эмигрантских кругах и в полиции Финляндии. Через два года поездка повторилась. Лишь после этого Орлов допустил Крошко к своей картотеке агентуры, после чего ИНО убедился, насколько опасна и серьезна работа старого разведчика. Но нехватка денег сыграла с ним злую шутку. Пытаясь их добыть, Орлов повторил традиционную ошибку многих оперативных работников и из самых благих побуждений решил подкрепить свои сведения фальшивыми документами. Все началось с побега в августе 1924 года сотрудника советского полпредства в Берлине Михаила Сумарокова, растратившего казенные деньги и прихватившего с собой полный чемодан секретных документов. Он передал их комиссариату по охране общественной безопасности в обмен на разрешение обосноваться в Германии и паспорт на фамилию Павлуновского. Вскоре перебежчик установил контакт с “Информационным бюро” Г. И. Зиверта, конкурентом организации Орлова в торговле секретными материалами, однако подлинные документы быстро закончились, и Сумароков-Павлуновский перешел к фабрикации подделок. На этом поприще он нашел общий язык с Орловым, предложившим Крошко поучаствовать в деле на благо России и тем самым вконец испортившим отношения с Зивертом. Руководитель “Информационного бюро” в отместку начал дискредитировать его в среде эмиграции, и без того не очень жаловавшей разведчика. Очень скоро ИНО организовал утечку информации о фальшивых документах, и после публикации всей этой истории американским журналистом Никкербокером произошел скандал, завершившийся судебным процессом. Бывший резидент Врангеля получил небольшой четырехмесячный срок заключения, зато любая его дальнейшая деятельность заранее полностью дискредитировалась в глазах возможных работодателей. До начала Второй мировой войны Орлов и тихо и незаметно жил в нищете в Бельгии. Однако незаметность не помогла ему избежать попадания в розыскные списки гестапо. В 1940 году отставного разведчика принудительно доставили в Париж для снятия допроса, а два дня спустя случайные прохожие наткнулись на его тело, брошенное в одном из подземных переходов города.
Возвращаясь к 1921 году, следует отметить, что командование российской армией в изгнании планировало провести высадку десанта на черноморском побережье РСФСР в самое ближайшее время. Разведотдел штаба “Вооруженных сил юга России” для активизации многочисленных оставленных на родине агентов регулярно направлял к ним своих офицеров. Так, в Ростове проводил активную подготовительную работу князь Ухтомский, в других городах мобилизовывалось временно затаившееся подполье, а войска пока сосредоточивались в районах будущих пунктов посадки на суда. Однако шел месяц за месяцем, вторжение откладывалось, и необходимо было заниматься прозаическими вопросами текущего обеспечения и снабжения армии. Вначале ее финансирование взяло на себя правительство Франции в обмен на полученные в залог корабли Черноморского флота, но это не могло продолжаться вечно, и Врангель озаботился приданием своей армии более основательного статуса. В 1921 году он подписал договор с Болгарией о размещении там русских войск, численность которых через год достигла 36 тысяч человек. В Королевстве сербов, хорватов и словенцев обосновались 11 тысяч военнослужащих, а в городе Сремски Карловцы расположилась ставка самого Врангеля. Кроме того, еще из 3300 человек была сформирована дивизия в составе корпуса пограничной стражи.
Нахождение русских войск в Болгарии едва не привело к совершенно неожиданным последствиям. Согласно Нейискому мирному договору 1919 года, Софии разрешалось содержать вооруженные формирования численностью не более 20 тысяч человек, включая полицию. Естественно, что это было ничтожно мало по сравнению с вооруженным, обученным и обстрелянным 36-тысячным воинским контингентом врангелевской армии. Как и следовало ожидать, такой перевес сил создавал непреодолимый соблазн целиком захватить еще недавно воевавшую на стороне врага братскую славянскую страну, и подготовка к этому началась. Весной 1922 года начальник контрразведки полковник Самохвалов провел переговоры о государственном перевороте и создании контролируемого правительства с фашистской организацией “Военная лига” и объединением правых партий Болгарии “Народный сговор”. Правительству А. Стамболийского при этом отводилась совершенно незавидная участь.
