– Агирись, тебе надо выбрать имя, – бабушка подала мне кружку с чаем. – Подумай. У тебя есть время до вечера.
– Хорошо, – я отхлебнула горячий и горький чай, – я подумаю.
Я встала, натянула свою шубейку и вышла на улицу. Подумать. Пёс радостно запрыгал рядом со мной, и лизнул в нос.
– Думаешь, я правильно сделала? – спросила я Пса.
Он внимательно посмотрел на меня и ткнулся носом в руку. Мокрая рука сразу замёрзла на ветру.
– И как ты с таким сопливым носом не простываешь? – недовольно спросила я и засунула мокрую руку в карман.
В кармане лежали камушки. Я перебирала их, пока согревалась рука. Они тихо постукивали и были удивительно тёплыми. Камни, самые обычные камни забирают тепло, пока не нагреются. А эти были тёплыми сразу. Я вытащила несколько камушков и посмотрела на них. Ярко-синие камни блеснули у меня на ладони. Как глаза у Синюшки, подумала я.
Интересно, что ещё у меня осталось в карманах, от той, прошлой жизни? Я пошарила в другом кармане, там было пусто. Потом нашла ещё маленький потайной кармашек и там хрустнула бумага. Письмо. Письмо, которое я должна доставить неизвестно кому. Но шла-то я именно за этим – доставить письмо.
Размышляя о письме, я шла по посёлку, а Пёс бежал со мной. Можно было и письмо открыть, чтобы узнать, кому адресовано. Но рука не поднималась. Письмо запечатано, значит, не моего ума дело. Я сунула его в карман, где оно и лежало. Надо бы отдать его адресату. Закончить все недоделанные дела, перед своей новой жизнью и новой душой.
Я вышла из посёлка и остановилась рядом с озером. Озеро большое, но как бабушка сказала, совсем неглубокое. Я встала на лёд и прошла немного. Где-то должна быть полынья, куда провалился Саша. Был сильный взрыв, как я запомнила, и должны остаться следы.
На снегу были хорошо видны следы собачей упряжки. Туда и обратно. А рядом, обратно со следами полозьев, к посёлку шли маленькие, почти детские следы. Наверное, это следы бабушки, когда она везла меня на упряжке. Пёс, радостно гавкнул и снова ткнул меня носом.
Я же всё равно пошла гулять, так какая разница в какую сторону? Я уговаривала себя, глядя на следы упряжки. Надо посмотреть, как далеко я была от посёлка. Тем более что это уже прошлая жизнь. Мне не больно.
Я встала на узкую полоску от следа полозьев и пошла. Снега было немного, иногда, из-под снега проступал лёд. Пёс радостно бежал рядом. Я шла, всё, надеясь увидеть полынью и вздыбленные куски льда, как я запомнила. Но снег, насколько я видела, лежал ровно. Довольно скоро мы дошли до места, где я упала. Было видно, как я била кулаками лёд, раскидывая снег. Кое-где были видна кровь, из моих ободранных ладоней. К этому месту шла цепочка следов всего одного человека. И не было никакой полыньи.
Я осмотрелась, больше ничего не нарушало снежного покрова озера. Одна цепочка следов от гор, место, где человек упал, в беспамятстве лупя по льду кулаками. Следы нарт от посёлка. Маленькие следы человека, который пытался затянуть на нарты другого. И следы нарт в посёлок, и рядом цепочка маленьких следов. Всё.
Я присела на корточки, и, не веря своим глазам, раскидала снег. Лёд был чистый, без трещин. Он же не мог замёрзнуть так, словно и не трещал и не лопался под ногами у Сашки!
Руки замёрзли. Я засунула их в карман и стала греть о горячие камушки. Странно всё это. Сашка был. И я точно видела, как он провалился и утонул. Я видела, как подо льдом проплыла его яркая шапочка. А теперь это выглядит всё, как моя галлюцинация. Я развернулась и пошла обратно, к посёлку. По пути вспоминая, что я видела, и, уговаривая себя, что я нормальная.
Бабушка мне говорила, что рядом со мной не было человека. Значит ли это, что я шла одна? Что в пещерах я немного тронулась умом и всё это мне немного привиделось. Странно. А перед Сашкой я разговаривала со злобным клочком ваты – дедушкой, с длинной, как у Деда Мороза бородой. Он тоже мне привиделся? Тогда может быть, вся эта история, мне только снится? Я упала в подвал своей квартиры и стукнулась головой. И сейчас в коме. Может я и с мужем не разводилась? Но крысу-то я точно видела.
Для проверки я больно ущипнула себя за руку и взвизгнула. Пёс удивлённо посмотрел на меня. Я присела рядом с ним. Он лизнул меня в нос. Язык у Пса тёплый, немного шершавый и мокрый. И нос у меня тоже стал мокрый и замёрз на ветру. Пёс озабоченно поцарапал меня лапой.
– Понимаешь, дело, какое, – начала я рассказывать Псу. – В сомнении я, насчёт своей нормальности.
Пёс внимательно выслушал меня, вертя головой, потом пихнул меня носом. И рассерженно гавкнул.
– Да, сейчас пойду и спрошу у Люба-эква, – решила я и встала.
За спиной у Пса стоял давешний клок ваты и выжидательно смотрел на меня сложа руки на животе. Мне снова показалось, что он одет в шубу из перьев.
– Ты моя галлюцинация, – сообщила я деду и прошла мимо, но остановилась проверить, видит ли его Пёс.
Пёс подбежал к нему, внимательно обнюхал, лизнул его руку и направился в посёлок. Мы стояли друг напротив друга и смотрели. Я и вредный дед.
