Но лошадь отступила назад, дуга накренилась, одрец[15] осел, оглобля больно ударила в грудь. В глазах потемнело…
Осиротело семейство Красильниковых.
Часть IIСельская учительница
Глава 1Последняя ночь в родной деревне
Лето 1937 года. 19 августа – Яблочный Спас, Преображение Господне. В её родной деревне, Попчихе Харовского района Вологодской области, почитали этот праздник. Не ссорились, не скандалили, не занимались тяжёлым трудом. Дома в этот день сидеть было не принято. Гуляли.
Мужчины небольшими группами ходили в гости друг к другу, пили пиво. Конечно, гостеприимный хозяин выставлял на стол «четверушечку», наливал в стопки, но большинство часто к ним не прикасалось совсем. Пили мало, просто разговаривали, могли затянуть длинные песни, часто шуточные. А ещё любили частушки.
– Пить ни к чему, и так весело, сидим вместе, отдыхаем, – говорили мужчины.
Дом их посредине деревни. Большой новый дом. Правда, ещё только стены, коридор, сени. И печи пока нет, не успели сбить.
– Крыша есть! Всё будет! Сделаем!
Деревня в июле пережила страшное стихийное бедствие – пожар.
Стоял жаркий июль, дождя давно не было. Травы, на редкость высокие, были скошены, сено пересохло, требовалась помощь и старых, и молодых. Надо загребать, ворошить сено, а это под силу и детям. Вся деревня была на Чивице, на дальних покосах.
Дома оставались лишь тяжелобольные, малые дети, престарелые.
Деревня вспыхнула мгновенно, ветром разносило горящие доски, брёвна. Ёлки крутились словно в бешеном танце ведьм, их вырывало из земли, и тогда огненный столб припадал к земле, чтобы набрать силу. Огонь не затухал, он передавал свою мощь постройкам, деревьям.
Стихия бушевала. Пылали двадцать два дома, добротные двухэтажные, низенькие и ветхие, пылали хозяйственные постройки.
Представить горе разорённой деревни невозможно. Теперь были все равны: ни обувки, ни одёжки, остались в одних летних платьишках, юбчонках, без ложки и кружки.
А вечером новое испытание: скот возвращался с пастбища. Коровы метались то в одну, то в другую сторону. Привыкшие к ласковым голосам хозяев животные слышали крики, стоны, рыдания. Ужас случившегося охватил всех, скот ревел. Обезумевших животных загоняли в несгоревшие гумна.
Домик многочисленного семейства Красильниковых сгорел, сгорели постройки – всё уничтожено. Замужняя старшая дочь Африкана Лидия приютила всех в новом недостроенном доме.
И вот сейчас младшая из сестёр, Шура, помогает встречать гостей, бегает в дальний огород, где удаётся найти огурцы, посыпает их солью, мятой, «хлопает» между двумя обгоревшими ладками[16], сожалеет, что не нашла укропа. Огурцы получаются вкусными, все нахваливают.
– Красавица девка, – замечает один.
– Огонь девка, – добавляет другой. – Вот бы отец её Африкан любовался. Жаль, не увидел, рано погиб.
Гости поблагодарили, перешли в другой дом. Так было исстари заведено.
А молодые гуляли на улице. Девушки ходили, взявшись за руки, распевали песни.
– Ждём тебя, подруга наша,
Без тебя невесело.
Все пришли из-за реки.
Поскорее выходи!
Шуре пришлось ответить:
– На гулянку не пойду,
Не спляшу с подружками,
Посижу с родными рядом,
Детьми-хохотушками.
Неожиданно появилась другая цепочка – шеренга гуляющих подружек:
– Знаем, знаем, что красива,
Знаем, что красавица,
Без красавицы гуляночка
Не очень нравится.
И снова звучит её ответ:
– На гулянку не пошла
По причине по простой:
Платье всё изорвалося
И обутки никакой.
Ей тоже отвечают:
– Не дадим другого платья
И обутки не дадим.
Выходи же, дорогая,
На гулянку поглядим.
В этот раз на гулянку Шура не пошла. Сестра Лидия одобрила её решение:
– Надо выспаться, успокоиться. Начинается новая жизнь.
Она отвела Шуру в лучшее место в доме – в сенник, на кровать под пологом.
– Здесь тихо, ни мухи, ни комара. Полог ткала наша с тобой бабушка с Мойменги. Ты, наверное, и не слышала о тех далёких местах в Сямженском районе, откуда течёт наша Кубена. Старушка всю дорогу, пятьдесят километров, шла пешком, босиком, сапоги скрепила, перекинула через плечо и шла. Перед нашей деревней обулась: «Зачем зря рвать обутку? Надо беречь! Я привычная. А это тебе приданое – полог. Живите дружно».
