Далее идет уже знакомый по окончательному варианту монолог Удивительного Мужчины по поводу их возможностей получать сведения, но вместо радостной реакции на эти слова перечисленных выше персонажей снова появляется Ящер:
Тут Людоед-Ящер, имея, видимо, целью подстегнуть убогое Генкино воображение, цапнул с блюда самую большую кость и принялся ее грызть с хрустом, треском, чмоканьем и чавканьем, так что всем присутствующим стало нехорошо.
— Ящер, друг мой... — ослабевшим голосом попросил Удивительный Мужчина, и Людоед-Ящер швырнул кость обратно в блюдо со словами:
— Ну ладно, ладно, не буду...
— Благодарю вас, — сказал ему Удивительный Мужчина, с трудом перевел дух и вновь принялся за Генку...
Далее Удивительный Мужчина продолжает уговаривать Генку, утверждая, что Андрей Т. о нем забыл. Во время этого Ящер не унимается, поэтому вновь идет обращение к нему: «Ящер, умоляю вас!» («Ну ладно, ладно...»). А затем в окончательном варианте идет, собственно, уже развязка (недосказанная, обрывающаяся) и краткое окончание, во время которого Андрей Т. дарил пришедшему Генке-Абрикосу свою коллекцию марок. В черновике же и развязка описана полнее, и финал весьма отличается от известного:
— Хватит врать! — взревел он, появляясь из-за железной фермы. Все замерло. Воспользовавшись понятным замешательством в рядах противника, Андрей одной рукой схватил и швырнул вниз бухту просмоленного троса, валявшуюся тут же неподалеку, а другой поднял с натугой и направил на Удивительного мужчину какую-то железную трубу, стоявшую до сих пор мирно у стальной переборки.
— Не двигаться! — громовым голосом потребовал он, переводя черное жерло трубы с одного бандита на другого. — Не шевелиться! Разнесу в клочки!.. Генка, лезь сюда, быстро!
Все окаменели, словно в немой сцене из «Ревизора», замерли в неподвижности даже синие колечки дыма над трубой Удивительного, и только Египетская мумия, очевидно, от безмерного удивления, приподнялась на своем ложе и уставилась на Андрея своими зелеными циферблатами.
Между тем Генка, не теряя ни секунды драгоценного времени, вцепился в трос и полез по нему с ловкостью обезьяны и с ее же скоростью. Мгновение — и вот он уже рядом, вот он уже быстро вытягивает за собою трос, а банда все еще не пришла в себя, еще есть в запасе какое-то время для стремительного (в полном порядке) отступления, но тут в дальнем конце зала появился все тот же вездесущий Конь Кобылыч в виде черного карлика.
Размахивая своим страшным длинноствольным лазером-истребителем, он бежал, лавируя среди бесчисленных стульев, кресел и прочей мебели и уже издали пронзительно вопил:
— А вот я тебя сейчас, сорванца!..
— Разнесу в клочки! — ответил ему Андрей, но прежней убедительности уже не было в его голосе — он и сам это почувствовал. Ситуация стремительно ухудшалась. Банда зашевелилась. Людоед-Ящер ухватил зелеными лапищами блюдо костей и ловко скользнул с ним под стол. Удивительный Мужчина грозно поднял костыли, а Ученый Таракан, сорвав с себя очки, прыгнул прямо на стену и без всякого труда побежал по ней вверх, намереваясь обойти с фланга.
— Правого! — завопила Двугорбая Старуха.
— Левого! — заревел Самый Первый Блин.
— Обеих! — безграмотно, но пронзительно завопил Юноша Попс, ловя Андрея на мушку своего огнедышащего «ронсона».
— А вот я вас сейчас!.. — пронзительно верещал карлик Конь, и ослепительно белая спираль молнии страшно блеснула в черном раструбе его истребителя.
Тогда Андрей изо всех сил поднатужился, обеими руками поднял над головой свою железную, теперь уже бесполезную трубу, и швырнул ее в гущу врагов.
— Бежим! — крикнул он Генке.
И они бросились бежать, вперед и вверх, по железным грохочущим ступенькам в облака спасительного тумана, сквозь который уже проглядывало жаркое, яркое, доброе солнце Земли.
Мама и папа вернулись, когда не было еще и девяти. Вообще-то они намеревались первоначально провести в Грибановской Караулке весь день, но мама, томимая видениями любимого Андрюшеньки, распростертого на ложе фолликулярной ангины, совершенно запилила папу, и они еще затемно двинулись в город на попутных машинах.
Теперь мама уютно позвякивала и постукивала на кухне какими-то кулинарными приспособлениями, по всему дому пахло печеными яблоками и вареньем из мандариновых корок, а запиленный папа посидел некоторое время у ложа ангины, говоря о пустяках, а потом отправился в свою комнату, откуда очень скоро донеслись его проклятья в адрес оболтусов и разгильдяев, которые берут его вещи и никогда не кладут их на место.
Жаркое доброе солнце Земли, очень низкое и затянутое морозным туманом, светило в окно. На ложе ангины было тепло и уютно, хотя горло все еще побаливало и саднило, и Андрею казалось, что горло как бы вспоминает таким образом о бешеном и яростном крике: «Разнесу в клочки!..»