Широкое агентурное проникновение советской разведки и разведки БКП в различные, в том числе и политические сферы страны позволило вскрыть ведущуюся подготовку. Важнейшую роль в этом процессе сыграл работавший в штабе генерала Кутепова Н. Черюнов. Источники информации следовало тщательно легендировать, но срочность вопроса не позволяла провести многоходовую комбинацию, поэтому ряд документов пришлось без долгих затей опубликовать в газете БКП “Работнический вестник”. Правительство Стамболийского отнеслось к этому со всей серьезностью и не стало слишком тщательно выяснять каналы утечки, предпочтя использовать неожиданно появившиеся материалы для конкретных действий. 6 мая 1922 года полиция произвела внезапный обыск в кабинете Самохвалова в номере гостиницы “Континенталь” и изъяла его архив, после чего на следующий же день появилось официальное сообщение о раскрытии центра военного шпионажа. Вслед за этим последовали аресты свыше ста причастных к заговору лиц и высылка из страны генералов Кутепова, Шатилова, Абрамова и Вязьмитинова, а также ряда старших офицеров. Остальные офицеры подлежали поэтапной высылке, а солдаты — расселению по стране небольшими группами. Однако на этом история не закончилась. В сентябре 1922 года “Работнический вестник” опубликовал новую подборку материалов, в результате чего правительство Стамболийского предприняло очередную силовую акцию. Ее результатом стала гибель генерала В. Л. Покровского 9 ноября в городе Кюстендил в перестрелке с окружившими его штаб болгарскими военнослужащими и полицейскими.
Менее известен другой эпизод, внешне схожий с описанным, но имевший принципиально иную подоплеку. 22 апреля 1921 года нарком иностранных дел РСФСР Чичерин направил Ленину письмо с сообщением о достигнутой договоренности с неким неустановленным “Е”. С его помощью НКИД собирался использовать расквартированные в Турции врангелевские войска для захвата Константинополя, что якобы было обещано их руководителями в обмен на полную амнистию и денежные выплаты при условии обеспечения оружием и боеприпаспми. Для внешнего мира эта акция никак не должна была увязываться с советским правительством, а выглядеть как собственное решение эмигрантских военачальников. В дальнейшем предлагалось представить РСФСР в качестве посредника, которому белые части передадут город вместе с прилегающей зоной проливов, после чего Москва, демонстрируя добрую волю и миролюбие, в свою очередь вручит контроль над регионом неким турецким рабочим, то есть советским ставленникам. В развитие операции аналогичные акции планировалось провести в Адрианополе и Салониках, то есть фактически передать под протекторат Москвы зону Черноморских проливов и Балканы. Для осуществления этого авантюристического замысла, по утверждению Чичерина, требовалось немногое: выплатить “Е” 30 тысяч лир и отправить его вместе с помощником через Севастополь в Турцию.
Советские руководители проявили достойное сожаления легкомыслие и с энтузиазмом восприняли предложение. Уже на следующий день, 23 апреля, Политбюро ЦК РКП (б) в почти полном составе одобрило этот план. Троцкий на заседании отсутствовал. Он узнал о замысле лишь в мае и проявил способность здраво оценивать подобные проекты. Нар-комвоен сразу же бурно запротестовал против воплощения плана в жизнь, справедливо указывая на то, что его реализация не принесет РСФСР ничего, кроме позорного провала. Он предупреждал, что в топорно разыгранную инсценировку якобы самостоятельных действий белых войск никто в мире не поверит, и это не только перечеркнет всю миролюбивую советскую пропаганду, но и вовлечет Россию в конфронтацию с целым рядом государств. Однако его возражения запоздали, поскольку операция уже началась, и агент “Е” с помощником отбыли в Константинополь. К счастью, запланированный ход событий был нарушен неудовлетворительной подготовкой операции. Агентов высадили не в том пункте побережья, в котором следовало, и вместо Константинополя за нарушение паспортного режима они на месяц попали в тюрьму, причем в другом турецком городе. По выходе оттуда выяснилось, что численность белых войск в интересующем РСФСР регионе Турции снизилась до 15 тысяч человек, а это полностью лишало шансов на успех их любое вооруженное выступление. После этого “Е” доложил о невозможности захвата города и тут же предложил развернуть в оставшихся в Турции частях просоветскую агитацию. Месячные расходы на 20 агитаторов агент оценил в 15 тысяч лир. Чичерин сообщил об этом предложении Ленину, который явно не желал расставаться со своей иллюзией, но опасался новой эскапады со стороны Троцкого. Председатель Совнаркома наложил резолюцию: “Думаю, разрешить надо — и чисто секретарским путем, ибо политбюро уже решило в принципе”[71]. Постепенно дело сошло на нет, и замысел Москвы остался неизвестен внешнему миру.