– Пёс меня тоже видит, – наконец, проскрипел клок ваты.
– И у псов бывают галлюцинации, – мрачно ответила я.
– Я слишком много времени трачу на тебя, – опять скрипнул дед.
– Твои проблемы, – я обошла деда и пошла за Псом в посёлок.
Нет мне имени
– Я не придумала себе имени, – мрачно сообщила я Люба-эква.
Она сидела в чуме одна и колола чурбачок на щепу.
– Щепа нужна, огонь разводить, духов злых отпугивать, – проигнорировала моё сообщение бабушка. – Ты зачем ходила на озеро?
– Посмотреть.
– Посмотрела? – бабушка приподняла бровь. – Сиртю видела?
– Нет, никого не видела, – слегка соврала я. – У меня есть не законченное дело. Я пока не могу родиться вновь, – вздохнула я. – Письмо, – я вытащила письмо из кармана и показала бабушке. – Его надо отдать адресату. Правда, я не знаю кто он. И где искать.
– Сиртю видела, – утвердительно сказала бабушка и покачала головой. – Видела и не отдала.
– Никого я не видела, – я упиралась и не сознавалась, что у меня галлюцинации. – Мы были с Псом. Он тоже никого не видел.
– Видел, видел. И ты видела.
Бабушка хмыкнула, но не стала объяснять. Я сделала вид, что мне совсем не интересно кого я должна была там увидеть. Пока я шла до посёлка, я твёрдо решила для себя – отдаю письмо, рождаюсь, и забываю всё, что было до моего рождения. И живу спокойно. Замуж выхожу, детей рожаю, варенья варю, носки штопаю, герань развожу. Всё, больше никаких глупостей, галлюцинация и прочей ерунды.
– На, – бабушка пихнула мне в руки клубок ниток, – чтобы не думать всякие глупости, надо занять руки. Распускай старый свитер. Я потом носки свяжу.
Машинально взяв клубок, я стала сматывать тёмно-синюю шерсть. Я всё время раньше думала, правда ли мы рождаемся заново? Есть ли реинкарнация? И даже если её нет, мне хотелось отчаянно в неё верить. Можно снова родиться и прожить жизнь, без ошибок и глупостей. И, я всегда жалела, что родившись, мы забываем всё, что знали и умели в прошлой жизни.
Да, но сейчас я была уже не так уверена, в том, что я хочу помнить всё, что было в прошлой жизни. Люба-эква внимательно смотрела на меня. Я отвлеклась, дёрнула и порвала нитку.
–Ты видела сегодня сиртю, – настойчиво сказала она.
– Что это – сиртю? – я тяжело вздохнула.
– Сиртю, тот, кто тебе нужен. Для него твоё письмо, – бабушка терпеливо объясняла мне, как маленькому ребёнку. – Тот, кого ты видела на озере. Он пришёл к тебе.
– На озере мы были с Псом, – не сдалась я, и немного помявшись, добавила, – и с галлюцинацией.
– Это сиртя. Он ждёт письмо, которое несёшь ты. Ты ведь уже видела его?
– Видела, – согласилась я, – в пещерах. Но сейчас мне кажется, что всё это не по-настоящему.
– Ты, агирись не освободишься от прошлой жизни, пока не выполнишь, то зачем сюда пришла, – улыбнулась бабушка, подтверждая мои самые худшие подозрения. – Ты шла сюда с письмом, его надо отдать сиртю. И тогда ты сможешь варить варенье и штопать носки.
Я насуплено посмотрела на бабушку, и про себя проворчала, что нехорошо подслушивать чужие дурацкие мечты.
– Это говорит твоё тело, – улыбнулась бабушка, – а не твоя улетевшая душа. Тело, оно всегда хочет жить проще.
Ночью мне не спалось. Я вертелась на шкурах, и постоянно оказывалась на полу, у самого очага. На четвереньках заползала на своё меховое лежбище, и снова пыталась заснуть. В состоянии полусна я разговаривала с противным дедом и объясняла ему, что нельзя быть таким противным. Что мог бы и сразу сказать, что ему от меня надо, что он меня ждёт с письмом. Я бы ему сразу отдала – и дело с концом. А не бегала бы по этим пещерам. Не тонула и не переживала б столько ужаса. Давно бы дома была и ходила б на нелюбимую работу.
Утром проснулась разбитая и не отдохнувшая.
– Где искать эту сиртю? – спросила я бабушку вместо доброго утра.
– Надо пить чай, – Люба-эква улыбнулась и подала чашку.
Мы молча пили чай. Люба-эква улыбалась, а я обижалась на неё как могла.
– Одевайся, – поднялась бабушка, – идём искать сиртя.
Пока я допивала чай, потом ворча и вздыхая натягивала на себя малахай и унты, бабушка собрала с собой еды: для нас и Пса. Достала старинного вида ружьё и деловито, сморщив нос, проверила его.
– Дело не простое, – объясняла она сама себе сложные приготовления. – Искать сиртю – искать смерть.
От этого ворчания мне стало совсем не по себе. Я малодушно подумала, что может проще бросить письмо в огонь, и пусть дух огня разбирается со всем этим – богами, сиртю, Ненавистной и демонами. Не бабье это дело.
– Это стонет твоё тело, – вдруг остановилась бабушка и посмотрела на меня. – Тело – оно глупое, агирись. Не слушай его. Твоя лиль улетела, а новая не пришла, поэтому глупое тело агирись решило, что оно главное.
– Тело – просто хочет спокойно жить, безо всяких глупостей, – проворчала я.