– Значит, Дух огня говорит с тобой, – спокойно сказала бабушка.
– Только я ничего не понимаю.
– Огонь разговаривает на языке понятном всем, – как глупому ребёнку объяснила мне Люба-эква.
Я тяжело вздохнула, может быть, кому-то это и был понятный язык – только не мне. Бабушка присела рядом с очагом и стала бормотать. Она уговаривала его, успокаивала. И огонь стал отвечать – он, то поднимался вверх, то почти пропадал, и один раз, просто указал на меня. Можно было подумать, что это ветер подул в мою сторону, но в чуме никакого ветра не было.
Бабушка выловила из котла кусок мяса, и что-то приговаривая, бросила его в огонь.
– Дух огня не пускал зло в чум. Дух смерти был рядом с тобой. Он не выпускает тебя. Он всю дорогу идёт рядом с тобой.
– Я ничего не помню, ни про дорогу, ни откуда я пришла, – я пожала плечами. – Ничего. Даже своего имени.
– У тебя нет имени, – просто сказала бабушка.
– А зачем ты бросила мясо? – спросила я, чтобы переменить разговор.
– Это жертвоприношение, – просто пояснила бабушка. – Зачем ты нужна Духу смерти? Зачем? – она встала, не обращая внимания на меня, продолжила бормотать себе под нос.
Огонь, как живое существо следил за ней и отвечал на бормотание.
– Люба-эква умный! – бабушка уселась передо мной довольно улыбаясь. – Мы тебя похороним!
– Да, – просто согласилась я. – Ещё два дня назад я бы с тобой согласилась. Но теперь я не хочу умирать, я хочу понять кто я и зачем я здесь, – я пожала плечами.
– Это все хотят знать, – махнула на меня маленькой морщинистой ладошкой бабушка. – Мы обманем Дух смерти, – простодушно призналась она.
– Он нас не слышит? – спросила я, всё, более ощущая абсурдность этой ситуации.
– Нет. Дух смерти – как маленький мальчик, увидит новую игрушку и забудет о тебе.
Бабушка довольная своим странным заявлением встала, не обращая внимания на меня, и вышла из чума.
Да, удивительно. Сегодня меня похоронят, а у меня это не вызывает никаких эмоций. Терять мне уже нечего. Я не знаю, кто я, откуда и зачем я здесь оказалась. Больше всего меня волновало, что же я забыла? Я морщила лоб усиленно вспоминая. Ничего. Только мои чувства. Я точно помнила, что перед тем, как я оказалась в чуме Люба-эква я решила умереть. Потом меня нашла Люба-эква с собакой, я сопротивлялась жизни, но она меня подняла на ноги. Потом был Вороний праздник, где я напилась крови, и сегодня. Всё. Мои воспоминания о жизни состояли только из нескольких дней, проведённых в этой деревни. Может быть, мне остаться здесь жить? Люба-эква даст мне новое имя, впрочем, я согласна и на «агирись». Я буду дружить с её внучкой Эви-нэ. И схожу на свидание с молодым охотником. А может, выйду за него замуж и, нарожаю ему детей.
Нет! Я вскочила на ноги и забегала по чуму. Такая перспектива меня не радовала. Замуж это хорошо, но я уже была замужем и ушла. От кого? Не помню.
– Агирись! – в чум вошла Люба-эква и ещё несколько бабушек. Смуглые, маленькие, всё в расшитых меховых малахаях, похожие, как сёстры. Они стояли тесной кучкой у входа и скорбно смотрели на меня.
– Ложись! – скомандовала мне Люба-эква. – Ты умерла. Мы пришли тебя хоронить.
Мне стало смешно. Я глупо улыбалась и смотрела на бабушек, но они все были настроены серьёзно. Продолжая, также скорбно смотреть на меня, они ещё и запричитали, о моей молодости, и внезапно оборванной жизни, всплёскивая руками и вздыхая, подошли ко мне.
Люба-эква, усадила меня на мою постель, и стала стягивать одежду. Бабушки заплакали и запели. Я ничего не понимала, они пели на мансийском. Люба-эква, пальцами закрыла мне глаза и уложила. Да и ладно. Бабушки теребили меня, стягивая одежду. Скоро я лежала на меховом одеяле совершенно голая. Мне было немного стыдно и щёкотно. Бабушки, не обращая внимания на такие мелочи, расчёсывали и заплетали мне волосы, омывали холодной водой тело. Готовили к смерти. Я вздыхала и ворочалась.
– Успокойся, агирись! – рассердилась, наконец, на меня Люба-эква. – Ты должна умереть, даже в душе. Чтобы дух смерти в это поверил. А тебе смешно! Думай о смерти.
Думай, легко сказать. Мне не хочется думать об этом. Каждый человек инстинктивно бежит от таких мыслей. Представить, что в один момент тебя не станет, а все остальные будут также жить и радоваться жизни – сложно. В голову лезут сразу вопросы, а зачем я прожила всё это время? Начинаешь себя жалеть, и жалеть об упущенных возможностях, о том, что не полюбила, того, хорошего мальчика из школы, а вышла за прохиндея, который, обманывал бабушек, как жить с этим? Точнее, как я жила и не замечала этого в муже? Гнилости его? Хорошо, что решилась уйти. Было страшно. Квартиру сняла, на первое время. Хорошая квартира была, только с крысой.
– Крыса! – я подпрыгнула оттого, что вспомнила.
– Глупый агирись, – бабушка с усилием нажала мне на голову, укладывая обратно, – надо лежать, словно ты мёртвая.
– Я вспомнила – крысу! Я упала в подвал и увидела там змея!
