– Кошка!
Ничего.
Я с размаху плюхнулась на кучу шкур и стала от злости колотить себя по коленям.
– Да что тебе не спиться-то? – недовольно спросил дедок из-под шкур. – Будешь плохо себя вести, тебя отдадут в качестве подати Мир-Су́снэ-хуму! – напугал меня дедок.
– Это ещё что за страшилище? – не удержалась я.
– Ты всё же неприличная девушка, – вздохнул дедок и вылез из-под шкур, – я спас тебе жизнь. Тебя пока не будут есть, возможно. Если ты будешь вести себя очень хорошо, то может быть совсем не будут есть. А почему? – дедок уставился на меня. – Почему как ты думаешь? Потому что я сказал! – и он гордо посмотрел на меня.
Я сделала над собой усилие и спросила:
– Что ты сказал?
– Я сказал, – дедок только и ждал моего вопроса, – что ты ребёнок сиртя, ну тот кого они крадут для себя. Что ты умелая мастерица, но тебя изгнали из племени за скверный характер и зависть к твоему мастерству, – дедок гордо смотрел на меня. – Надеюсь, я не соврал, – задумчиво произнёс он, – и меня не сожрут за моё враньё. Ну, в одном не соврал точно, – дедок мучился угрызениями совести, – характер у тебя действительно скверный.
Я только хмыкнула на такое гнусное предположение.
– Так вот, ты будешь вести себя хорошо и обучишь хозяйку вышивать. Ну, насколько у неё это получиться. Ведь поэтому Нум-Турум и перестал любить менквов, что они глупые и неумелые. Люди их тоже не любят и бояться. И считают их глупыми чертями. Но они не понимают! – дедок с нежностью посмотрел на спящих чудищ. – Они добрые и любят друг друга.
Вот Урум, он Старшой в этом роду менквов, он имеет семь голов и самый умный в роду. Он обращается Мир-Су́снэ-хум и приносит ему жертвы. Ты вполне сойдёшь на жертву для Мир-Су́снэ-хум, если будешь себя плохо вести, – наставительно закончил дедок и посмотрел на меня.
За то время как я упала в подвал своей квартиры, кем я только не побывала, перечислять устанешь. Но всё равно открываю в себе новые и новые ипостаси. Подумав об этом, я хмыкнула.
– Зря не веришь! – принял на своей счёт моё хмыканье дедок. – Быть жертвенным человеком для Мир-Су́снэ-хум не так весело. Боги хоть и добры к нам, но довольно кровожадны.
– Верю, – согласилась я. – Это я над своей горькой судьбой смеюсь. А кстати, как ты попал к менквам? Ты всё время живёшь у Пож и Урума?
– Меня подарили Пож на свадьбу! – гордо сказал дедок. – Я тогда был ещё безусый юноша. Такой же непослушный, как и ты. Но более умный, – уточнил дедок. – Меня поймали в лесу. Непослушный я был… не слушал отца своего, он говорил не ходить в сторону запретного поля, говорил, что там живут менквы и они воруют людей. Но я решил похвастать перед своей девушкой удалью настоящего охотника.
– Похвастал, – вздохнула я.
– Ну, она ещё не была моей девушкой, я заглядывался на неё, и хотел на празднике Вороны пригласить её.
– Как её звали? – непонятно зачем спросила я.
– Люба-не, – тяжело вздохнул дедок. – Люба-не… сейчас она уже стала Люба-эква, старая женщина. Но я всё равно помню её.
– Люба-эква! – воскликнула я. – Я знаю одну прекрасную женщину Люба-эква! Она общается с духами, живёт в чуме на берегу озера. Она спасла меня, когда я замерзала в снегах!
– У моей Люба-не отец и дед были шаманы. Но боги не дали им мальчиков, продолжить их путь. У них была только Люба-не. Она уже тогда говорила с духами.
– И я была на празднике Вороны! Люба-эква танцевала и звала Ворону в гости. А ещё там была её внучка Эви-не. И было настоящее жертвоприношение оленя и меня напоили кровью, – меня снова передёрнуло от этого воспоминания.
– Внучка Эви-не? – дедок вынырнул из своих воспоминаний. – Правда, её внучку зовут Эви-не?
– Да. Очень красиво – Эви-нэ.
– Люба-не мечтала, что ее дочь будут звать Эви-не, – вздохнул дедок. – Когда ты сбежишь от менквов, найди Люба-эква и спроси про меня. Помнит ли она Ойку? – дедок завозился под шкурами, чтобы я не заметила его слёзы. – Всё, хватит болтать. Спать надо. Ойка, Ойка-пыпырись, так звала меня мать.
Жертвенный человек для Мир-Су́снэ-хум
Утром меня распихала Пож. И знаками позвала к очагу. Там лежало всё для вышивания. Грубо выделанная шкура, костяная игла и нитки. Ну, что-то похожее на нитки, скорее всего, тем же самым, чем меня привязывали за ногу.
Я с сомнением пощупала кожу, и подумала, что вряд ли у меня хватит сил проткнуть её костяной иглой.
Пож внимательно смотрела на меня и потеряв терпение прикрикнула и показала на подушечку сиртя.
Я вздохнула и изобразила лицо строгого учителя. Взяла подушку у Пож, и выбрала там участок вышитый крестиком. Показала Пож, ткнув в рисунок пальцем:
– Крестик, – я строго посмотрела на неё, – поняла, бестолковое чудище? Крестик, – я по слогам произнесла это слово.
– Ресщик, – мотнула головой Пож.
– Ладно, фиг с тобой, пусть будет «ресщик», – согласилась я.
