60.
Пораженческие и «голодные» настроения зимой 1941–1942 гг. отмечались даже у сотрудников УНКВД, персональные дела которых разбирались на заседаниях бюро Дзержинского РК ВКП(б). Еще раз подчеркнем, что за исключением высшего руководящего состава Управления, остальные сотрудники НКВД с практически неограниченным рабочим днем не имели существенных преимуществ перед работающими ленинградцами, получая продовольствие по установленным Военным Советом нормам. В связи с этим, в частности, один из чекистов заявил 6 декабря 1941 г., вскоре после празднования Дня конституции, что «лучше 100 грамм хлеба, чем доклад о сталинской конституции. Если с питанием будет также продолжаться, то лучше застрелиться»61. Об аналогичных настроениях в органах милиции сообщал начальник отделения пропаганды и агитации Ленинградской милиции Д. В. Денисевич. 6 января 1942 г. он направил А. А. Кузнецову записку, в которой говорилось о «бездушном» отношении руководителей партийной организации милиции Короткова и Александровича к подчиненным, в результате чего в последние месяцы участились случаи самоубийств, хотя в мирное время этот показатель в Ленинграде был самым низким по всему Советскому Союзу. Несмотря на то, что в результате проведенной проверки многие факты в отношении Короткова и Александровича не подтвердились, проблема самоубийств в рядах милиции осталась62.
Подытоживая сказанное, отметим, что руководители ленинградской партийной организации, прежде всего А. А. Кузнецов и Я. Ф. Капустин при помощи УНКВД, сумели все же сохранить контроль над ситуацией в городе и партией в частности. Органы немецкой разведки неоднократно подчеркивали, что руководство Ленинграда за исключением первой половины сентября 1941 г. твердо контролировало ситуацию в городе. За военные месяцы 1941 г. «ленинградская партийная организация вскрывала и очищала свои ряды от шкурников, трусов, паникеров — всех тех, кто оказался недостоин высокого звания члена партии. Всего было исключено 1540 человек»63.
Тем не менее, приводимые ниже статистические данные, а также имеющаяся информация об изменении настроений как среди рядовых коммунистов, так и работников среднего звена, свидетельствуют о том, что осенью и в зимние месяцы 1941–1942 гг. партийная организация переживала самый тяжелый период в своей истории и фактически находилась на грани исчезновения. Существенно сократилось число членов партии. Если на 1 июля 1941 г. членов и кандидатов ВКП(б) в Ленинграде было 153 531 человек, то 1 января 1942 г. их осталось 74 228, т. е. партийная организация сократилась на 79 303 человека или более чем наполовину. В армию и на флот ушли 57 396 человек, а эвакуировались 22 620 человек64.
Количество принятых в кандидаты и члены ВКП(б) в Ленинграде в течение первых трех месяцев войны было незначительным, а наименьшим приток в партию был в сентябре. Положение в комсомольской организации было более стабильным, о чем свидетельствуют данные таблицы65.
В начале 1942 г. настроения в партии, а также среди среднего звена руководящих работников Ленинграда не многим отличались от предшествующих месяцев.
Как отмечалось в постановлении бюро ГК ВКП(б) от 10 апреля 1942 г. о работе парткомов заводов им. Сталина и им. Орджоникидзе в январе — феврале 1942 г.:
«Некоторые коммунисты забыли о своей авангардной роли в борьбе против трудностей, стали проявлять хвостистские отсталые настроения, нарушать партийную дисциплину, перестали посещать партийные собрания, оторвались от партийных организаций. Более того, некоторые партийные и хозяйственные руководители сами превратились в безмолвных людей, ссылаясь на трудности, физическое ослабление людей, ничего не делали для поднятия духа людей, боеспособности коллектива»66.
В условиях блокады «некоторые комсомольские руководители надломились, потеряли стойкость». Как отмечал секретарь ГК ВКП(б) Я. Ф. Капустин, руководитель Фрунзенского РК ВЛКСМ «ударился в цыганщину» и увлек за собой ряд руководящих работников67. Отдельные ответственные работники не выдерживали нагрузок и пытались уехать из города или уйти на другую работу. Если это не получалось, нередко происходили трагедии. Материалы партийного архива и архива УФСБ свидетельствуют о том, что зимой 1941–1942 гг. произошел рост числа самоубийств среди сотрудников правоохранительных и партийных органов.
