– Нет, дрова кончились.
– Сейчас я уйду, кого тебе послать?
– Мне никого не надо.
– Хорошо, я пошлю, кого выберу сам.
О чём говорили другие, ни Анютка, ни Африкан не знали.
А рано утром бабка Палаша вышла на крыльцо и стала окликать баб.
– Ой, я что-то скажу тебе. Анютка-то…
– Да ладно тебе, Палаша, как будто сама не была молодой.
А бабка Палаша не унималась, шла к колодцу и, если её не слушали, шла в дом девушки:
– Ой, принесёт твоя девка в подоле. Вчера-то к горюну ходила…
Часто вмешивался хозяин, отец девушки:
– Да ладно, Палашка. Не отпустим на горюн в твою избу, насидишься без дров.
Но бывало, что, наслушавшись страхов, отец запрягал лошадь и ехал свататься подальше от родных мест.
Страницы истории
Ещё в XVIII столетии императрицей Екатериной II была высказана мысль о необходимости создания школ во всех многолюдных селениях, но потребность в образовании в народе ещё не пробуждалась.
Помещики тоже не думали распространять его и открывать для крестьян школы. Мысль императрицы долгое время оставалась без исполнения.
При Александре I был утверждён Устав учебных заведений, который предписывал, что в губернских и уездных городах и селениях каждый приход или два имели приходское училище. Предложено в Вологодской губернии открыть 90 училищ, но это в Кадниковском уезде не осуществлялось. Открывались церковно-приходские школы.
1823 год. Прихожане без воли господ не осмеливались отдавать детей своих, нанимали в складчину наставников и обучали детей чтению-письму по церковнославянской азбуке.
Глава 6Церковно-приходская школа
– Вот что я надумал, – начал Василий, когда пришёл к нему Африкан. – Деньги у нас с тобой лежат давно. А они должны пользу приносить. Давай-ка внесём их за твою учёбу. Не возражаешь?
Африкан ничего не мог понять: какие деньги, какая учёба. Правда, баба Клаша показывала ему завёрнутые в носовой платок монетки:
– Это на твою учёбу. Десять копеек. Берегу.
Но это было так давно! Наверное, у бабушки и нет тех денежек, да и вымахал он теперь, перерос школяров.
– Не зря же мы с тобой драли корьё, рубили сосенки на дранки! Я приберёг всё, что мы с тобой заработали. Пойдёшь в школу.
Наверное, надо было что-то сказать Василию в ответ, но Африкан не мог справиться с волнением. Он присел на лавку, вытянул шею, крепко сжал пальцы и… встал на колени.
– А вот этого не надо! – строго сказал Василий.
В школе Африкану понравилось всё. Он старался выполнять все задания, отвечать на вопросы, садился поближе к учителю, слушал внимательно. Он не замечал длинной дороги домой (шесть километров). Шагал, гордо подняв голову, иногда бежал бегом, чтобы дойти быстрее, рассказать о школе. Не огорчался, когда отрывались подошвы у сапог, стельки у валенок, не чувствовал холода.
В лютые холода можно было остановиться на полпути, в Шилыкове, где жил друг Василия, идти не домой, а поближе, в другую сторону от деревни, в Анисимовскую, к другому его другу. Осенний холодный дождь можно переждать в гумне. На пути из школы у него появились друзья. Они сушили его одежду в овине, угощали сваренной в жаркой печи картошкой.
Во втором классе их стали обучать швейному, сапожному делу, учили работать с деревом. Пропускать занятия не полагалось.
Эти два года учёбы Африкан считал счастливыми годами своей жизни.
Сосед, отец Васьки, долго возмущался, что к десяти копейкам за обучение прибавили ещё пять копеек на пособия. (Не голосовал, когда принимали решение на сходе.) Но позднее всё-таки тоже отправил своего отпрыска в школу. И стал Васька учиться вместе с Африканом, возил его отец зимой в санях, осенью и весной – верхом на лошади. Васька гордо поглядывал на собравшихся у школы и покрикивал на отца:
– Давай гарцуй!
А однажды… отец замешкался. Васька ждал, ругался, но пришлось идти, не ночевать же при церкви, друзей у него не было.
– Куда идём? – на дороге в соседней деревне играли мальчишки.
– Сучий сын не приехал! – давясь от гнева, ответил Васька.
– Кто не приехал?
– Ну, сучий сын, отец мой.
– Повтори! Как-никак он мой родственник.
Васька улыбнулся:
– Собачий сын не приехал!
– Ага, собачий сын – значит, ты собачий внучок. Щенок. Ну что же, пойдём к родственникам.
Ватага окружила Ваську, подошли к высокому дому, где в будке сидел пёс.
Собака завиляла хвостом, обрадовавшись, что её отвяжут, как всегда, возьмут на реку, где можно купаться, играть с мальчишками.
– Так. Давай поздоровайся с родственником.
Васька покраснел, зашмыгал носом:
– Не знаю как.
– Погавкай по-собачьи.
– Гав! Гав!
– Ближе подойди!
Пёс сел, недовольно заурчал. Он привык, чтобы его гладили по голове, говорили ласково и иногда даже давали угощение.
Васька попятился.
– Ну ладно, пойдём умываться. Сопливых не любят в деревне. А идти тебе ещё очень далеко и деревнями.
