Лидия вынесла деревянный чемоданчик:
– Есть ещё и котомочка.
– Ну, это я сам схожу… за котомочкой. Конечно, негоже: учительница и котомочка. Да ладно. Пусть будет как есть. Пирожка кусочек положила?
– Всё собрала на первое время.
Услышав разговор о себе, Шура выбралась из уютной постели под пологом, вышла на крыльцо.
– Спасибо, Николай, спасибо. Столько со мною хлопот у вас. Столько хлопот!
Щёки пылали румянцем, на глаза навернулись слёзы.
«Какая же она ещё маленькая, наша Шура, не знает жизни», – подумал Николай, а вслух добавил:
– Будем помогать чем можем. Не переживай!
Дорога ей была хорошо знакома. Быстро проехали знакомые деревеньки своего колхоза «Новая деревня», а вот и Алфёровская. В эту деревню вышла замуж сестра Галинка. Ох и любила она своего Шуру! А вот свекровь её не жалует: голытьба. Да, мы голытьба, что и было, всё сгорело, не едали досыта, но в семье нашей всегда был мир, жили дружно. А Галинку свекровь не жалеет. Все дела по дому выполняет сестра: и стирает, и моет, и на колхозную работу ходит, а ведь мальчонка родился. Слабенький мальчонка, может и не выжить, ведь кормить надо вовремя, а какое вовремя, если она ходит на дальние покосы. Семья большая, парни бойкие, ложки супа не оставят. Конечно, Шура у неё не такой, но он тоже работает, не сидит дома, да и Галинка не всё ему говорит.
Шура смахнула набежавшую слезу.
Проехали Михайловское, Оброчное.
Николай заметил грусть Шуры, но молчал, и она ему была благодарна.
Она вспоминала, как на каникулах брела домой по этой дороге. Стельки у подшитых валенок отвалились, кругом вода, ручьи, а она в валенках. А ведь и не снимешь, снег не весь растаял, лёд. Тридцать километров!
За Федосихой Николай заговорил:
– Ты будешь хорошей учительницей, потому что многое пережила, натерпелась. Ты не неженка, всё сама, сама. А мы тебе поможем всегда. Не переживай! В дальнем поле выросла рожь, смелем на мельнице. Оладушки испечёшь, картошки накопаем. Река замёрзнет – привезём.
И грусти как не бывало. Показалась река-красавица Кубена. Правый берег высокий, порос низким кустарником, а на горизонте – деревня. Ряд низких домиков. Чуть повыше крыш – деревья.
– А вот и перевозчик заметил нас! – оживился Николай.
Шура увидела спешащего по склону мужчину.
– Давайте сюда, поближе к реке, здесь сухо, не бойтесь! А мы ждём, очень ждём учительницу, и подвода уже готова. Привыкнет, буду возить прямо по реке до Сумина. А сейчас – бором!
Шура поблагодарила Николая, села в лодку. Ласковые волны бились о её борта, она опустила руку в прохладную воду Кубены. Тихо отчалили.
Николай стоял на берегу, махал рукой, улыбался.
– Отец? – спросил перевозчик.
– Нет. Муж старшей сестры. Отец погиб, когда вёз зерно на мельницу. Сломалась повозка, стал чинить, спешил, лошадь не выпряг, ударило оглоблей.
– А я вот знавал Африкана-плотогона. Не твой отец?
– Да, мой отец был плотогоном. И маму привёз с Мойменги из Сямжи.
– Знал я Африкана, смелый был, ловкий, любили его сплавщики. И под нашей деревней стояли, было дело – образовался большой затор.
За разговорами Шура не заметила, как лодка причалила к другому берегу. Она слушала нового знакомого, отвечала на вопросы, а сама думала о Николае, который по-прежнему стоял на причале, махал ей рукой, поднял большой палец. Как она ему была благодарна!
А из деревни кто-то уже выехал, остановился напротив переправы. Ждал.
– Давайте поклажу! Не спешите. Приехал – не уеду. Поедем бором.
Всё, что происходило на этом берегу, было так неожиданно. Говорили просто, как будто давно знали её.
«Здесь такие же добрые, сердечные люди, – подумала Шура. – А вот ехать на подводе не хочется, пойду следом пешком».
Она сняла простенькие туфельки, связала их, перекинула через плечо, как делали все женщины, когда шли на покос, и пошла босиком. Сухой зернистый песок был твёрдым, щекотал ноги. На дороге Шура заметила муравьёв, они спешили к дому-муравейнику с поклажей.
– Посмотри, какой у них добротный дом! – заговорил сопровождающий её возница ломающимся юношеским голосом.
Она внимательно посмотрела на его открытое улыбающееся молодое лицо, улыбнулась в ответ:
– Да, хороший дом. Высокий. И дождя сегодня не будет.
– А откуда ты… вы… знаете?
– Муравьи ходы-выходы открыли, поклажу в дом несут. Перед дождём всё закрывают.
– Ты… вы… учительница?
– Да, я еду к вам работать.
– А я ещё и не учился почти, всё работал. Пахать умею, с лошадкой управляюсь. А в твою школу пойду! Мне интересно. Давай отдохни, ведь бор не скоро кончится.
Она присела на мягкий ковёр зелёного высокого мха, пахло грибами, хвоей, чем-то ещё несказанно ароматным, лесным, чистым.
– А ещё можешь прилечь на спину, вглядеться в небо.
