Он помолчал, играя вилкой.
— Конечно, «Хиус» еще очень несовершенен. Но ведь нужно! Нужно, Алеша! Сейчас это единственное средство освоить Венеру. Вот и летим. Подумай, миллиарды тонн радиоактивных материалов, когда мы дрожим над каждой тонной! И прямо под ногами. Какая находка для государства! А время не терпит...
Алексей Петрович ласково глядел на товарища. Левка, видимо, все еще считает, что он боится. Да разве дело в страхе? Самое главное — суметь сделать то, чего от него ждут. А это еще не совсем ясно. Но, надо думать, станет ясно в ближайшее время. От вина на душе стало легко и тепло, ощущение риска и опасности притупилось. Лева Вальцев, старый друг, которого он выручил в Черных Песках, ручался за него. И раз он идет на такое дело, как может позволить себе отстать капитан Громыко?
Он встал и прошелся по комнате. У пианино задержался, снова поглядел на фотографию.
— Ну, хорошо. Хватит о «Хиусе», о «красных кольцах». Кто это, если не секрет?
— Нет, какой же секрет, — нехотя сказал Вальцев. — Маша Бирская. Сашкина сестра.
— А-а...
— Мы были женаты, потом она ушла. Да, слушай, как у тебя дела?
— Дела?
— Ну да, с этой твоей... алма-атинской красавицей.
Алексей Петрович сразу поскучнел.
— Так себе, — грустно сказал он. — Встречаемся, когда приезжаю.
— Ага, встречаетесь, когда ты приезжаешь. Ну и что?
— Что? И ничего.
— Ты ей делал предложение?
— Делал.
— И она отказала?
— Нет. Сказала, что подумает.
— Давно она это сказала?
— Да... скоро уже год.
— Дурак ты, Леша, как я погляжу.
Алексей Петрович обреченно вздохнул. Вальцев с откровенной насмешкой смотрел на него.
— Нет, вы подумайте! — сказал он. — Человеку тридцать пять лет. Заслуженный командир. Не пьет... Во всяком случае, не напивается. Влюблен в красивую незамужнюю женщину и встречается с ней уже десять лет...
— Семь.
— Пускай будет семь. На седьмой год делает ей предложение... Сколько лет ты собирался сделать ей предложение?
— Шесть лет.
— Да... Наконец делает ей предложение. Заметьте, она терпеливо ждала целых шесть лет, эта несчастная женщина.
— Ну, ладно, хватит.
— После этого, когда она из скромности или из маленькой мести сказала, что подумает, он ждет еще год...
— Хватит, говорю!
— Правда, Алешка, ты самый положительный дурак, каких...
— Ну? — Алексей Петрович схватил с дивана валик и поднял над головой.
— Молчу, молчу... Садись, пожалуйста, Алексей Петрович, сделай милость. Если уж говорить серьезно, то ты сам виноват. Я ее хорошо не знаю, видел всего два... нет, три раза, а ты знаком семь лет. Но ведь твой способ знакомства похож на издевательство. Ты ее и не обнял, наверное, ни разу. Что она о тебе подумает? Но, кажется, она славная женщина. Тебе просто везет.
— Куда уж мне с моим-то рылом... — уныло сказал Алексей Петрович.
Вальцев хлопнул его по спине.
— Не горюй. Вернешься домой — герой! — у тебя и уверенности больше будет, все сразу уладится.
— А вдруг за это время...
— Господи! За семь лет ведь ничего не случилось, верно?
Алексею Петровичу было страшно приятно, что друг Лева успокаивает его и так уверенно говорит о его будущем. Он повеселел, схватил Леву за шею и одним движением пригнул до пола.
— Ох, и силен же, чертяка! — морщась от боли, проговорил Вальцев. — Вот за это самое вас, офицеров, девушки и любят.
Алексей Петрович рассмеялся.
— Брось скромничать. Да зажги-ка, брат, свет, и давай еще чего-нибудь выпьем.
— Не вредно, не вредно, милостивый государь!
Комната ярко осветилась, за окнами стало совсем темно.
Вальцев опустил шторы.
— Светло и уютно, — хихикнул он, потирая руки. — Чего желаешь?
— Налей сухого, если есть.
— Как не быть, дорогой? Изволь, вот цинандали. Пойдет?
— Еще как!
Они сели рядом на диван с бокалами в руках.
— Знаешь, Лева, расскажи-ка ты мне об этих ребятах.
— О каких?
— О наших. О нашей команде. Кто они такие и что собой представляют? Тебе они нравятся?
Вальцев задумчиво отхлебнул вина, затем поставил бокал на стол.
— О наших ребятах, значит... Мне-то они очень нравятся. Подбор людей в эту экспедицию до удивления хороший. Только Строгова, командира, я знаю плохо.
— А остальные, значит...
— Хорошие, я же тебе говорю. Орлы!
— И этот «пижон»?
— Какой пижон?
— Бирский.
— С чего ты взял, что он пижон?
Алексей Петрович сделал неопределенный жест.
— Так мне кажется.
— Ладно, начнем с Бирского. Ты на него не сердись. Он хороший парень и, когда вы поработаете вместе, станет твоим лучшим другом.
— Сомневаюсь.
— Твое дело. Только когда я впервые пришел в Управление, он меня третировал еще хуже. Понимаешь, у него бзик: всякий, кто приходит «со стороны», то есть не имел высокой чести крутиться в шаровых камерах и сидеть месяцами в маске в азотной атмосфере — это все глупости8, которые проделывают со слушателями Института подготовки, — так вот, тот, кто не прошел через это, для работы в пространстве, по его мнению, не годится. А потом мы с ним очень подружились во время экспедиции на Марс. Он, конечно, немного неврастеник. Но что в нем характерно, так это полное отсутствие инстинкта самосохранения. Он смел, как наполеоновский гвардеец, вернее, как Рикки-Тикки-Тави. И вместе с тем очень добрый и отзывчивый парень.
— Положим, — пробормотал Алексей Петрович, поднимаясь, чтобы налить себе вина.
— Вот тебе и «положим». В общем, не пройдет и месяца, как вы перестанете глядеть друг на друга волком... или я не знаю тебя и его. Здесь, понимаешь, вот еще что. Вначале в экспедицию намечали Савушкина, его большого приятеля. А потом назначили вдруг тебя.
— Ага...
— Но это обойдется.
— Ладно, посмотрим. А что Гриша?
— Гришка Ершов? У нас его называют «небожителем». Если ему дать волю, он вообще не будет возвращаться на Землю. Для него существует только пространство и приборы в кабине. И еще Верочка Званцева — ты ее не знаешь. У нас есть несколько таких — отравленных на всю жизнь.
— А ты?
— Я? Нет, я — другой. И таких, как я, большинство, и ты, вероятнее всего, будешь таким же. Мы «тоскуем по голубому небу». Есть такой вид психического расстройства — «тоска по голубому небу». Я своими глазами видел, как прославленные межпланетники, вернувшись на Землю после длительного рейса, плакали и хохотали в истерике и прыгали, как молодые козлята, выйдя из звездолета. А вот Гриша — не такой. У него все это наоборот. Хороший милый человек, между прочим. Страшно любит старых друзей, с остальными держится просто приветливо. Большой друг Крутикова, хотя люди они совершенно разные. Бывают же чудеса, скажи на милость!
— А что Крутиков?
— Да ты его с первого взгляда видишь. Как на ладони. Прекрасный семьянин, во время рейсов очень тоскует по жене и детям и втихомолку проклинает свою профессию, но жить без нее тоже не может. И вот тебе пара, всегда летают вместе: «небожитель» Гриша и Санчо Панса Крутиков. «Этот камушек я повезу Лёлечке. Какое странное растение! Жалко, что его не видит мой Мишка. Он бы его обязательно нарисовал». Говорят, когда-то над ним очень смеялись. Но однажды... В общем, милый и, главное, верный человек. Гений добросовестности, идеальный штурман. Ну вот, кажется, все. Доволен?
— Доволен. У тебя все они очень милые, добрые и... и отзывчивые.
— Да ведь так оно и есть, дорогуша! Давай по последней, что ли? Содвинем их разом... будь здоров.
Они выпили и с удовольствием посмотрели друг на друга.
— Хорошо...
— Хорошо, брат Алеха!
— Вперед?
— Вперед, Алеха!
— «Как аргонавты в старину...» Да, кстати, что это за стихи? Знакомые, но откуда, чьи — хоть убей, не помню.
Вальцев рассмеялся.
— Это эпиграф9 к какому-то рассказу Лондона. А у наших межпланетников, особенно у старых, это нечто вроде девиза. Кто первый ввел его в обиход, сейчас уже неизвестно.
— Как-то подходит он к вашему делу, верно?
— Верно. Трус и подлец так не скажет:
Как аргонавты в старину,
Покинув отчий дом,
Поплыли мы, тирам-та-там,
За золотым руном.
Курение тоже, конечно, не поощрялось. В окончательном варианте Дауге сообщает Быкову, что в походе ему курить будет запрещено. Штурман Крутиков возит с собой трубочку, но не курит. И не хочется. А вот первоначальные представления о возможности курения в космической экспедиции были несколько иные. Причем все это подавалось ненавязчиво, парой слов, как некое привычное действо, о котором вроде бы и упоминать не стоит...
Курят в «Хиусе»:
— Сто пятьдесят. Кто больше? — Вальцев взял из портсигара Строгова папиросу и стал разминать ее трясущимися пальцами. — Честное слово, я чувствую, как в меня врезаются протоны.
<...> На Михаила Ивановича напала икота, и он, морщась, выколотил трубку.
<...> — Проще? — Строгов закурил. — Не думаю, что это так просто.
<...> Пространство доносило до «Хиуса» радиосигналы с Земли, но не пропускало его радиосигналы. Строгов неустанно расхаживал по рубке. Бирский сидел неподвижно с закрытыми глазами. Возле Вальцева в пустом коробке росла кучка изжеванных окурков. Алексей Петрович рассеянно ломал на мелкие кусочки обгорелые спички.
<...> Звездолет сильно качнуло.
— Начинается? — Михаил Иванович осмотрелся, достал трубочку и принялся набивать ее. — Как все это непохоже на прежние рейсы, правда, Саша? Проваливаемся черт-те знает куда...
<...> Алексей Петрович торопливо оделся, достал из чемодана спецкостюм и облачился в него. Все уже собрались в кают-компании и стояли вокруг стола с откинутыми на спину спектролитовыми колпаками, молча поглядывая друг на друга. Строгов и Вальцев курили, Михаил Иванович сосал пустую трубочку.