Эмиграция искала приемлемые организационные формы существования различных воинских контингентов. Под эгидой Врангеля и великого князя Николая Николаевича была создана “Объединенная русская армия”, на базе которой в сентябре 1924 года возник “Российский общевоинский союз” (РОВС), первоначально именовавшийся “Русским Обще-Воинским Союзом”. В его руководство вошли генералы Кутепов, Шатилов, Туркул, Гершель-ман, Климович и Скоблин, контрразведку возглавил полковник Зайцев. Разведывательная и диверсионная работа на территории СССР относилась к компетенции руководимой Кутеповым “Внутренней линии” союза. РОВС стал крупнейшей зарубежной контрреволюционной организацией и на многие годы главным объектом внимания советских спецслужб. Первоначально он объединял около 100 тысяч членов, а в начале 1930-х годов сократился до 40 тысяч, однако его мобилизационные возможности этим не ограничивались. Штаб союза размещался на улице Колизе в Париже, а общая структура организации была определена приказом генерала Врангеля от 1 сентября 1924 года № 35:
“6) Теперь же образовать нижеследующие отделения Русского Обще-Воинского Союза:
а) Первый — из офицерских обществ и союзов, воинских частей и войсковых групп, расположенных в Англии, Франции, Бельгии, Италии, Чехословакии, Дании и Финляндии,
б) Второй — из офицерских обществ и союзов, войсковых групп, расположенных в Германии и королевстве Венгерском,
в) Третий — из офицерских обществ и союзов, воинских частей и войсковых групп, расположенных на территории Польши, Данцига, Литвы, Эстонии и Латвии,
г) Четвертый — из офицерских обществ и союзов, воинских частей и войсковых групп, расположенных в Королевстве СХС и в Греции,
д) Пятый — из офицерских обществ и союзов, воинских частей и войсковых групп, находящихся на территории Болгарии и Турции”[72].
Позднее структура РОВС неоднократно менялась. В конце 1930 года председателю подчинялись части 1-го армейского и Донского корпусов, Кавалерийской и Кубанской дивизий, военная и общая канцелярии, “Внутренняя линия” (отвечавшая теперь за контрразведку), Военно-научные курсы и отделы:
— 1-й отдел (Франция с колониями, Италия, Польша, Дания, Финляндия, Египет);
— 2-й отдел (Германия, Венгрия, Австрия, Данциг, Литва, Латвия, Эстония, Великобритания, Испания, Швеция, Швейцария, Персия);
— 3-й отдел (Болгария, Турция);
— 4-й отдел (Югославия, Греция, Румыния);
— 5-й отдел (Бельгия, Люксембург);
— 6-й отдел (Чехословакия, позднее также Прибалтика);
— Дальневосточный отдел;
— 1-й Североамериканский отдел;
— 2-й Североамериканский отдел;
— Военные организации в Канаде и Южной Америке.
— Кружок по изучению Великой войны в Австралии.
В 1928 году образовался Дальневосточный отдел с отделениями в Мукдене, Дайрене, Харбине, Тяньцзине и Шанхае. Начальником 1-го отдела стал генерал А. П. Кутепов, которому было поручено также непосредственно руководить “тайной борьбой РОВС” — разведывательной, диверсионной и террористической работой союза. Для этих целей выделялись денежные средства, именовавшиеся в открытых источниках “Фондом спасения России”, а в действительности называвшиеся “Особой казной для ведения политической работы для связи с Россией”. Распоряжение этим фондом великий князь Николай Николаевич поручил Кутепову.
Нас интересует далеко не весь объем работы зарубежных антисоветских центров и организаций: вне рассмотрения сознательно оставляется значительный пласт культурной и образовательной деятельности эмиграции, пропагандистские мероприятия и обустройство соотечественников за границей. Речь пойдет лишь о разведывательной, террористической и диверсионной деятельности и отчасти боевых операциях вооруженных группировок. Естественно, такой подход страдает однобокостью, но узость рассмотрения проблемы обусловлена узостью темы. Не следует полагать, что устремления всех эмигрантов были сосредоточены на борьбе с советской властью, ибо у большинства оказавшихся за границей несчастных людей не было более сильного желания, чем прекратить скитаться, вновь обрести родину и устойчивую жизнь. Первоначальное озлобление против лишивших их всего большевиков постепенно сменялось апатией и примиренческими настроениями, умело подогреваемых советской и коминтерновской пропагандой. Эмиграция постоянно разбавлялась агентурой ОГПУ и Разведупра, массово выводившейся за границу на оседание. Это заложило основу разветвленных агентурных сетей советской разведки, благо до второй половины 1920-х годов процедура выезда из СССР оставалась предельно простой. Практически любой гражданин мог получить в уездной милиции заграничный паспорт и при наличии минимальных средств перебраться за кордон, чтобы остаться там. Указанный канал инфильтрации сыграл в дальнейшем значительную роль не только в разложении антисоветских эмигрантских формирований, но и в оперативных играх с иностранными спецслужбами, вплоть до 1960-х годов, и даже несколько позднее. Однако на первом этапе КРО и ИНО ОГПУ, а также военная разведка в первую очередь стремились с помощью насажденной подобным образом агентуры ослабить деятельность антисоветских организаций.
Все перечисленные факторы играли свою роль в сглаживании непримиримого противостояния, но активных борцов против СССР оставалось еще вполне достаточно. Именно поэтому внешняя разведка и контрразведка в первую очередь ориентировались на противодействие эмигрантским контрреволюционным организациям, тем более что через них интенсивно работали и государственные спецслужбы многих государств. С “Российским общевоинским союзом” связана одна из наиболее неприглядных страниц в истории СИС, в которую оказался вовлеченным один из ее старших офицеров Чарльз “Дик” Эллис. Этот уроженец Сиднея сразу после окончания Первой мировой войны прибыл в Баку в составе возглавлявшейся генералом У. Маллесоном британской военной миссии, на счету которой значится организация знаменитого расстрела “двадцати шести бакинских комиссаров”. В дальнейшем Эллис до 1924 года пребывал на дипломатической службе в Париже, где за год до этого женился на русской эмигрантке Лилии Зеленской, а после этого перешел на работу в разведку под начало резидента Уилфрида “Биффи” Дандердейла и начал активно приобретать агентуру. Среди его источников значился и брат Лилии Александр Зеленский. Эллис пользовался журналистским прикрытием, прекрасно ориентировался в среде русской эмиграции и в 1930-е годы являлся главным представителем СИС среди антикоммунистических групп. Он считался лучшим специалистом британской разведки по национальным проблемам в СССР. Во время работы в Париже Эллис установил контакт с другим известным деятелем эмиграции со странно звучащим именем Вальдемар фон Петров, а через него — с высокопоставленным чином РОВС генералом А. В. Туркулом, курировавшим диверсионную и террористическую “Внутреннюю линию” союза. В этот период разведчик развелся со своей первой женой и в 1934 году женился на Барбаре Берджесс-Смит, с которой прожил до 1947 года, однако семейные неурядицы не повлияли на его агентурную связь с Зеленским. Во время работы в парижской, а затем в берлинской резидентурах СИС разведчик оказался буквально в самом сплетении пронизывавшей эмиграцию британских, французских, советских и германских агентурных сетей, а также в фокусе внимания секретных служб РОВС. В этот период от него поступала в Лондон обширная информация, но в центральном аппарате ее по преимуществу оценивали как вводящую в заблуждение, а зачастую и сфальсифицированную. Несмотря на это, репутация Эллиса в МИ-6 была достаточно высока и позволила ему в период войны занять пост заместителя главы Британской миссии по координации безопасности в Нью-Йорке, в 1946 году возглавить крайне важную “станцию” в Сингапуре, а затем до самой своей отставки в 1953 году руководить оперативным управлением СИС по Европе. После успешного завершения карьеры в британской разведке он уехал к себе на родину, где некоторое время работал советником в австралийской секретной службе.
Чарльз “Дик” Эллис
Однако в биографии Эллиса имелись и другие скрытые эпизоды, долгое время остававшиеся неизвестными. В 1940 году в ходе работы с советским перебежчиком Вальтером Кривицким следователь МИ-5 Джейн Сиссмор Арчер установила факт вербовки Разведупром фон Петрова, вдобавок оказавшегося давним агентом абвера. Как ни странно, британцев не встревожило наличие среди источников Эллиса тройного агента, хотя его работа на советскую и германскую разведку оказалась для них неприятной новостью. Подобные ситуации типичны для спецслужб, поэтому никакое специальное расследование по этому поводу не проводилось, а к вопросу о фон Петрове возвратились лишь после окончания войны. Допрошенный в лагере Службы безопасности 020 бывший офицер абвера, имя которого не рассекречено до сих пор, показал, что вполне достоверная информация о структуре и операциях британской разведки, содержавшаяся в изданном в Берлине справочнике, была получена от источников в среде русской эмиграции в Париже. Ранее считалось, что немцы узнали об этом от захваченных в Венло резидентов СИС Ричарда Стивенса и Пэйна Беста, однако такая версия не объясняла наличие в книге устаревших по состоянию на 1940 год данных. Теперь же германский разведчик разъяснил это противоречие. Выяснилось, что немцы предъявили пленным разведчикам уже имевшиеся у них материалы, и те лишь подтвердили их, однако благоразумно умолчали о некоторых анахронизмах. Некоторое время спустя бывший офицер из лагеря 020 был возвращен в Германию и там вновь допрошен специально выехавшими к нему следователями. Он уточнил, что материалы по СИС, а также распечатки перехваченных телефонных переговоров посла рейха в Лондоне Иоахима фон Риббентропа поступали в абвер от русского посредника Зеленского, а их источником являлся некий “капитан Эллис” — женатый на русской женщине австралиец. Естественно, МИ-5 пожелала отыскать и допросить упомянутого офицера, но руководители разведки категорически воспротивились этому, объявив заявление немца клеветническим и вымышленным от начала и до конца. Этому способствовало искажение транслитерации фамилии “Эллис” в обратном переводе с немецкого, позволившее официально заявить об отсутствии в штате МИ-6 такого офицера.
Позднее, в ходе поисков советского “крота” в СИС, к этому вопросу возвратились вновь. Просматривая послевоенные материалы, следователи МИ-5 обнаружили старые записи и повторно рассмотрели их. Естественно, единственной кандидатурой на роль предполагаемого германского агента в Париже и Берлине являлся Чарльз Эллис. Еще один ключ к его идентификации был найден при изучении розыскных списков гестапо. Англичанин фигурировал в них в качестве журналиста, однако ответственным за его арест в случае поимки был указан реферат IVE4, ведавший британскими разведчиками. Во всех остальных случаях подобного несоответствия не наблюдалось, то есть все установленные разведчики прямо именовались таковыми, а не по их прикрытию, а ни один из “чистых” журналистов никогда не интересовал реферат IVE4. Следовательно, в гестапо явно знали о подлинном роде занятий Эллиса и при этом желали скрыть свою осведомленность. В попытке установить истину следователи МИ-5 провели в тех же списках дополнительный поиск по оперативному псевдониму Эллиса “Ховард”, но два обнаруженных под этим именем человека четко идентифицировались и не могли быть спутаны ни с кем другим. Еще одним косвенным свидетельством желания разведчика скрыть отдельные факты своей биографии являлось его стремление уничтожить следы своего первого брака. К этому времени он уже развелся со второй женой, затем женился на Александре Вуд, а после ее смерти вступил в брак в четвертый раз. Следовательно, по бытовым причинам ему не было нужды прятать официальную связь с Лилией Зеленской, с которой он прожил 11 лет и по состоянию на 1956 год развелся 22 года назад. Однако Эллис упорно отрицал этот факт и в собственноручно написанной для светского справочника “Who is who” автобиографической заметке своей первой женой указывал Барбару Берджесс-Смит.
Контрразведчики решили предъявить подозреваемому все имевшиеся у них материалы, благо, в этот момент он случайно оказался у них буквально под рукой. МИ-6 пригласила ушедшего в отставку Эллиса поработать в картотеке над рассортировкой и уничтожением старых досье, поэтому вызвать его на беседу оказалось весьма просто. Вначале бывший разведчик отклонил все обвинения в свой адрес, однако его весьма смутило обещание следователей вызвать в Лондон для допроса бывшего офицера абвера, давшего показания по этому вопросу. Уже на следующий день Эллис признался, что продавал информацию Зеленскому, хотя и отрицал какую-либо агентурную связь с ним или с кем-либо другим из иностранных спецслужб. Он заявил, что пошел на этот шаг из-за нужды в деньгах, которые брал в долг у Александра, но не мог, да и не хотел отдавать. Любые контакты с СССР Эллис категорически отрицал. За давностью лет против него не выдвигались никакие официальные обвинения, и дело было закрыто, однако имеются достаточно веские основания предположить, что контактом с абвером он не ограничился. Безусловно, в середине 1950-х годов англичане не могли даже представить, что разработку их кадрового офицера и операцию по его вербовке могла производить разведка эмиграции, но все косвенные признаки указывают именно на это. Главными из них являются наличие неизвестно откуда взявшихся денег у довольно ограниченного в средствах Зеленского и причастность к этой истории генерала Туркула.