Приведем лишь два документа, иллюстрирующих эту тенденцию. В первом из них, датированном 27 января 1942 г., начальник Свердловского райотдела НКВД г. Ленинграда В. Н. Матвеев просил зам. наркома НКВД В. Н. Меркулова откомандировать его «на работу в другое областное управление НКВД СССР», что было одной из «стратегий выживания» в рамках системы НКВД. Во втором документе сообщалось о самоубийстве одного из секретарей Ленинградского горкома партии. Текст рапорта В. Н. Матвеева приводится с минимальными сокращениями и без редакционной правки, дабы у читателя возникло представление об авторе не только на основании содержания документа, но и стиля письма:
«т. Комиссар, прошу Вашего распоряжения об откомандировании, меня на работу в другое областное управление НКВД СССР, по следующим соображениям:
1. Работать люблю столько, сколько нужно и особен. Работу нашу — чекистскую. И, работая не покладая рук и, не жалея своих сил, тем паче в такой период времени, но несмотря на все мое желание, достич хороших успехов в УНКВД ЛО, я не сумел. Я по характеру, нетрус, непаникер и трудностей не боялся, и не боюсь. С начальников отделения все же, я был снят … правда выдвинут в начальники райотдела промышлен. района г. Л-да. Здесь себя зарекомендовал, с хорошей стороны как в РК ВКП(б), так и среди директоров предприятий, деловой контакт был и, есть хороший. Так же имею неплохие результаты по ликвидации разработок, которые заведены с моей санкции, так, как материалы отчета были реализованы до моего прихода в РО НКВД, а остальные материалы эвакуированы из г. Л-да…
21 объекта по району, я совместно с секретарем РК ВКП(б), дополнительно включили 10 объектов. Но при последней бомбежки с вражеских самолетов г. Л-да, был задержан, в подозрении выброски …З., работниками ЭКО УНКВДЛО и санкции КРО УНКВДЛО арестован, но последним после 2-х недельного ареста освобожден, после освобождения получены свидетельские показания о выброске ракет во время ВТ, тем же З. [на]объекте, но на арест санкцию КРО УНКВД ЛО, не дает, а мне за неправильный арест вынесен строгий выговор, не имея взысканий, получить после 3-х с лишним лет руководящей работы в УНКВД ЛО, я переносил для себя отрицательно, и никак не мог себе этого простить.
2. Приняв подчин. мне аппарат РОНКВД, который к стати не привык работать, столько, сколько мы работали в УНКВДЛ до 2–3 ч. утра… пытался заставить работать, но только обострил отношения.
3. Просил бы Вас, т. Комиссар, чтобы сменить мне обстановку, чтобы меня работники не знали и я их, где мог бы я, окунуться в работу, доказать мою энергию, способность, работать столько, сколько нужно.
Я бы, повидимому, смог, подправить и свое здоровье, которое у меня сильно расшатано. Имею: после гриппа и ангины осложнения: на ноге — ревматизм, не сплю по ночам, больное сердце и, почти всегда — гриппозное состояние, к тому же кровотечение десен и, острый колит. Но, несмотря на все эти отрицательные моменты своих болезней я, еще молодой и готов работать и хочу добиться, не худших показателей чем мой брат, не возвративший из боевого задания. Хочу его заменить на чекистской работе… «хотя я и снят с военного учета по болезни», но мог бы работать в тылу и при условии «поддержки здоровья» готов «оправдать доверие»»68.
В. Меркулов направил этот рапорт «лично» начальнику УНКВД ЛО П. Н. Кубаткину и просил разобраться «в чем тут дело».
Второй документ относится к началу февраля 1942 г. и проливает свет на сложность и чрезвычайную напряженность отношений внутри руководства ленинградской парторганизации, результатом которой явилось решение одного из секретарей ГК уйти из жизни. В спецсообщении наркому внутренних дел Л. П. Берии говорилось, что 3 февраля 1942 г. в своей квартире выстрелом из револьвера покончил жизнь самоубийством секретарь горкома партии по транспорту, который оставил предсмертную записку следующего содержания:
«Нервы не выдержали, работал честно день и ночь. Приходится расплачиваться за неспособность руководителей.
Просил Колпакова снять, об этом знал Кузнецов и Капустин. С меня требовали, особенно Капустин, больше ответственности за работу дороги, чем даже с Колпакова.
Транспорт работает преступно плохо, но выправлять его только матом по моему адресу, как это делает Капустин, его не выправишь».
Далее П. Н. Кубаткин без всякого пиетета к местным партийным начальникам сообщает Берии о должностях лиц, упомянутых в записке:
«…Колпаков — Начальник Октябрьской ж.д., Кузнецов и Капустин — секретари Горкома»69.
Впоследствии, осенью 1942 г., при рассмотрении вопроса о практике работы Свердловского РК и стиля руководства секретаря РК А. В. Кассирова А. А. Кузнецов попытался дистанцироваться от секретаря ГК по промышленности Я. Ф. Капустина, представив в сжатом виде тип идеального партийного функционера. По мнению А. А. Кузнецова, «руководитель должен быть принципиальным, преданным партии, требовательным, убежденным в правоте того, что делает, чутким, должен прислушиваться к голосу актива и к низовым работникам. Главный метод руководителя не окрик и грубость, а метод убеждения» (курсив наш — Н. Л.)70.
6. Власть и смысл жертв
В чем же руководство обороной Ленинграда видело смысл борьбы, как себе объясняло смысл тех огромных жертв, которые были принесены населением? Ответы на эти вопросы ленинградские руководители дали еще в феврале 1942 г. Во-первых, по мнению А. А. Кузнецова, «когда целый ряд воинских частей проявляли неустойчивость, именно ленинградцы вселили необходимую уверенность в войска». Во-вторых, сохранилось ядро ленинградской парторганизации и сохранился город как символ революции, неприступности и непоколебимости. Не говоря о массовой смертности в городе (это было очевидно всем ленинградцам), А. А. Кузнецов отметил: