– Саша, – остановилась я отпыхиваясь. – А ты когда потерялся? Месяц, какой был?
– Конец апреля, – задыхаясь, крикнул он. – У нас это ещё зима. А что?
Что это за горы, и где мы находимся, я даже не могла представить. Хотя если вспомнить школьный курс географии, и последние замечания Голоса богов, и рассказа Саши, то мы находились примерно в районе Салехарда. Это Крайний север. Очень, очень крайний.
– Это хорошо, что не январь! – усмехнулась я. – Уже не так холодно.
– Ага. В январе мы бы уже замёрзли.
– Почему? – я решила ещё немного поговорить, потому что сил двигаться не было.
– Потому что днём минус тридцать! – рассмеялся Саша. – А ночью и того страшней. Пошли! – скомандовал он. – Нельзя останавливаться.
– Не могу, – честно создалась я.
– Всё равно, пошли. Иначе замёрзнем. Разжарились, а теперь стоим, мёрзнем.
– Пошли, – я обречённо вздохнула и побрела по снегу.
Идти стало ещё тяжелей, начался подъём. Небольшой, но сапоги скользили, я всё время падала, ругалась, поднималась и снова шла.
– Это сопка! – пыхтел Сашка. – Сейчас легче будет.
Джинсы промокли, и противно липли к ногам. По ногам ручейками стекал пот. В сапогах хлюпало. Руки, от мокрого снега стали похожи на красные куриные лапки. От меня валил пар, как от самовара. Но стоило только остановиться, как джинсы покрывались тонкой коркой льда, и ноги, в резиновых сапогах сковывало вечной мерзлотой.
Поднявшись на сопку, мы увидели озеро. А за ним, поднимались дымки маленькой деревни.
– Сашка! – завопила я. – Там люди!
Люди! Это значит тепло и еда! Это, всё что сейчас меня волновало. Поесть, согреться и выспаться. Да, ещё снять с себя всю мокрую одежду! Хотя, если остановиться и не двигаться тело наполнялось тёплом и негой. Хотелось свернуться и дать отдых гудевшим ногам. Глаза слипались. Солнце припекало. Было так хорошо, если б не мокрые штаны и желание поесть.
– Не спи! – потряс меня за руку Саша. – Ты прямо стоя заснула!
– Да, – протянула я, не открывая глаз. – Поспать бы…
– Нельзя! – прикрикнул на меня Саша. – Так и замерзают люди. Иди! – он толкнул меня в спину.
Неимоверным усилием я подняла ногу, и сделала маленький шаг, в сторону озера. Потом ещё. Я уговаривала себя, что там люди, тепло и еда. Но, где-то внутри меня звучал голос, который говорил мне, что тепло будет и здесь, если я закрою глаза. Мне будет хорошо и спокойно, и все проблемы уйдут, не будет войны, всё решится само собой. Надо только закрыть глаза и разрешить себе отдохнуть. Солнце так ласково светило мне в закрытые глаза.
– Иди! – Сашка замолотил меня в спину маленькими кулачками. – Иди сейчас же! – он сорвался на крик. – Ты же сильная! Я умру без тебя!
Я сделала ещё шаг.
– Не стой! – рыдал Сашка. – Иди!
Он изо всех сил толкнул меня в спину, и я упала лицом в снег. Холодный и влажный снег, забился в нос, залепил мне глаза, и отогнал морок сладкой смерти.
– Я же шла! – возмущённо отплёвываясь от снега, крикнула я.
Я открыла глаза и увидела, что стою на том же месте. Все мои шаги были только в моём воображении.
– Идём, – сухо приказала я, и встала с колен.
К вечеру мы вышли на берег озёра. Оглянувшись, я увидела наши следы, ниткой, вьющейся от сопки до озера. В лучах заходящего солнца сопка была почти малиновой, и снег искрился сладко и празднично, словно и не было на верхушке сопки морока смерти.