Вообще же дело Эллиса представляется весьма загадочным и запутанным. Часть его коллег военного периода категорически отрицала возможность столь тривиального предательства, другие же полагали, что все было значительно сложнее, и что из Эллиса сделали козла отпущения за связи с Германией некоторых лиц из верхнего эшелона британской разведки. Их нельзя однозначно трактовать как предательство, поскольку как раз в этот период Лондон усиленно толкал Гитлера на Восток, для чего считались приемлемыми почти все средства, в том числе и санкционированная передача информации. Англичане активно использовали возможности эмигрантских организаций и групп. Известны факты предвоенного сотрудничества СИС с абвером по линии контрразведки в Центральной Европе и на Балканах с целью совместного предотвращения проникновения в эти регионы советской агентуры. В этой обстановке у разведывательных служб белой эмиграции появилась редкая возможность сыграть свою собственную партию, которую они, судя по всему, и использовали.
Украинская националистическая эмиграция в основном группировалась вокруг Украинской народной республики (УНР) во главе с Симоном Петлюрой. Ее боевой и разведывательной работой руководил начальник Центрального штаба генерал-хорунжий армии УНР Ю. Тютюнник через Разведывательный отдел, возглавляемый подполковником дореволюционного генерального штаба Кузьминским. Секретные операции УНР проводились в тесном сотрудничестве и под руководством II отдела польского генштаба, офицером связи с которым был назначен поручик Ковальский. Поляки финансировали все разведывательные и диверсионные операции разведотдела и поэтому совершенно официально давали задания засылаемой агентуре, используя для обеспечения ее работы пограничные пляцувки. Определенное влияние на украинцев имела также и Франция, в свою очередь, в значительной степени контролировавшая в тот период спецслужбы Польши. Агентурная сеть УНР не выходила за пределы Украины и в основном сосредоточивалась в ее правобережной части. В начале октября 1921 года вооруженная группировка под командованием генерала Нельговского вторглась на Волынь, через несколько дней на Подолию двинулась другая группа под командованием подполковника Палия-Черного, а 5 ноября в Украину вошла “Киевская дивизия” под командой самого Тютюнника. Рейд планировался в расчете на тщательно готовившееся массовое восстание украинцев, однако эти надежды не оправдались. 17 ноября советские кавалерийские части под командованием Г. И. Котовского и В. М. Примакова во встречном бою разбили войска УНР, хотя окончание боевых столкновений отнюдь не означало конец украинского националистического движения. Оно лишь приняло иные формы, но не изменило стремления к построению суверенного украинского государства. Тютюнник укрылся в Польше, где возглавил руководивший диверсионными и специальными операциями “Партизанско-повстанческий штаб” (ППШ). В этой структуре за ведение оперативной работы отвечал 2-й (разведывательный) отдел. В дальнейшем ОГПУ провело оперативную Часть 1. От войны к миру. Континентальная Европа игру под названием “Операция” или “Дело № 39”, в ходе которой заманило его на территорию СССР для контактов с легендированной организацией “Высший военный совет” и арестовало.
После гибели Петлюры в 1926 году структура разведывательных органов УНР изменилась. По согласованию с Пилсудским был организован генеральный штаб военного министерства правительства УНР в эмиграции, в котором существовал разведорган — II секция во главе с полковником Н. Чеботаревым, а с 1928 по 1936 годы — с генералом В. Змиенко. Ей надлежало “поддерживать связь между войском, оказавшимся за границей, и с Украиной, пристально следя за всем, что там происходит, распространяя среди украинских граждан наши государственные идеи”[73]. Такая формулировка носила, скорее, пропагандистский и слишком общий характер, в действительности же разведка УНР выполняла конкретные задачи:
“— добывание информации о боеготовности, техническом оснащении, развитии отдельных родов войск, тактике действий крупных армейских соединений;
— выяснение обстановки в приграничье в целях успешной переброски агентов;
— политическая пропаганда среди населения УССР путем распространения на ее территории соответствующей литературы;
— налаживание связей с приверженцами линии УНР, подготовка их к решительным действиям в перспективе;
— обмен политической информацией с иностранными спецслужбами;
— помощь Государственному Центру в выработке надлежащей политической линии и направлений эффективных действий как на территории Украины, так и в эмиграции;
— выявление лояльности кандидатов в эмигрантские группировки УНР;
— поиск возможного компромата на действующих членов обществ;
— дискредитационная, разложенческая работа протав политических оппонентов в эмигрантской среде;
— осуществление пропагандистских мер в среде украинской эмиграции;
— борьба с агентами ГПУ в собственных рядах, выявление их в среде иных политических эмигрантских группировок;
— противодействие местным полицейским аппаратам стран пребывания и др.”[74].