А в полдень пришел наконец и Генка-Абрикос. Он был очень смущен, автодрома с ним не было и смотрел он на Андрея жалкими виноватыми глазами. Многословные и несвязные объяснения его сводились к тому, что вырваться от Кузи не было никакой возможности — надо было чинить там магнитофон, а потом Славка принес новые диски, а потом Кузин папан приготовил шербет, а потом забарахлил автодром, а потом пришла Милка... Ну, разумеется! Андрей давно уже ждал этого признания. Милка. Так бы и сказал с самого начала. Раз уж Милка пришла, значит, все побоку...
Генка еще продолжал бормотать свои малодостоверные объяснения, но Андрей не слушал его. Он протянул руку, взял с табуретки верного Спиридона, щелкнул верньером. Спиридон с готовностью запел.
Голос у него был хрипловат, и повизгивало что-то внутри, и страшная сквозная рана — след спиральной молнии — круглая, с оплавленными краями, так и не затянулась, но верный своему долгу Спиридоша делал все что мог.
Встань пораньше, встань пораньше, встань пораньше,
Когда дворники хлопочут у ворот...7
И хотя было уже за полдень, и никаких дворников у ворот в помине не было, песенка о Веселом Барабанщике казалась, как всегда, вполне уместной, и от нее тихонько и сладко щемило сердце.
Контрольную Андрей Т. давал списать не Милке, а Генке-Абрикосу.
Вместо просмотра «Семнадцати мгновений весны» Андрея Т. ведут не «на именины к бабушке Варе», а «на день рождения к тете Вале, которая постоянно пристает насчет отметок и [как и бабушка Варя — С. Б.] не держит телевизора...»
В середине подъема по пожарной лестнице Андрей Т. думает, не вернуться ли ему назад, но, взбадриваемый песней Спиридона и вспомнив Генку, продолжает подъем. В черновике Андрей о Генке не вспоминает: «Может быть, он даже и сдался бы и повернул вспять, но дорога вниз теперь отнюдь не казалась легче. Было уже все равно — лезть вниз, карабкаться вверх или просто висеть на месте, обвившись вокруг металлических, чуть липких скоб подобно некоему тропическому удаву».
Машина ВЭДРО называет Андрея Т. не «Желающий Пройти», а «Вопрошатель», но и Андрей Т. (правда, в своих мыслях) называет ее поначалу «Думатель-Отгадыватель», а затем, разъярившись: «Думатель-Вытрезвитель, Думатель-Болеутолитель, Решатель-Кдедушкеотправитель, Отгадыватель-Очковтиратель, Решатель-Разъяснитель, Думатель-Многоосебевоображатель».
Третий вопрос, заданный ВЭДРО, — не о гиперболоиде инженера Гарина:
— Третий вопрос формулируется! — как ни в чем не бывало провозгласил Решатель-Отгадыватель. — Загадка: кто утром ходит на четырех ногах, днем на двух, а вечером на трех? На размышление двести сорок секунд. Размышление начинается!
Загадки ему, уныло подумал Андрей. Только загадок мне и не хватало. Терпеть их не могу. «Висит на ложке, свесив ножки... Без рук без ног на бабу скок...» Откуда я могу знать? Утром — на четырех, днем — на двух, а потом — снова количество ног возрастает. Паук какой-нибудь. Утром ему оторвали половину ног, а к вечеру...
Подожди-ка, я ведь про эти ноги где-то читал... Ну да! Утром на четырех — значит, на четвереньках, а вечером на трех — значит, с палочкой... Это же загадка Сфинкса!
Несомненно, Думатель-Отгадыватель выкопал где-то в недрах своей магнитной памяти древнюю загадку, которую легендарный Сфинкс загадывал встречным и поперечным перед тем, как их съесть. А какой-то другой легендарный деятель (Эдип? Эзоп? Или, может быть, Геракл?) эту загадку раскусил и остался несъеденным... По-видимому, это был чертовски головастый Эдип, но, скорее всего, он тоже вычитал разгадку в какой-нибудь древней книжке...
Андрей подождал, пока на экране появится число 10, и сказал негромко:
— Человек.
И угадал!
Несколько по-другому описываются мысли Андрея Т. и первый его вопрос, когда ему было предложено задавать вопросы Думателю-Отгадывателю:
Нет, умными вопросами машину не испугаешь. Это на умные вопросы отвечать нетрудно, а попробуй-ка ответить на глупый! Надо ему подсунуть какой-нибудь дурацкий вопрос. «Куда девается земля, когда в ней дырка?» Хороший вопрос, дурацкий, но ответить на него можно. Значит, недостаточно дурацкий... Тут все дело в том, что правильно поставленный вопрос уже содержит в себе половину ответа, значит?.. Значит, надо попробовать неправильно поставленный... Неправильно поставленный... Неправильно...
И Андрей выпалил наугад:
— Почему у насекомых десять ног?
Перед следующим вопросом Андрей Т. опять вспоминает родственников: «Вот на чем я его поймаю: на парадоксе. Ура! Спасибо, папа, что рассказал мне про парадоксы. Спасибо старшему брату-студенту, который обожал меня парадоксировать».
Во время просмотра огромного количества кляссеров с марками Андрей Т. вдруг замечает, что Спиридон стоит «на самом далеком шкафу в самом темном углу», и его осеняет: «Генка!» В черновике о Генке опять-таки напоминает Андрею Т. Спиридон: