Недоговорив, я заснула. Мне снился вредный дед, я ему что-то доказывала и очень на него сердилась. Мы стояли в странном месте: среди маленьких домиков, вокруг было много народа, такого же маленького, как и ватный дед, они были явно недовольны моими непочтительными высказываниями в сторону деда. Я ощущала себя Гулливером.
Внезапно я проснулась. От звука. Странного звука в странном месте. Это было похоже на то, как трубит слон. Я села и потёрла глаза. Ничего не изменилось. Я сидела спиной к камню, мышцы всё так же ныли от целого дня ходьбы на лыжах, спина затекла от неудобной позы. Я встала и посмотрела на море.
Море – изменилось. Внешне спокойное, почти безмятежное, но в само́й глубине происходило движение. Словно кто-то громадный передвигался внутри зеленной толщи воды. В глубине происходило движение, это было видно по завихрениям воды, и слабым воронкам, возникающим на поверхности.
Воздух наполнил трубный, низкий рёв, гигантского животного. Я отступила на вершину сопки, подальше от воды. Прижавшись к камню, я почувствовала земное дрожание. В воде закрутились мощные воронки, и поверхность зелёной воды была вспорота гигантскими маслянисто-желтыми бивнями.
Я с ужасом ждала, когда это чудовище выйдет из воды. Спрятаться было негде. Камень – совсем небольшой. Для такого доисторического монстра он не составит препятствия, и не скроет меня. Сердце колотилось в горле, пот заливал глаза. Вцепившись в камень, я приготовилась.
Бивни двигались над поверхностью воды, ровно, не поднимаясь и не опускаясь. Гигант не показывался на поверхность. Странно. Я привстала на цыпочки, стараясь разглядеть из-за камня происходящее. Бивни достигли уже кромки воды, ещё чуть-чуть и они упрутся в сушу. Вода колыхнулась и бивни, так же легко, как воду вспороли берег. Они двигались по направлению ко мне. Вспаханный ягель поднимался пластами, от бивней отскакивали мелкие камушки, и валились старые, изъеденные временем кости сородичей.
Невидимый мамонт протрубил, в недрах земли, сотрясая её. Замерев на мгновение, поднырнул под камень и пропал. Минуту стояла оглушительная тишина. А потом, в толще воды опять началось движение. Опять появились воронки, бивни распоров зелёную воду стали появляться сразу в нескольких местах – за вожаком шло целое стадо.
Я села на камень, решив, что раз они не выходят на поверхность, то можно насладиться этим зрелищем. Стадо шло за вожаком. Теперь бивни показывались на поверхности моря разной величины – большие, почти такие же, как у вожака и совсем маленькие. Дойдя до кромки воды, они останавливались, трубили, и разрывая ягель на моей сопке, шли дальше. Дойдя до камня, они ныряли в глубину сопки и пропадали. Море постепенно стало спокойным.
Стало тихо. Подождав немного, я встала и прошлась по сопке, размахивая руками, чтобы отогнать сон. От воды шёл ровный зеленоватый свет, и было непонятно день сейчас или ночь. И сколько мне ждать? Люба-эква будет ждать меня двое суток. Как я смогу определить, когда это время пройдёт, чтобы считать свой поход оконченным?
Я осмотрела ещё раз сопку, примеряя, куда я положу письмо, если ко мне никто не выйдет из этих загадочных сиртю. Рядом с камнем, придавлю, чтобы не улетело какой-нибудь костью и всё! Будем считать, что я выполнила своё обещание. Письмо принесла, а то что получатель не захотел его получить, не моя беда. С чистой совестью я вернусь домой, на скучную работу. И забуду все пещеры, смерти и снега. А ещё лучше я перееду, где тепло и нет пещер!
Прикидывая свою будущую жизнь, без пещер, в тёплых краях и до невозможности скучную и предсказуемую, я взяла малахай и засунула руки в карманы, чтобы достать письмо. В руке оказались камушки. Синюшкины камушки. Тёплые и пронзительно синие, как её глаза. Я погладила их пальцем, и поняла, что никогда так не сделаю. Я не перееду жить в тёплые края, я не оставлю письмо здесь, а буду искать этих сиртя до конца жизни, спасая Тюшу, Модераха и нелюбимые пещеры. От понимания этого факта, я разозлилась на себя и заорала:
– Выходите! Сиртя! У меня для вас письмо! Я шла к чёрту на кулички, чтобы принести его вам! Выходите сейчас же!
Я понимала, что никто не выйдет на мои крики, но всё равно расстроилась. Села и заплакала. Камешки Синюшки грели мои пальцы, и я вспомнила, что забыла выполнить наказ Люба-эква. Поздороваться, попросить прощения, что тревожу и положить подарок. Первые два я выполнила хоть и с опозданием, а про подарок забыла.
Я проверила все карманы, стараясь найти что-то подходящее для подарка, но там, кроме письма и камешков Синюшки ничего не было. Высыпав на ладонь, я поделила их пополам.
– Подарки не передаривают, но выхода нет. Делюсь с вами по-братски, – сообщила я невидимым сиртя и высыпала половину на камень.
Ярко-синие камешки Синюшки сверкали на сером валуне. Я погладила их блестящие спинки. Вздохнула, вдруг вспомнив чай с земляничным вареньем, которое Тюша больно уважает, как сказала мне тогда Синюшка. Хмыкнула. Каждый дурак уважает чай с земляничным вареньем. Села, прижалась спиной к валуну, и закрыла глаза. Представляла себе самовар, из которого Тюша меня поил чаем с кусковым сахаром, потом вспоминала его розеточки с вареньем…
– Ну и чего раскричалась? – меня грубо пихнули палкой в бок.
