Черновики повести «Стажеры» имеют мало отличий от окончательного опубликованного варианта, но при сравнении их видно, как тщательно правилась рукопись стилистически. О стилистических изменениях чуть ниже, а пока рассмотрим другие отличия.
Придумывая новые специальности для людей будущего, Стругацкие поначалу употребляют эти термины с заглавной буквы. Так было с «Десантниками», так будет с «Прогрессорами», так в «Стажерах» происходит с термином «Следопыты». Вообще же будущее Авторы не стремились изобразить уж слишком фантастично, и если они могли еще заменить привычное «рулевое колесо» на «рулевую дугу» (как у самолета) в автомобиле Гриши Быкова, то, опробовав название «Вязьминский завод пластконструкций», Стругацкие заменяют его на более привычное «Вязьминский завод металлоконструкций».
Труднее Авторам приходится с описанием увлечений людей будущего. Планетологи на Кольце «не понимают» неореалистическую живопись — это уже в опубликованном варианте. В рукописи они не понимали живопись абстрактную, но Стругацкие вовремя заметили, что не понимать ее — это прошлый век. С предпочтениями в литературе, конечно, полегче — можно ведь наряду с выдуманным великим писателем будущего Строговым любить читать и книги, написанные давно. Поначалу в списке предпочтений планетологов рядом со Строговым стоит Олдингтон, но, вероятно, как раз во время завершения работы над текстом Стругацкие впервые прочли и полюбили творчество Грэма Грина, поэтому в рукописях и в издании «Мира приключений» (об этом издании — чуть ниже) планетологи любят читать Олдингтона и Строгова, а во всех последующих изданиях — Грэма Грина и Строгова.
И еще об именах собственных. Среди названий типов фотонных ракет («Хиус», «Джон Браун») в некоторых вариантах рукописей и изданий вместо «Янцзы» стоит «Эдокко» — это из того же длинного списка изменений из-за ухудшения отношений между СССР и КНР.
Наиболее интересные, как мне кажется, изменения при работе с черновыми вариантами текста произошли с некоторыми образами героев повести. Увлекшись описанием, как повлияли произошедшие события на Юру, Стругацкие забывают о «взрослении» другого «стажера на службе у будущего» — Жилина. В рукописи он более похож на Юру, чем на старших членов экипажа, и в критических ситуациях ведет себя более эмоционально. К примеру, так он во время охоты на пиявок не пускает Юру в пещеру, куда ушел Юрковский:
— Слушай, Юрка, прости, но тебе туда нельзя, — сказал Жилин просительно. Юра молча рвался. Жилин тряхнул его и сказал: — Тебе нельзя, и мне из-за тебя нельзя.
Он оглянулся на пещеру, там глухо забухали выстрелы.
— Эх! — с досадой сказал Жилин и даже стукнул прикладом о землю.
И на информацию о предстоящем полете к Трансплутону он реагирует по-другому:
Трансплутон, подумал он. Это здорово. Это будет отличный рейс. Надо сейчас же позвонить Сережке, пусть порадуется. А может быть, не обрадуется? Нет, обрадуется. Таким вещам надо радоваться. А маме скажу, что улечу на Марс. К Марсу она уже привыкла.
Авторы спохватываются и переписывают образ Жилина, где он предстает более умудренным, спокойным и ответственным.
Соответственно изменяется и судьба самого героя — он решает оставить космос и заняться Землею.
Образ Юры тоже не вписывается в объявленный возраст — двадцать лет, и Авторы делают Юру восемнадцатилетним.
Пожалуй, наибольшим изменениям в процессе работы над рукописью подвергся образ Юрковского, что яснее всего можно видеть по неоднократной переделке (пять вариантов) главы «Диона. На четвереньках». Ниже приводится первый вариант главы, дополненный в скобках более поздними вариантами.
Директора обсерватории на Дионе Юрковский знал давно, еще в те времена, когда тот был аспирантом Института планетологии и планетографии. Владислав Кимович Шершень слушал тогда у Юрковского курс «Планеты-гиганты». Юрковский его помнил и любил. Владислав Кимович вышел встречать Юрковского прямо в кессон, едва в кессоне установилось нормальное давление. Юрковский вылез из скафандра, и они крепко пожали друг другу руки.
— Не ожидал, не ожидал, — говорил Владислав Кимович, ведя Юрковского под локоток к своему кабинету. Он был уж не тот. Не было больше стройного черноволосого парня, всегда загорелого и немного сумрачного. Владислав Кимович был бледен, он облысел, располнел и много улыбался. — Не ожидал, не ожидал, — повторял он с удовольствием. — Как же это вы к нам надумали, Владимир Сергеевич? И никто нам не сообщил...
В кабинете он усадил Юрковского в единственное кресло, а сам сел за свой стол, небрежно отодвинув в сторону кипу фотокорректуры. Юрковский благожелательно озирался, кивал головой. Кабинет был гол, очень скромен и невелик. Да и сам Славка производил впечатление человека на месте. На нем был несколько потертый комбинезон с подвернутыми рукавами, но полное лицо было тщательно выбрито, а жиденькая полуседая прядь на макушке аккуратно причесана.
— А вы постарели, Слава, — сказал Юрковский с сожалением. — И... э-э... фигура не та. Ведь вы спортсмен были, Слава.
— Шесть лет здесь почти безвыездно, Владимир Сергеевич, — сказал Шершень. — Тяжесть здесь в пятьдесят раз меньше, чем на Планете, эспандерами изнурять себя, как наша молодежь делает, не могу за недостатком времени, да и сердце пошаливает, вот и толстею. Да и к чему мне стройность, Владимир Сергеевич, посудите сами. Жене все равно, какой я, девушек ради худеть — темперамент не тот, и положение не позволяет.