Ночёвки не предвиделось, нам идти и идти, до деревни. Ночью станет ещё холоднее, и останавливаться нельзя.
– Когда у вас ледоход? – сумрачно спросила я Сашу.
– В мае, – Саша так устал, что был похож на привидение.
– Тогда идём через озеро?
– Идём, – Саша твёрдо посмотрел мне в глаза.
Я встала на лёд. Снега на озере было меньше. Ровная белая гладь. Для успокоения души я всё же попрыгала, чтобы понять, насколько можно доверять льду. Для надёжности бы палку – тыкать впереди себя. Но выбирать не приходится. Есть только мы с Сашей.
Надо пройти как можно больше, пока не стало совсем темно. Я делала маленькие шаги, чтобы не скользить резиновыми сапогами. Подарок Тюши. Красные и нарядные. Когда это было! Сейчас бы унты, как у Саши. Не скользко и тепло. Но красные сапоги, я бы не поменяла ни на что другое. Это напоминание о моём городе, о Тюше, и о том, какая я была счастливая и беспечная, когда полезла в подвал за крысой.
Чтобы не травить душу, воспоминаниями о счастливой, и наверняка потерянной жизни, я стала вспоминать, как я ненавижу Ненавистную. Я скрупулёзно перечисляла все её прегрешения, от захвата территорий до смерти моих мышей. И последнее – было самым страшным и ужасным преступлением. Я злилась, и это давало мне силы идти. Мы шли и шли по нескончаемому озеру. Я осторожно ступала, проверяя лёд. Настала ночь и злость кончилась. На неё тоже не осталось сил. Я чувствовала себя заводной игрушкой, у которой кончается завод, пружина почти раскрутилась, но игрушка, дёргаясь, совершает последние механические движения. Шаг, ещё шаг. Если я остановлюсь, то просто упаду и больше не встану. Ни мыслей, ни чувств, полное отупение и безразличие.
Сашка, молча и упорно, шёл за мной. У него, думаю, тоже не было сил, но он не отставал. Он сражался за меня и за свою жизнь. Я чувствовала, что если я остановлюсь, он будет лупить меня в спину, чтобы я не сдавалась. Откуда силы в маленьком ребёнке?
Солнце упало за горизонт, и сразу стало темно и холодно. Но ещё были видны огоньки деревни. Я не отрывала глаз от них, пытаясь изо всех сил притянуть их к себе. Но когда погас последний огонёк на том берегу озера, я испугалась. Страх медленно заползал в душу, струился холодной каплей пота по спине, и сковывал тонким ледком мои мокрые джинсы. Вечная мерзлота предъявляла свои права.
Тишина, только скрип снега под нашими ногами. Скрип, скрип. Высокие бездушные звёзды, и круглая луна, выпавшая на середину неба. Оранжево-красная, непривычно огромная луна, освещала нам путь. Скрип, скрип. Даже собак неслышно из деревни. Словно вымерло всё вокруг. Скрип.
Почему звуки ночью кажутся громче? Хруст льда, под ногами прозвучал как взрыв. Я остановилась и замерла, не понимая, под кем из нас лопнуло озеро.
– Саша, – осторожно позвала я, не оборачиваясь.
– Беги! – крикнул Саша мне в спину.
Я упала на лёд, и повернулась к нему. Как в замедленной съёмке, лёд вспучился глыбами, и взорвался осколками, осыпав меня и всё вокруг. Осколки летели и летели, медленно опускаясь на снег и поднимая брызги снежинок, впиваясь мне в руки и лицо. Я ползла к Саше, но почему-то не двигалась с места. Саша закричал, и его крик порвал этот бесконечный момент. Сразу всё задвигалось с нормальной скоростью, и Саша камнем ушёл под лёд.
Я ползла к нему, отплёвываясь от снега, крича ругательства. Эти два метра до полыньи казались бесконечными – время снова остановилось.