Взяла костяную иглу, вдёрнула суховатую и ломкую жилку. Завязала узел на конце этой странной нити. Всё это проделала медленно, показывая и рассказывая Пож. Я, конечно, могла и не рассказывать всё это, но быть молча один на один с чудищем было страшновато.
Ночь я толком не спала, а всё пыталась превратиться в кошку, но это у меня так и не получилось. Поэтому я была настроена решительно и пребывала в крайне плохом настроении. Видимо, здесь я застряла надолго. И надо искать другой способ побега. Может убедить Пож настряпать пирожки для Люба-эква, а Урума их отнести? А само́й, как хитроумной Машеньке из сказки забраться в корзину с пирожками? По размеру я как раз подойду к корзине менквов.
Ну всё, начинаем вышивать. Я взяла иглу и постаралась проткнуть шкуру. Не получилось. Пока я тужилась и пристраивала иглу ушком, то на землю, то на камень, чтобы продавить ею шкуру, Пож внимательно смотрела на меня. В итоге я от таких усилий взмокла и сломала иглу. За это я получила основательную затрещину от Пож, и она ушла за другой иглой.
Самодельная нитка, хрустнув тоже сломалась. Этак мы не научимся вышивать и меня съедят на завтрак. От Пож я получила ещё затрещину за испорченную нитку. И поняла, что надо переходить к современным способам вышивания. Я взяла моток ниток и тыкая пальцем то на него, то на котёл и пытаясь изобразить слово «жир», попыталась объяснить Пож, что нитки надо сделать эластичными. Все мои старания оказались напрасны, и я поняла, что искусством пантомимы я не владею.
Пож порядком надоело смотреть на мои кривляния и она просто вытряхнула дедка Ойку-пыпырись из-под шкур. Ойка был тоже не в духе, ворчал, что на голодный желудок он забывает все слова, но после выразительного взгляда Пож слова чудесным образом всплыли в его голове.
Я объяснила через толмача, что сырьё для вышивания надо подготовить. Шкура плохо выделана и нитки никуда не годятся.
Дедок закивал головой, и сказал:
– Ты, девка, не совсем пропащая. Правильно говоришь. Я раньше умел выделывать шкуры.
– И почему ты их не научил тогда?
– Ты учишься у своей кошки ловить мышей?
– Нет, – пожала плечами я, – зачем? Я куплю мышеловку. Или, – я тяжело вздохнула, вспомнив, как я боролась с крысом в своей квартире. – Или я куплю толстые доски и заколочу комнату, где живёт крыс. Это, конечно, не поможет, но принесёт много огорчений. И мышей жалко, у них глазки-бусинки и нежное тёплое брюшко, – вспомнив своего Мыша, погибшего из-за Ненавистной я расплакалась.
– Я снова засомневался в твоём уме, – сказал скептически Ойка-пыпырись, – ну, ладно, ладно, – спохватился тут же он, не реви, ну, любишь мышиные животы, люби пожалуйста, только не реви!
Пож с интересом смотрела на нас, а потом ткнула Ойку-пыпырись и потребовала перевода. Выслушав Ойку, покивала головой и странно посмотрела на меня. Услышав такой бред, я бы и сама странно посмотрела на себя.
– Так, ладно, – судорожно вздохнула я, – давай вернёмся к вышивке. Объясни ей, что шкуру надо выделать, чтобы она была мягкая, а не ломалась, нитки, вот эти, – я сомнение посмотрела на хрустящий клубок, – тоже надо обработать, салом, что ли, чтобы они не ломались. Да и иглу бы железную…
– Ну это вряд ли, – усмехнулся Ойка, – кузни у них нет, можно, конечно, выменять у сиртя, но менквы с ними не общаются. Бояться.
– Сиртя против менквов – как мыши! Что их бояться-то?
– Искать сиртю – искать смерть, – строго сказал Ойка-пыпырись.
– Да, – согласилась я, – Люба-эква мне так и сказала и повела к ним.
На этом Пож взревела, как раненый мамонт и встряхнула Ойку за шкирку, чтобы он прекратил болтать со мной и перевёл всё ей.
Ойка покорно перевёл весь наш разговор. Пож разволновалась и опять запричитала:
– Сихирть, сихирть! – бросила нас и выбежала на улицу.
В сарай она вернулась уже вместе с Урумом, что-то доказывая ему и тыкая пальцем в сторону меня.
– Ух как распереживалась, болезная, – хмыкнула я.
– Зря, однако, веселишься, – не поддержал меня дедок.
Потом Урум долго что-то говорил Ойке-пыпырись и смотрел на меня.
– Он, – Ойка мотнул головой на Урума, – хочет, чтобы ты рассказала всю историю сначала. С крысы и досок.
– Это долгая история, – мне не очень хотелось рассказывать всё это Уруму.
– У тебя полно времени, – не согласился Ойка.
– Я хочу есть, – тоже не согласилась я.
– Всё же ты пропащая девка, – вынес приговор Ойка, – не спорь с хозяином, он может съесть твой мозг. Хотя, думаю, хозяйка не станет его есть, или ей запретит Урум, она может получить твой плохой характер.
Урум в возмущении топнул ногой, а Пож согласно закивала и что-то добавила вряд ли лестное для меня.
– Хорошо, – согласилась я, – выбора-то у меня всё равно нет.
Я уселась на пол, сложила ноги в позу лотоса, и заунывным голосом начала рассказ с того места, как я развелась с мужем.
Ойка-пыпырись иногда меня останавливал, чтобы перевести мои слова. Урум и Пож внимательно слушали. На месте, как я собирала вещи и уходила от своего мужа Урум зловеще посмотрел на меня и громко выругался, а потом выразительно посмотрел на Пож.