Для решения перечисленных задач применялись по преимуществу агентурные методы, при этом украинская разведка использовала инфраструктуру как II отдела главного штаба Войска польского, так и собственную. Она располагала центральным контрольно-разведывательным пунктом в Ровно и подчиненными ему точками, разведпунктом и резидентурой в Румынии, резидентурами в Болгарии, Чехословакии и Турции (до 1931 года).
II секция отвечала за контрразведывательное обеспечение украинского правительства в эмиграции и всех его институтов, однако не смогла эффективно противодействовать массированному агентурному проникновению в них ОГПУ. Естественно, собственные силы спецслужбы УНР были крайне ограничены, и ей приходилось не только прибегать к помощи разведывательных служб иностранных государств, но и выполнять их прямые задания. Наиболее важными и значимыми из ее контактов были разведки Польши, Франции и Румынии, а также Японии.
Помимо УНР, в Польше располагались группировки враждебного к Петлюре и ориентировавшегося на Германию бывшего гетмана Украины Скоропадского и, в общем-то, никому не подчинявшихся братьев Булак-Балаховичей. Там обосновался и легендарный террорист-эсер, организатор покушений на министра внутренних дел России В. К. Плеве и великого князя Сергея Александровича, бывший товарищ военного министра Временного правительства, организатор антисоветских восстаний в Ярославле, Муроме и Рыбинске, зарубежный представитель Сибирского правительства адмирала А. В. Колчака, председатель созданного в Варшаве в 1920 году “Русского политического комитета” Борис Викторович Савинков. В период советско-польской войны из осевших в Польше эмигрантов он сформировал “Русскую народную армию” и отправил ее на фронт под командованием поляков. Уже тогда его деятельность привлекла внимание ВЧК, в декабре 1920 года направившей к нему своего агента с документами прикрытая на имя заместителя начальника штаба внутренних войск РСФСР в Гомеле Э. О. Стауница. В действительности им являлся А. О. Опперпут, сыгравший немалую роль в легендированных агентурных комбинациях советской контрразведки, однако, как уже указывалось, впоследствии перешедший на сторону противника и попытавшийся сорвать одну из самых масштабных игр КРО ОГПУ “Трест”.
Б. В. Савинков
Он обратился к Савинкову с легендированным предложением о сотрудничестве, положившем начало операции “Синдикат”. Тем временем “Русский политический комитет” был переформирован в “Национальный союз защиты родины и свободы” (НС-ЗРиС), призванный консолидировать на непартийной основе все антикоммунистические силы и провести практическую подготовку к свержению советской власти. Его вооруженными формированиями командовал ближайший сподвижник Савинкова полковник Сергей Эдуардович Павловский. Союз создал довольно разветвленную контролировавшуюся поляками агентурную сеть для разведывательной, диверсионной и повстанческой работы, в результате операции “Синдикат” в значительной степени попавшую под контроль ВЧК. Главные функционеры НСЗРиС были арестованы, и в августе 1921 года состоялся показательный процесс над 44 его агентами, в число которых для прикрытия включили и Опперпу-та. В дальнейшем он появился в операции “Трест” и сыграл в ней роковую роль.
Пока же работа советской разведки сорвала планировавшееся Савинковым на осень 1921 года всеобщее восстание на территории северо-западных областей Белоруссии и РСФСР, которое должно было начаться с вторжения трех колонн его войск. Штаб НСЗРиС уже наметил их маршруты, установил взаимодействие с УНР, добился финансовой и разведывательной помощи от Франции, Польши и некоторых стран Антанты. ГПУ вскрыло эти приготовления, внутренние и пограничные войска блокировали и уничтожили отряды союза, а по дипломатической линии Наркоминдел выразил послам ряда государств энергичный протест в связи с деятельностью НСЗРиС.