Когда я добралась до чёрной полыньи, на озеро снова навалилась тишина, и к лёгкому поскрипываю снега, добавился лишь тихий плеск воды. Чёрная вода зализывала рваную рану лопнувшего льда. Саши нигде не было.
Я судорожно начала разгребать снег, рядом с полыньёй, надеясь увидеть Сашу. Справа мне почудилось движение. Я подползла поближе, раскидывая снег, и увидела Сашину яркую шапочку. Она уплывала всё дальше и дальше от меня, будто её уносило сильное течение. В озере? В озере не может быть такого течения, это не река. Но мне некогда было размышлять об этом. Я колотила лёд, пытаясь разбить его и вытащить Сашу. Я била руками изо всех сил, смахивала сопли и слёзы рукавом, и снова била лёд. Царапала его, и стучала, проклиная Ненавистную. Я ползла на коленях за удаляющейся шапочкой, расшвыривая снег. Увидев, искажённое лицо Саши, я вскочила на ноги и стала прыгать, пыталась пробить лёд, но не поддавался. Саша как-то зло ухмыльнулся и пропал.
Я упала на колени, и продолжала колотить кулаками по льду, разбив их в кровь. Невозможно пробить лёд такой толщины. Как он мог лопнуть под Сашей?
Слёз больше не было. Я упала на спину и посмотрела на красную луну. Мне стало всё равно. Я закрыла глаза.
«Лиль» звучит прекрасно
Почему мне так невыносимо жарко? И тесно. Я не могу пошевелиться. Да и ладно. Я умерла, и мне всё равно.
– А, – кто-то протянул у меня над ухом обрадовано, – твоя лиль вернулась!
Меня потрепали по щеке, сухой маленькой ладонью, и стали насильно вливать в рот горькое и горячее питьё. Я плевалась и отворачивалась, не открывая глаз. Мне всё равно. Зачем мне жить, если вокруг все умирают?
– Пей, глупый агирись![3] – Мне зажали нос и влили невыносимо горький настой в рот. – Пей! Духи вернули твой лиль! Ты должна жить.
– Не хочу, – я не узнала свой голос. Это был голос старухи, которая стоит на пороге смерти.
– Сорни-Най сказала мне, где искать тебя. Я не спорю с богами. Если Сорни-Най сказала, что ты должна жить, так и будет.
Я с трудом разлепила один глаз и посмотрела на своего мучителя. Это была маленькая бабушка. Высокие скулы, нос-пуговка и узкие глаза. Глаза улыбались, губы шептали молитвы добрым богам. Всё лицо покрыто сеткой морщин. Обветренная смуглая кожа.
– Хороший агирись! – бабушка светилась радостью. – Завтра будет кушать мясо лося и поправляться.
– Зачем? – не сдавалась я.
– Завтра будешь говорить, – бабушка легонько стукнула меня по лбу костяшками пальцев. – Сегодня – спи.
У меня закрылись глаза, я с наслаждением зевнула и заснула.
Я проснулась от запаха варёного мяса. Попыталась отвернуться от него, потому что ещё не решила, хочу ли я поправляться. Отвернуться не получилось. Я лежала спелёнутая, как младенец. Пришлось открыть глаза и посмотреть. Меховой кокон стягивал меня, руки были плотно прижаты к телу, и такая беспомощность и неподвижность мне не нравилась. Я лежала в круглом доме, стены которого были шкуры, в чуме, поняла я. Скосив глаза, я увидела, что в середине чума горит огонь, над ним по-походному висит котёл, от которого и расползается мясной запах. Есть хотелось всё больше. И это страшно раздражало, потому что организму было откровенно наплевать на мои душевные терзания. Организм требовал еды, и он не мучился вопросом «жить или не жить». Он хотел есть. Но я лежала в чуме одна. Дым от костра, смешиваясь с жирным паром от кипевшего мяса, уходил в дыру в самом верху чума.