Я приоткрыла глаз и увидела ватного дела, вредный клок ваты, который всю дорогу пристаёт ко мне и ворчит.
– Зван был? – хмуро спросила я спросонок.
– Зван, – также хмуро сказал дед. – Кто сейчас тут кричал «выходите чёртовы сиртя»!
– Я кричала про чёртовы кулички, – недовольно усмехнулась я.
– Вот до чего ж ты вредная. Недаром кошка из тебя чёрная получилась. Поперёшная. И противная.
– Ладно, уже. Захвалили прямо, – я дёрнулась встать, и стукнулась локтем о камень.
– Письмо давай, – проворчал дед и протянул маленькую ладошку.
– Какое письмо? – прищурилась я. – Письмо! – я вдруг поняла, что могла избавиться от этого письма ещё много дней назад. – Письмо! И ты ходил за мной, зудел, как комар над ухом, и не сказал самого главного! – меня от возмущения трясло.
– Я ведь снова уйду, – хмыкнул дед. – Будешь за мной до конца жизни бегать. Давай письмо, устал я, целую ночь за тобой смотрел.
Я достала письмо из малахая и протянула деду. Он, не торопясь, осмотрел его, зачем-то понюхал и распечатал. Прочитал, сложил. Посмотрел на меня.
– Пошли.
Повернулся и пошёл не оглядываясь.
Сиртя
– Пошли, пошли, – проворчала я.
Поднялась, собрала все свои вещи, с сожалением посмотрела на камешки Синюшки, так и оставшиеся лежать без внимания деда на камне. Но, что делать – подарила, не забирать же!
– Пошли, – сказала ещё раз, самой себе и поплелась за дедом.
Он шёл, не оборачиваясь, уверенный, что я плетусь следом. Хотя, зачем я ему? Письмо я отдала, выполнила, наконец, своё дело, и теперь могут быть свободна!
Могу вернуться домой, на свою нелюбимую работу и выращивать герань и штопать носки, которые ещё не связаны! Вот! Вот сколько интересных дел у меня впереди! Зачем же я покорно иду за этим ворчливым дедом?
Я нащупала оставшуюся половину камешек Синюшки в своём кармане. Понятно зачем. Я не могу их бросить. Ни Синюшку с земляничным вареньем, ни Тюшу, ни Модераха.
Модераха было почему-то страшнее всего оставлять у этой Ненавистной. Противная тётка. Самодовольная, наглая соблазнительница тельхинами.
Хотя, хотя я могла бы согласиться жить под безмятежным греческим небом и иметь тельхинов на посылках… и сколько угодно прекрасных сандалий!
О чём я думаю!
Пока мы брели по сопке, я размышляла о своей жизни. Ничего путного я не наразмышлялась. Перспективы были так себе – брести за дедом в неизвестность или развернуться и уйти к Люба-эква.
Мне очень хотелось уйти, но я плелась за дедом. В конце концов, когда я ещё увижу поселения сиртя? Мы спустились с сопки и попали обратно в зиму. Было темно и холодно. Люба-эква, наверняка уже ушла, не дождавшись меня. И вернулась в свой чум. Сидит и разговаривает с духом огня, ест мясо и пьёт чай. И напевает.
Я вздохнула и потеряла деда из виду.
– Эй! – я испугалась. – Ты куда делся?
Дед стоял у небольшого камня и с грустью смотрел на меня.
– Нечего сожалеть об ушедшем, – наставительно сказал дед, зашёл за камень и пропал.
Я поспешила за ним, потому что остаться одной ночью в тундре – гиблое дело.
За камнем оказался небольшой провал, я ещё раз вздохнула и спустилась. Было темно, пахло влажной землёй и мхом. Идти приходилось наклоняясь в три погибели. Интересно, я смогу стать снова кошкой?
Я опустилась на колени и прикоснулась руками к влажной земле. Кошкой! Я хочу стать кошкой! Кошкой!
Тело сопротивлялось.
Кошкой!
Но постепенно стало кошкой.
Интересно, это потому что я сейчас бездушная тварь? По идее, раз мои души разлетелись на все стороны света, я теперь только тело. Ну и немного мозга.
Странно так думать о себе.
Я догнала деда и пошла рядом с ним. Он глянул на меня, усмехнулся и ничего не сказал.
Кошкой было идти гораздо удобнее – не надо нагибаться, не стукаешься головой и не запинаешься. Может и остаться навсегда кошкой?
Постепенно проход увеличился и пару раз вильнув, вывел нас в деревню. Странно, деревня под землёй, а светло как днём. И нет давящего состояния, что над тобой метры земли.
Собирались люди – такого же маленького роста, как и дед. Светловолосые, с очень светлыми, почти прозрачными глазами. Сиртя маленький народ.
На меня показывали пальцами, и правда выглядела я странно. Для кошки большевата, шерсть разноцветными клоками. Но, несмотря на свой странный вид, я решила не превращаться обратно в девку, чтобы не пугать.
Женщины сиртю очень миловидные. Миниатюрные и грациозно сложенные. Мужчины, несмотря на малый рост выглядели внушительно. Охотники и воины.
Не знаю, есть ли с кем им сейчас воевать, но мне бы и не захотелось. Выглядели они взволновано, перешёптывались, то и дело указывая на меня. Чужакам здесь не рады. Это ясно.