Завет старого человека свято выполняли. Семья плотогона Африкана была дружной. Он рано овдовел. Женившись на девушке с далёкой Мойменги, не ошибся: его дети, Катя и Николай, стали для Анны родными. Потом родились Лидия, Фаина, Галина, Миша, Шура, Леонид. Жили трудно, не было земли, но научились помогать друг другу, много работали. А её, Шуру, учили.
– Она смышлёная, настойчивая, – говаривал Африкан, – пусть учится.
Школы поблизости не было. Приходилось жить на частных квартирах далеко от дома, в Усть-Реке в Сям-женском районе. Потом училась в Вологодском педучилище. Не до гулянок. Но, бывая дома, она встречалась со сверстниками, знала все обычаи родной Попчихи, пела и плясала на праздниках. А сколько знала частушек!
В деревне не любили судачить, сплетничать, считали, что обо всём можно рассказать частушками. Никого не обидеть. Деревня большая, ходи и пой. Можешь сплясать. И тоже с частушками. Вот почему праздники ждали, любили их. Нарядов новых часто не было, но частушек! Их сочиняли постоянно, что-то забывалось, что-то обновлялось. Деревня жила.
Пели и мужчины:
Шёл деревней – веселился,
Полюшком – наплакался.
Ты бы с осени сказала,
Я бы и не сватался.
Правда, песни мужчин часто были другими:
– Дайте синюю заплату, —
Просит Вася-коммунист. —
У товарища Афришеньки
Портки изорвались.
«Певца» на другой день увели в сельсовет. Возвратился через десять лет. Петь не перестал. Но теперь он плясал с женщинами «во кружок» и пел про цветочки, что «во поле расцветали», про вербу, которая «распушилась очень рано», «соловейка засвистел».
Кто-то пел и покрепче:
При царе при Николашке
Ели мазаны олашки,
А теперь у Ленина…
(непристойности).
Этого исполнителя видели последний раз в день праздника.
Но это будет позднее, а сейчас Шура вслушивалась в голоса подружек:
Поиграй повеселее,
Нечего печалиться,
В жизни всякое бывает,
Всякое случается.
Вот опять и заиграли,
Вот и забаянили,
Молодое сердце девушек
Без пули ранили.
Я теперече гуляю
С интересным, мальчиком,
Ходит в беленькой рубашечке
Сполубаянчиком.
Я иду. А мне навстречу
Лес зелёный валится,
Елочка за ёлочкой,
Люблю мальчишку с чёлочкой.
Хорошо игрок играет,
Всё на пальчики гляжу.
Сельсовета мальчик нашего,
Деревни не скажу.
Шура узнавала знакомые голоса, огорчалась, что кто-то засиделся в девках, сохранил обиды на тех, кто изменил:
В Карачуново идти,
Там бугры да ямки,
Там ребята – дураки,
Девки – обезьянки.
Ватолово-то деревня
Стоит как городок.
Девки ходят без станушек,
А ребята – без порток.
Была кузница – сгорела,
Весной мельницу снесло.
Полюбила небольшого —
В поле снегом занесло.
И, как обычно, благодарности гармонисту, главному вдохновителю, весельчаку, умельцу:
Гармониста любить —
Надо баско ходить.
Надо пудриться и мазаться,
И брови подводить.
Ой, спасибо гармонисту,
Ой, спасибо много раз.
Одеяло, покрывало,
И жениться много раз.
Деревня большая, протянулась больше чем на километр, а гармошки играют то в том краю, то в этом.
Иногда же их голоса сливаются в единую праздничную мелодию. Неподражаемо! Потом в минуты грусти Шура будет вспоминать эти чарующие звуки, которые заполнили её душу сегодня, вспоминать родной говор, родные лица. Такое не забывается.
Уснуть не удалось.
Глава 2Назначение – Фролы
Утро в деревне началось так рано, что Шуре казалось: в деревне не ложились совсем. Может, это и было так. Молодёжь веселилась долго, а люди постарше готовились к трудовому дню чуть свет. Сгоревшие дома не вернуть – строили новые. По очереди.
Разрешили беспрекословно рубить лес в Семиго-родней пустоши. Возили по четыре бревна на дровнях, а путь немалый, более тридцати вёрст.
Муж сестры Лидии Николай встал ни свет ни заря, накормил лошадь, напоил, подготовил упряжь, дроги.
– Ну, давай сюда поклажу нашей учительницы. Вчера сидели и решили, что надо девчонку отправить как следует на работу, по-человечески, довезти до Усть-Реки. Молодая, красивая, идти надо лесным волоком, шутка сказать: более тридцати километров.