Дорога петляла, и он надеялся увидеть уходящую бабушку за новым поворотом.
«Да вон же она! Но как быстро идёт! Похоже… убегает».
Бабушка и вправду шла быстро, не оглядывалась. «Зачем она так сделала? Зачем? Зачем не сказала, что собирается оставить меня здесь, среди чужих людей? А может, они в сговоре с бабой Клашей? Так шептались накануне! Неужели они думают, что здесь мне будет лучше, чем в деревне? Я люблю большой камень, люблю нашу реку Кубену, люблю поле, дорогу на реку… мечтаю о рыбалке на зорьке, о костерке на берегу нашей реки. Я вырасту, я помогу бабе Клаше. Зачем меня оставлять? Почему обманывать? Не спросить меня, хорошо ли мне? Почему?..»
Он шёл быстро, вскоре поравнялся с бабушкой.
Она взглянула на него:
– Я шла медленно, знала, что догонишь.
Ему не хотелось ни о чём с ней говорить. Зачем взрослому человеку объяснять, что ребёнок понимает: его предали…
Дорога была длинной. Африкан успокаивался, смотрел на тяжело шагающую рядом бабушку. Думал: «Я маленький, но я мужик, как говорят в деревне, и сил у меня больше, чем у неё, старушки. А ведь повела меня на край света, чтоб показать, что есть другой мир, другая жизнь. Не повели же меня другие, Серёга так даже не хотел брать в престольный праздник в Михайло-Архангельскую церковь. Да, хотела оставить, но она бы обязательно пришла проведать, как я живу здесь. Она не могла не прийти… А сейчас я молчу, обижаю её…»
Бабушка заговорила первой:
– Я небродка[7], всего боюсь, как посмотрят, как скажут, вдруг откажут. Надо было чуток пожить в монастыре, посмотреть, как учат детей. Есть же у них приют. Твой возраст ещё подходит для приюта. Научился бы писать-читать, счёт бы узнал, ремеслу бы обучился. Надо было найти слой[8]. Виновата я, ой, виновата…
Страницы истории
Монастырь выделял средства на строительство памятников Богдану Хмельницкому в Киеве (1871), М. Ю. Лермонтову в Пятигорске (1874), на строительство православных соборов в Ташкенте, Тифлисе (1904), Самарской губернии, пострадавшей от неурожая в 1879 году.
Семигородская земля, а именно Семигородний Успенский монастырь, была начальным периодом жизни послушника Димитрия Брянчанинова (будущего святителя Игнатия). Здесь укрепилось его намерение стать монахом, последовать Воле Божьей, здесь было написано произведение «Плач инока», рассказывающее о скорби монашеской души, горящей любовью к Богу. Семигородний Успенский монастырь был закрыт в 1926 году.
1934 год – последний год, когда служили в церквях.
В деревню они зашли вместе, и он побежал к сараю, где в последнее время жила Сашка, жена Александра. На тропке лежали перья, тряпки, разорванное платье. Что же произошло? Дверь в сарай сорвана с петель, у порога вспоротая перьевая подушка. И всё-таки он зашёл в сарай – никого. Африкан поплёлся по тропке к реке, к большому камню.
На берегу реки, напротив его камня, сидел Василий. Баба Клаша не раз говаривала: «Договорюсь с отставным солдатом Василием, научит тебя читать».
И, видимо, договорилась. Василий увидел мальчика, предложил сесть рядом.
– Что, учиться хочешь? Запоминай: аз, буки, веди, глагол, добро, есть… – Василий прочитал весь алфавит – азбуку. – Что запомнил?
– Аз, буки, веди, глагол, добро.
– Хорошо для первого урока. Ну а теперь пойдём домой. Холодно. Завтра приходи ко мне.
Африкан поспешил к бабе Клаше, обнял её и на одном дыхании назвал пять букв азбуки.
– Хорошо, хорошо, умойся, выпей чайку и спать. Устал, наверное.
Африкан повалился на дощатую кровать, сделанную бабой Клашей, и сразу уснул. Ему снились большой камень, рыбки, много рыбок. Вода в реке была прозрачной, чистой, на дне лежали большие рыбины, нежились на солнышке.
В воскресенье они с бабой Клашей пошли на богомолье в Михайло-Архангельскую церковь.
После обедни в храм пришли желающие жить в богадельне. Примут ли их, зависело от священника, старосты и прихожан. Старушки вышли перед прихожанами, низко поклонились «всему миру» в ноги, высказали свою просьбу. Отказать им было невозможно: все знали их бедность.
Африкан порадовался за михайловскую бабушку: теперь у неё будет крыша над головой, питаться она станет не случайными подаяниями, а главное – ей найдётся дело. Он знал: келейницы оказывали помощь прихожанам из дальних деревень: готовили им пищу.
– Хорошо ей будет здесь, безродной, – начала бабушка Клаша. – Зимой не замёрзнет, келейницы приглашают «на помочь», прихожане заготавливают дрова на год вперёд. Не насидится голодом. Сборы у них бывают три раза в год: на Пасху – яйцами, пирогами, в Петровки – сметаной, яйцами, печёным хлебом, осенью – зерновым хлебом: рожью, овсом, ячменём. Это не нищие. И заметил, наверное, там не одна наша бабушка[9].
Африкану почему-то показалось, что михайловская бабушка поспешила покинуть Семигородний Успенский монастырь, чтобы не пропустить приём в богадельню.
Ему было стыдно, что он тогда обиделся и молчал.
«Всё равно бабушки – это самые лучшие люди, они не кричат, всё у них тихо, серьёзно, по голове погладят, слезу незаметно вытрут, они понимающие… – успокаивал себя Африкан. – Вот и баба Клаша заботится обо мне, поняла, что я очень хочу учиться…» Его раздумья нарушил свист, оглушительный, наглый свист. Он раздался совсем рядом, значит, кто-то за ним шёл, свистнул и трусливо спрятался. Африкан продолжал идти, как шёл, быстро, уверенно. Он ещё издали заметил сгорбленную фигуру отставного солдата Василия.
– Жду, жду тебя, дорогой, давно жду, – начал Василий.
Африкану нравилось, что Василий всё объясняет, хвалит, что он смышлёный, схватывает всё на лету.
Африкан научился читать, писать, оба с Василием сожалели, что книг у них очень мало.
– Ну ничего, скоро мне дадут пенсию, тогда заживём! – мечтательно говорил Василий.
Ждали долго – не дождались.
– Ничего, Африкан, будем трудиться руками.
Василий показал на свою обувь:
– Эти чуни я сшил себе сам.
Африкан, привыкший ходить босиком или в лаптях, удивился:
– Сам?!
– И тебе сошьём. А ещё сошьём тебе брюки.
– А это что? Портки?
– Ну да, правильно понял, только хорошие штаны называют брюками.
Африкану казалось, что это сон, сказка. Когда-то бабушка Клаша рассказывала сказку о скатерти-самобранке, о волшебной рыбке.
Теперь рассказчиком был Василий. Верить или не верить?
Что-то менялось в его жизни, было радостно и страшно: вдруг всё пойдёт по-новому?
А потом он шёл к Василию, и всё было так, как он говорил.
Но вот однажды на том самом месте, где когда-то его оглушили диким свистом, встал посреди дороги Васька-сосед, кривляясь, пробубнил:
– Аз, буки, веди, все девки б…, глагол, добро, еси, хлебца принеси.
Васька улыбался ехидно, кривлялся, дразнил его, Африкана. Значит, подкарауливал, подслушивал, провожал его до избы отставного солдата.
Африкан подпрыгнул (Васька был выше его ростом), размахнулся и со всей силой ударил обидчика в нос. Васька с воплями побежал к отцу.
А ему, Африкану, очень хотелось смыть Васькины сопли с рук, успокоиться: не мог же он, такой взъерошенный, прийти на урок к Василию, жаловаться на постоянные насмешки, оскорбления. Сегодня Васька оскорбил его учителя, дорогого ему человека.
А Василий всё видел. Он встретил Африкана с ковшом в руках:
– Вымоем руки, будем мерить обновку. Давай-ка, дружок, снимай свой мундир.
Африкан послушно стянул своё тряпьё, надел то, что держал в руках Василий.
От волнения даже забыл, как называются хорошие штаны.
А Василий протягивал ему ещё и пиджачок.
– Вроде ладно, не мало и не велико.
– А вот рубашку пока не из чего сшить. Есть друзья у меня в Шилыкове, в Анисимовской. Они пришли раньше со службы, пенсию получают. Помогут.
Первой увидела Африкана жена дяди Александра:
– Ой, какой баской[10], а я и не узнала сразу, думаю, кто-то новый приехал в деревню. Теперь не стыдно и жениться.
– До женитьбы, конечно, ещё долго, а к горюну надо обязательно успеть сходить, пока наряд впору.
И что такое они говорят, Африкан не понимал, просто ему было хорошо и удобно в этой одежде.
А когда возвращался домой, даже хотелось встретиться с Васькой, пройти мимо него, засмеяться, сплюнуть и выругаться.
– Давай-ка займёмся делом, – начал Василий позднее. – Чтение, письмо оставим на зиму, а теперь корьё, веники, дранки на кузовки, чунки[11] для детей. Надо заработать копейку.
Они уходили на целый день в лес, забывая о завтраках-обедах, и, лишь когда попадались грибы, ягоды, понимали, как голодны. Так дожили и до горюна. Пашка, мальчик старше Африкана, его звал уже давно, но Африкан не проявлял интереса.
– Ну, так ты и просидишь свою красавицу, пойдём, пока её не просватали, – будешь жалеть.
Африкан согласился.
В доме бабки Палаши было тепло. Девки шли с прялками, с веретёнами, с шитьём, нитками. Парни несли по ведру воды. Бабка Палаша постоянно пила, говорила, что у неё водянка, останется вода – вымоет пол с утра, от них много грязи. И вот они заходят с Пашкой за шкаф. Стоит скамейка. Бабка на печи, ей всё видно и, наверное, слышно. Пашка спрашивает, какая девка ему нравится.
– Все нравятся, видишь, умылись.
– А больше всех?
Африкан называет первую, которую увидел, когда пришёл:
– Анютка.
Пашка ушёл. Приходит Анютка. Садится на край лавки.
Африкан заметил, что бабка Палаша всё видит, слушает. А что слушать? Они оба молчат. Потом он что-то спросил, Анютка что-то ответила.
Он придвинулся ближе к ней и спросил:
– А что ты ела?
– Постные шти.
– А я – гороховый кисель. Печь сегодня топили?