Подошли к Гузомое. Эта загадочная речка весною всегда удивляла. Она раньше других становилась шумной, широкой. Ни пройти, ни проехать. Старожилы ставили мост. Именно ставили. Потом его убирали, делая отметки, что за чем ставить в другой раз. Дорога шла только тут, через Гузомою. Шумная речка словно чувствовала это, пугала глубиной, быстрым течением, внезапностью разлива. Мост – это приспособление, сделанное быстро: столбы по обоим берегам, на поперечные перекладины положены две широкие доски. Вот и весь мост! Но перила! Гладкие длинные жерди с одной стороны. А если встретятся двое на мосту – как? Да никак! Через Гузомою ходят по одному. Ходят осторожно и дети, и взрослые. А потом речка исчезала. Исчезала вдруг. Оставалась приглаженная бурным течением прошлогодняя высокая трава. Потом вырастала крапива, необычайно зелёная, высокая, а те спасительные две доски становились мостками.
Ватага подошла к Гузомое.
– Ну что? Умывайся!
– Где?
– Как где? В речке. Раздвинь заросли.
Васька следовал советам: раздвинул куст, траву, увидел ручеёк, набрал в ладошки, плеснул в лицо.
– Мойся как следует, внучок собачий!
Васька пытался, как и в первый раз, зачерпнуть воды, но стояла просто коричневая маслянистая жижа с кусочками травы, комочками земли.
– Умывайся!
Через минуту все увидели чумазого Ваську, по грязному лицу текли сопли, оставляя белые бороздки от носа до подбородка.
– Придёшь домой, узнай, как зовут твоего отца, щенок собачий!
Васька шёл и придумывал, что сказать отцу. Он привык обвинять только Афришку, но сейчас его здесь не было. «Скажу: упал в Гузомою, и это всё потому, что ты, сук… – Васька поперхнулся, – что ты, хороший отец, меня не встретил, всё из-за тебя. Не буду ходить в школу».
Он и правда вскоре перестал ходить в школу. Отец его нанял квартиру в соседней деревне, ничего не подозревая, приехал расплачиваться за постой.
– А он не бывает у нас, за что платить будешь?
– Как не бывает? А где же он ночует?
– В артеле, наверно.
Артель – это группа, работающая по найму. Там были и катали, и плотники, и землекопы, и чеботари[12] – «мастера на все руки от скуки», как называли их крестьяне. Они снимали избу, какое-то время жили, а потом уходили. «Ищите ветра в поле», – советовали доверчивым людям. Конечно, их никто не искал, уходили они далеко, дороги лесные, опасные.
«Ладно, – решил отец Васьки Дмитрий Бурков, – бог с ней, со школой. Женить надо».
Девку нашли быстро. Кривая Евстолия жила в соседней деревне. «Отец – справный хозяин, земли много, можно присоединить к нашему полю, две лошади у них, три коровы, – рассуждал сам с собой Дмитрий, – стерпится – слюбится».
Всё получилось, как задумал: кривая Евстолия стала женой Васьки.
Придёт к колодцу, наполнит вёдра и ждёт, когда бабы придут за водой.
– А сам-от вчерась привёз челую голову сахару, – сообщает одной.
– Ну и ладно, чай будете пить, – скажет одна, другая сделает вид, что не слышит ничего.
Евстолия берёт вёдра, по пути поминутно останавливается, чтобы каждому встречному открыть семейную тайну.
В доме Васьки никогда не звучал детский смех, зато стали появляться красивые работницы, правда, ненадолго. Говорили о них разное, а чаще не обращали внимания. Своих забот полно. Василия с Евстолией сторонились, не отпускали своих дочерей служить в доме, ничего не брали в долг.
Окно в доме Бурковых, выходящее на главную улицу, часто было открыто. Высовывался лохматый хозяин и, словно его кто-то спрашивал, громко заявлял:
– Никого у нас нет. Одне сидим, чай пьём.
И хотя чай пили не во всех домах, никто не завидовал. Эту семью не любили.
Африкан научился не замечать причуд соседей.
Глава 7Семья
Африкан взрослел. Он не пошёл по деревням лудить посуду, куда его приглашали. Не стал охотником: он не мог убивать беззащитных зверюшек. Африкан уходил на реку, наблюдал, как работают сплавщики, помогал им. Появились новые друзья.
Потом и сам стал сплавщиком.
– Милый, я ведь не век буду жить. Женись, дорогой. Деток помогу понянчить, – частенько говорила бабушка Клаша.
В другой раз она и девушек называла, которых хотела бы видеть рядом с Африканом. Он шутил, отмалчивался.
Василий был теперь далеко: его пригласили сторожем в «Сплавконтору», не сходишь, не спросишь. Да и признался он однажды:
– Ты не тяни с этим делом. Одному тяжеловато в жизни, не с кем слова молвить, а потом, в старости, кто подаст стакан воды? Выбирай по характеру.
– Как по характеру?
– Покладистую, добрую, скромную, чтобы сердце твоё лежало к ней.
Африкан вступил в брак в двадцать два года, женою его стала крестьянка Александра, дочь местного жителя Моисея.
Имя Александра (Александр) в деревнях Кадниковского уезда, как и вообще на Руси, было распространённым. То ли потому, что это царское имя, то ли потому, что в переводе с греческого означало «защитник, мудрый, смелый, независимый».