Она невольно подчинилась его совету, казалось, нельзя пропустить что-то волшебное в этом бору.
Великанши сосны соприкасались своими кружевными вершинами где-то высоко-высоко. Стволы освещались золотыми лучиками солнышка.
– А ещё они плачут…
– Плачут?
– Да, вон та старушка сосна плачет.
Шура всматривалась в могучий ствол, покрытый неровной корой, какими-то чешуйчатыми пластинками, и видела прозрачную смолу. Её-то и назвал подросток слезами.
– А ты и правда очень наблюдательный, добрый. И обязательно должен учиться.
– А поможешь? – он застеснялся. – Поможете? Правда поможете? Я пишу плохо, но математику очень люблю.
Потом, когда она будет обходить деревенские дома, переписывать неучившихся детей, первым в список занесёт его, интересного, умного собеседника. Она будет объяснять великовозрастным школьникам тайны природы, учиться у них понимать этот мир.
– А вот и село! – радостно воскликнул мальчишка. – Приехали!
– Нет, мне в Сумино. Долго ещё ехать?
– Ну ты и смешная! Село и Сумино – одно и то же. Кто-то зовёт село, а кто-то – Сумино, а некоторые даже говорят: село Сумино.
Помолчав, добавил:
– Мне один дедушка даже прочитал из старинной церковной книги: «Первые записи-упоминания о селе Сумино были сделаны в 1627 году». Соседняя деревня Рухлиха тоже упоминается как деревня в 1627 году. А церковь называется Фроловская-Николаевская. Первые упоминания относятся к 1618 году. Может, это был скит, часовня. Такая, какой мы видим её сейчас, она была в 1840 году. В 1877 году освящена. Старожилы помнят семью священника. У них было много детей, и всё девочки. Опрятные были, красивые, дружные, всегда все вместе ходили в лес за морошкой, за клюквой на болото, за грибами. Куда их увезли, никто не знает. Младшую почему-то оставили, она ходила в тряпье, босиком, кормилась подаянием. Из жалости её оставляли ночевать. Ничего не понимала, была просто дурочка. Дом отобрали сразу. В нём теперь школа.
Голос его прервался неожиданно: на дороге стоял председатель.
– Заждались вас, заждались. Милости просим.
Осмотрели школу, посадки, колодец.
Шура почувствовала желание остаться одна, но председатель чётко знал свои обязанности: надо самому проводить учительницу на постоянное местожительство. Пошли в Рухлиху.
Шура оглянулась на школу, невольно залюбовалась высоким шпилем храма.
Всё вроде складывалось хорошо. Здесь, во Фролах, её ждали.
– Будем чаёвничать, – сказала хозяйка. – Чем богата, тем и рада. Не стесняйся. Не скучай. Привыкнешь, понравится.
Глава 3Первая любовь
Начались её трудовые дни. Шура уходила в школу рано, забывала перекусить, работала до вечера. Вымыла окна. Посмотрела на ставший таким любимым знакомый шпиль, на домик служившего когда-то при храме сторожа.
«А почему бы не пригласить его жену помочь? Предложить оформиться уборщицей. У неё есть такое право – она заведующая».
В один из вечеров Шура пошла в маленький дом сторожа. Встретили тепло, расспрашивали про её деревню Попчиху, родных. Жена сторожа с радостью согласилась помогать. Шура всё оформила, как умела, в двух экземплярах. Теперь в её папке «Дело» был приказ номер один. Первый приказ в её жизни.
Вдвоём они расставили парты, повесили доску, рядом поставили счёты, вымыли полы.
– А остальное я сама, – услужливая женщина показала на комнату справа. – Здесь будем угощать детей чаем.
На следующий день к приходу Шуры были намыты коридор, лестница. Во всём был порядок. И она отправилась в деревню переписывать своих будущих учеников. Делала заметки о быте, просила не стесняться рассказать о трудностях. Её приняли сразу. В деревнях слухи расходятся быстро, люди доверчивые.
Теперь у Шуры оставалось время на общение с детьми. Она приглашала их в школу, позволяла посидеть за партой, рассказывала интересные истории, немного почитала вслух. Дети приходили группами, вели за руку своих младших братишек, сестрёнок.
До традиционного августовского учительского совещания она уже состоялась как педагог.
Утром накануне совещания Шура заметила у калитки своего дома молодого человека. Она знала, что живёт он в этой деревне с родителями, что есть у него младший брат. Семья трудолюбивая, люди серьёзные.
– У вас совещание, могу перевезти на ту сторону реки, сократите путь пешком. Оттуда и уехать в район легче. Согласны?
Конечно, она была согласна! Не только не опоздает на совещание, но даже сумеет навестить родных в Попчихе.
Шура спустилась к причалу. Молодой человек подал руку, помог сесть в лодку, она даже не замочила ног. Сильные руки налегли на вёсла. И вот лодка уже на середине реки. Почему-то хотелось плыть долгодолго, любоваться речной гладью, вслушиваться в лёгкий плеск воды.
– Я встречу вас, когда будете возвращаться, перевезу. Обязательно встречу. Лодка у нас своя. Буду ждать.
И он ждал её. И встретил. И так же протянул руку, когда она заходила в лодку. И опять она не замочила ног. И так же его сильные руки красиво легли на вёсла. И так же быстро приплыли к другому берегу. Но теперь ему хотелось плыть долго-долго, любоваться речной гладью, смотреть на неё, Шуру, слушать её голос.