– Лежи! – прикрикнула на меня бабушка. – Сейчас мы закончим, тогда и будешь вспоминать и радоваться.
Бабушки стали обряжать меня, напевая всё более жалостливые песни. Я приоткрыла один глаз и посмотрела на них. Люба-эква, сидела рядом со мной и что-то усердно мастерила. Маленькую куклу. Яркие лоскутки и обрезки меха, валялись рядом. Бабушка шила и строго поглядывала на меня. Если, не знать по какому поводу собрались местные старушки, то можно было подумать, что это просто посиделки. Бабушки шьют, поют песни и болтают. Песни только бы повеселей.
– Усик! – воскликнула одна из бабушек.
Все согласно закивали. Я лежала одетая, руки чинно вытянуты вдоль тела. И подсматривала.
– Омываю усик – «чёрной водой» душу улум ис, – нараспев произнесла бабушка, – оттёрла меня влажной рукой по лицу. – И отпускаю душу улум ис глухаркой в леса.
После этого в чум ворвался холодный воздух с улицы – это одна из бабушек открыла проём и выпустила на улицу мою душу улум ис.
– Омываю «чёрной водой» душу ис хор и отпускаю её под землю, – также пропела другая бабушка и обтёрла моё лицо влажной рукой.
В чум опять ворвался ветер с улицы – улетела моя вторая душа.
– Омываю «чёрной водой» душу ис и отпускаю её с перелётными птицами, – пропела ещё одна бабушка, – и обтёрла моё лицо влажной ладонью.
В чум влетел ветер и унёс душу.
– Омывая «чёрной водой» душу лиль и отпускаю к предкам! – торжественно сказала Люба-эква, – и тщательно протёрла моё лицо.
Ветер снова унёс душу.
Бабушки пропели что-то хором, и замолчали. Люба-эква принесла маленький сундучок и поставила рядом со мной.
– Можешь посмотреть, – сурово сказала она.
Я приоткрыла глаза. Люба-эква взяла маленькую куклу, одетую в меховой малахай, замотала её в красные лоскутки, и уложила в сундук. Закрыла крышку.
– Это иттарма – здесь живёт твоя душа, до следующего рождения у другой долгоживущей девочки, – она улыбнулась. – Или до того момента, как ты захочешь её забрать.
Я села и посмотрела на бабушек. Они улыбались довольные своей работой. Люба-эква, потрепала меня по голове:
– Вечером будем отмечать твоё рождение. Сейчас к тебе будут слетаться души. Первой прилетит твоя лиль. Тебе надо подумать какой ты будешь? Какую душу тебе просить у Калташ? И какое имя ты хочешь?
Рождение откладывается
– Ладно, – проворчала я, глядя на сундук. – Мне и старая моя душа нравилась.
Бабушка посмотрела на меня и улыбнулась.
– Надо покормить тебя, агирись, а то, твоё тело, не дождётся новой души! – она налила мне большую чашку бульона и плюхнула кусок мяса.
Проглотив первую ложку, я поняла, какая была голодная. Люба-эква налила каждой бабушке по тарелке супа и подала с поклоном. Мы чинно сидели кружком вокруг очага и ели. Бабушки посматривали на меня, с интересом. Видимо, размышляли, как я теперь чувствую себя без душ?
Мне тоже было интересно. Я прислушалась к себе, и поняла, что ничего не изменилось. Или я не поняла этого. Мне было хорошо, я помнила, что страдала до того, как бабушка нашла меня, но это было давно, и будто не со мной. В какой-то момент похорон моей души я вспомнила и квартиру, и крысу в ней. Даже увидела, как эта крыса сидит посредине комнаты, смотрит на меня удивительно умными глазами и говорит мне скрипучим голосом «По-человечески тебя прошу – открой дверь».
Тюша. Полоз. Модерах. Мыш. Сашка. Я всё вспомнила. Вспомнила. Но так, словно это происходило не со мной. Словно это было кино. И волновался, и переживал кто-то другой, а не я. А я просто наблюдала.
Я покосилась на сундук, где лежала моя душа. Приятно было ощущать себя свободной от всех горестей. Быть новенькой и чистой, и самой выбирать, какой быть дальше. Счастливой и радостной. Свободной ото всех тяжёлых обязательств и решений своей жизни. Начать жить заново, но со всеми знаниями и опытом.
Такой шанс даётся не каждому. Правда? Взять новое имя. Стереть свою неправильную прошлую жизнь и построить заново. Оставить в этом сундуке все переживания, неудачи и пережитое горе. Соблазн.
Я машинально съела всё, что мне положила Люба-эква, и сидела в задумчивости, замерев над чашкой. Люба-эква пристально смотрела на меня. Пыталась понять, что происходит в моей голове.
Бабушки наелись, разомлели. Наполняя друг другу чашки чаем, они нестройно пели. Я не понимала о чём, они поют, но, видимо, они провожали все мои души. Души ещё витали в воздухе, рядом со мной, но постепенно они поднимались вместе с дымом от очага и улетали в дыру вверху чума. Я погладила сундук.
– Значит, если я захочу, я могу забрать её? – ещё раз уточнила я у бабушки.
– Это будет непросто, – пожала плечами Люба-эква. – Надо провести ритуал, созвать все твои души обратно. У тебя есть время подумать. Одну луну и ещё половину, души будут здесь.
Я вздохнула и ещё раз погладила сундук. Меня больше ничего не связывало с прежней жизнью, только смутные воспоминания, и лёгкие сожаления. Я могла встать и уехать сейчас из этого посёлка, или остаться здесь и начать совершенно новую жизнь. С новыми радостями и горестями, но простыми, не такими сложными, как битвы богов.