Они посмеялись.
— А вы, Владимир Сергеевич, изменились мало.
— Да, — сказал Юрковский. — Волос поменьше, ума побольше.
— Что нового в Институте? — спросил Шершень. — Как идут дела у Габдула Кадыровича? Очень, очень ждем результатов.
— Габдул застрял, — сказал Юрковский. — Получил несколько... э-э... парадоксальных выводов и теперь не знает, что делать. Ходит, держась за голову. Аспирантов своих загонял. У него там сла-авные ребята растут.
— Это хорошо, — сказал Шершень. — Я рад, что он застрял. Мы вот понемножечку продвигаемся в том же направлении. Догнать и перегнать Габдула Кадыровича!
— Догоняйте, Слава, догоняйте, — сказал Юрковский. — Только вот я слыхал, что от вас Мюллер на Тефию ушел. Если вы таких сотрудников будете упускать, не догоните вы Габдула, Слава.
Шершень усмехнулся.
— Догоним, Владимир Сергеевич, — сказал он. — Подумаешь, Мюллер. Мюллером больше, Мюллером меньше... Беда не в этом, Владимир Сергеевич. Снабжение плохое, вот что нас по-настоящему задерживает. Мазеры приходится своими руками изготавливать. Как в прошлом веке, Владимир Сергеевич. Я уже не говорю о струйных усилителях. Эта проклятая, извечная проблема снабжения! У меня от нее все волосы повылезали.
— Так вот значит, почему ушел Мюллер, — рассеянно сказал Юрковский. — Действительно, он все время работает на мазерах.
Шершень внимательно на него посмотрел.
— В наше время все работают на мазерах, — сказал он. — А в Институте этого никак не могут понять. Кто там сейчас в координационном отделе? Все еще Баркан?
— Да, — сказал Юрковский.
— Оно и видно.
— Нет, Баркан хороший работник. Но сейчас открыты пять новых обсерваторий в пространстве. И всем нужны мазеры.
— Ну так, товарищи, — сказал Шершень, — надо же планировать все-таки по-человечески. Обсерваторий стало больше, а аппаратуры не прибавилось? Нельзя же так.
— Ладно, — весело сказал Юрковский, — ваше... э-э... неудовольствие, Слава, я непременно передам Баркану. Вы и представления не имеете, Слава, как вам повезло, что вы... э-э... жалуетесь именно мне. — Шершень удивленно поднял брови. — Вы жалуетесь, Слава, непосредственно генеральному инспектору МУКСа.
Шершень вздернул голову.
— Ах... вот как? — медленно сказал он. — Вот не ожидал! — Он вдруг опять заулыбался. — Так это же прекрасно, Владимир Сергеевич, — сказал он. — Я вам сейчас поднесу такой рулон жалоб... Вы ведь, кажется, на грузовике прилетели? Очень кстати. — Он засмеялся. — Двадцать тонн жалоб. Могу больше.
Они еще раз посмеялись.
— Послушайте... э-э... Слава, — сказал Юрковский. — Мы очень довольны работой обсерватории. Работаете... э-э... хорошо. Но вот некоторое недоумение вызывает тот факт, что у вас... э-э... Вы понимаете, Слава, вот за последний год у вас закончено двадцать работ. И среди них ни одной самостоятельной. Шершень и Аверин, Шершень и Свирский, Шершень, Кравец и Шатрова... Возникает вопрос — а где просто Кравец и Шатрова? Где просто Свирский? То есть создается впечатление, что вы ведете свою молодежь на помочах. Как это у вас получается?
Шершень развел руками.
— В самую точку, Владимир Сергеевич, — сказал он. — Вопрос совершенно законный. Но как на него ответить — не представляю. И выглядит это подозрительно, я бы сказал, мерзко выглядит, я уж тут несколько раз пытался отказываться от соавторства — знаете, просто чтобы лицо спасти. И представьте себе, ребята не разрешают. И я их понимаю. Вот Толя Кравец. — Он положил руку на фотокорректуру. — Великолепный наблюдатель. Мастер прецизионных измерений. Инженер чудесный. Но, — он снова развел руками, — недостаточно опыта у него, что ли... Огромный, интереснейший наблюдательный материал — и практически полная неспособность провести квалифицированный анализ результатов. Вы понимаете, Владимир Сергеевич, я же ученый, мне до боли жалко этот пропадающий материал, а опубликовывать это в сыром виде, чтобы выводы делал Габдул Кадырович, тоже, знаете ли, — с какой стати? Не выдерживает ретивое, сажусь, начинаю интерпретировать сам. Ну... у мальчика же самолюбие... Так и появляется — Шершень и Кравец.
— М-да, — сказал Юрковский. — Это бывает. Да, Анатолий Кравец. Кажется, я его... э-э... припоминаю. Такой крепыш. Очень вежливый. Да-да, помню. Очень, помню, был старательный студент. Э... да. Знаете, Слава, расскажите мне, пожалуйста, о ваших сотрудниках. Я уже всех их перезабыл.
— Ну что ж, — сказал Шершень. — Это не трудно. Нас здесь всего восемь человек. Ну, Дитца и Оленеву мы исключим, это инженер-контролеры. Славные, умелые ребята, ни одной аварии за три года. Обо мне говорить тоже не будем, итого у нас остается пять собственно астрономов. Ну, Аверин. Астрофизик. Обещает стать очень ценным работником