Савинкову пришлось покинуть Польшу, однако связь его с варшавским правительством не прекращалась, а осуществляемые через границу операции приобрели новый размах. Одним из ближайших друзей Савинкова еще с 1918 года стал известный Сидней Рейли. В конце 1921 года он представил главу НСЗРиС Уинстону Черчиллю, но ничего, кроме моральной поддержки, от британского правительства ему получить не удалось. Союз успешно разворачивал сеть резидентур на территории СССР, однако именно это и стало прологом к крушению организации Савинкова. Продолжением и развитием “Синдиката” стала описанная в соответствующей главе данной книги классическая операция контрразведки ОГПУ Синдикат.
Тем временем “Российский общевоинский союз” пытался стать основной антикоммунистической силой эмиграции и использовал для этого все возможные способы. Стоявший во главе его оперативной работы Кутепов скептически относился к “чистой” агентурной разведке, а отдавал предпочтение террористическим актам и подпольной деятельности, однако европейским державам требовалось отнюдь не это. Они совершенно не планировали ввязываться в какие-либо боевые действия против Советского Союза и в первую очередь были заинтересованы в изучении обстановки внутри СССР и в создании на его территории прочных оперативных позиций, а вовсе не во взрывах плотин, убийствах активистов и отравлении запасов зерна. По этой причине значительной финансовой помощи от иностранных правительств и разведок ожидать не приходилось, и РОВС опирался только на свои силы, причем сам Кутепов истово верил в наличие внутри СССР разветвленного и организованного подполья. Это и подвело его в проведенной КРО ОГПУ операции “Трест”, но даже после этого крупнейшего провала, невзирая на предупреждения Врангеля и великого князя Николая Николаевича, Кутепов активно пытался выйти на антикоммунистические организации в Советском Союзе. Он убежденно заявлял: “Великие движения распространяются по всей России. Никогда еще прежде так много людей “оттуда” не приходило ко мне с просьбой о сотрудничестве с их подпольными организациями”[75]. Таких людей и в самом деле хватало. ИНО и КРО ОГПУ еле успевали готовить и проводить все новые и новые операции с легендированными организациями. Кроме “Треста”, против РОВС проводился ряд оперативных игр, из которых крупнейшими являлись:
— “Д-7” (ленинградская “Военная организация”) — 1924–1929 годы;
— “С-4” (“Внутренняя русская национальная организация”) — 1924–1932 годы;
— “Заморское” (“Северо-Кавказская военная организация”) — 1929–1932 годы;
— “Академия” — 1929–1934 годы.
С 1933 года, по словам А. И. Деникина, РОВС впал в оцепенение и больше не подавал ни малейших признаков жизни, за исключением постоянных внутренних интриг. Наводненный советскими агентами и расколотый союз, руководители которого Кутепов и Миллер бесследно исчезли один за другим с интервалом в семь лет, просуществовал еще недолго и распался перед самой Второй мировой войной. Другие же эмигрантские организации с середины 1930-х годов в меньшей степени обращали внимание на тайные операции. Исключение составляло лишь основанное во Франции в 1935 году общество, а фактически диверсионная школа “Белая идея”. Она, хотя и без особого успеха, пыталась засылать в Советский Союз агентов с северного направления, то есть через эстонскую и финскую границы. Специальные дисциплины в “Белой идее” преподавал один из исполнителей взрыва в ленинградской партийной школе в 1927 году капитан Ларионов, неизменно вызывавший восхищение экстремистски настроенных эмигрантов своими боевыми заслугами и мастерством в диверсионном искусстве. Но этот факт был нетипичным, поскольку во второй половине 1930-х годов тайные операции антисоветских организаций против СССР почти прекратились.
По сравнению с последующим периодом, интенсивность тайных операций на Европейском континенте в 1920-е годы в целом была невысокой. Далеко не все европейские правительства располагали тогда органами внешней разведки, а некоторые просто не уделяли ей должного внимания. Соответственно с меньшей напряженностью действовали и контрразведывательные службы, более занятые политическими аспектами государственной безопасности. Основным фактором, определявшим интенсивность ведения тайной войны в Европе, был Советский Союз, разворачивавший активную деятельность против ближних и дальних соседей и сам служивший для некоторых из них объектом посягательства. Но уже в следующем десятилетии большинство пренебрегавших внешней разведкой государств Европы бросятся лихорадочно наверстывать упущенное и весьма в этом преуспеют.